Я, Смерть...

"Корпорация — это содружество живых и мёртвых."

Отто Герхард Эксле.

***Никогда посреди нигде***

Фигура, чьи контуры и пределы не может обозреть ни один глаз, даже божественный, и никто не хочет обозревать, ведь фигура может обратить на него внимание, сидит в мареве сумрачной тишины и перебирает в ладони что-то похожее на перловые зёрна или неровные жемчужины в ореоле мягкого серого света, как будто выискивая одно из них, наименее ущербное. Те, что были признаны неподходящими, просыпаются сквозь пальцы вниз и истаивают в падении в бесконечность, некоторые ненадолго задерживаются в пальцах, после чего в пространстве раздаётся "НЕТ" и зерно снова проваливается вниз, а неостановимый перебор возобновляется дальше. "НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ." - раздаётся с размеренностью и бесстрастием метронома.

"ДА." Одно зёрнышко, на вид и форму такое же, и как мириады предыдущих, поднимается повыше, удерживаемое волей и вниманием неведомого счетовода, слегка вращаясь вокруг незримой оси, затем окружающее расслаивается под выдохом-приказом "ИДИ", и непримечательная сероватая жемчужинка, словно пуля, улетает в бесконечность.

"НЕТ. НЕТ. НЕТ. НЕТ." - двигаются неутомимые пальцы...

***Где-то в бесконечности Мироздания***

- Копай, Пузырь, не телись! - две смутные тени копошатся в земле, деревянные лопаты, лишь окованные по кромке скверным дешёвым железом с тупым стуком вклиниваются в сыпучую серую землю, чуть подальше возвышается столбиком ещё одна фигура, нервно озираясь вокруг наподобие тощего филина, из-под драного плаща пробиваются тусклые лучики света, бросаемые огоньком, плящущим в масляном светильнике с глиняной крышкой.

- Да копаю я, копаю, будь оно проклято, это кладбище! Накой мы вообще на него попёрлись, плохое это место, говорил ведь...

- А где ты ещё трупешник спрячешь, чтоб ни одна собака искать не сунулась, умник? А то, что кладбище проклятое, так ить понимать надо - святой Игнаций проклинал, не хрен собачий, против нежити, значит, чуешь?

- Сдох твой Игнаций давным-давно, ему-то уже всё едино, а мы здесь...

- Не скули, Пузырь, уши вянут, ты прямо не ночной брат, а свинопас с выселков какой-то... Двести лет тут ни один мертвяк не вставал, давно всё вымерло, все надгробия разбили даже, копай давай!

Неведомые осквернители могил продолжают копаться в земле, сдавленно сопя и шурша осыпающейся землёй, сухая трава, старые корни и камешки с хрустом, нехотя поддаются усилиям плохих лопат и таких же плохих гробокопателей.

- Плохое место, ох, плохое... - начинает снова зудеть невидимый в темноте Пузырь. - Тут даже птицы не гнездятся.

- Слушай, Пузырь, закрой пасть, иначе я тебе так двину, что ты сам будешь сидеть тут заместо птицы и высиживать свои яйца, причём отдельно! - сдавленно рычит второй, перехватывая лопату с намёком на замах.

- Да понял, понял... - съёживается, как проколотый, и начинает мельче, но шустрее орудовать в неглубокой могиле такой же невидимый в темноте Пузырь.

Спустя некоторое время звук лопаты сменяется с хруста земли на высокий стук обо что-то твёрдое.

- Эй, Голован, посвети чуток! - оживает главный в двойке копателей, и, пока Пузырь шумно переводит дыхание, стоявший ранее столбиком фонарщик пригибается и соскальзывает вниз, попутно отводя плащ от пляшущего огонька. Тусклый жёлтый свет нехотя освещает провал в земле, где на самом дне смутно белеют старые кости и такой же старый череп пялится в небытие своими забитыми землёй глазницами.

Тот, кого назвали Голованом, поднимает череп, и старая могильная земля начинает с шорохом высыпаться из своего мёртвого прибежища, отчего кажется, что череп почти неслышно смеётся, но Голован без малейшего трепета трогает его длинными худыми пальцами. - Древние кости, пустые. Труп в яму, скелет сверху, я прикрою, работайте.

Двойка молча вычерпывает рассыпавшийся скелет наружу, стаскивая на его место свежего мертвеца и начиная присыпать его землёй, позволяя затем третьему разложить сверху небрежное подобие целого скелета, и затем снова засыпая получившийся натюрморт землёй. Безмолвный худыш ставит светильник на получившийся небрежный холмик и кладет поверх свежей земли обе ладони, начиная что-то неразборчиво бормотать, подёргивая лицом в такт наговору и силой воли удерживая то и дело инстинктивно пытающиеся оторваться от могилы пальцы - тело разумнее своего хозяина...

Спустя неполную минуту он поднимается с земли, подхватывая на лету свой светец и, ни говоря ни слова, уходит вниз, в темноту склона, двое копателей так же молча идут за ним - не первый раз, чай, учёные уже...

В тишине, изредка запинаясь о валяющиеся под ногами камни, но так же сохраняя полное молчание, троица подходит к чахлой рощице, где тихо, с мешками на мордах, перетаптываются черные силуэты мулов. Из травы бесшумно поднимается человеческий силуэт, всей своей фигурой изображая безмолвный вопросительный знак, на что Голован показывает скрещённые пальцы, на что оставленный "на стрёме" очередной ночной брат всем телом изображает невероятное облегчение, убирая арбалет, чей приклад и дуги старательно зачернены, за спину, и начинает распутывать свой гужевой транспорт, остальные занимаются тем же, стремясь поскорее убраться поближе к свету трактира, подогретому вину и бренчанию монет.

Некоторое время спустя.

Обычный придорожный трактир, которых несчитанное множество разбросано по всем землям бывшего Вармского конкордата, чей двор на короткое время впустил троицу обычных дорожных бродяг, припорошенных пылью и усталостью - стоптанные сапоги, драные плащи, заплатанные кафтаны, войлочные шляпы, надвинутые на самые брови. Оружие - да какое оружие у черни? Дубинки, ножи на поясе, пояса с пряжкой-тарелкой, да может, в рукаве да за голенищами сапог что-то припрятано. Грязные и опасные, как чумные крысы, и столь же бесполезные в любое другое время, кроме времени великих бедствий и великих перемен. Вышибала под навесом высокого крыльца, выглядящий чуточку культурнее и благожелательнее их - пост обязывает! - смерил троицу взглядом, мысленно прикинув количество металла, как заточенного, так и мягкого и звенящего, глядя поверх голов, вполголоса процедил: "Здесь не шалить, честной народ не смущать, ежели что - раки в затоне нонеча крупные уродились, к пиву как раз."

Только Пузырь попробовал открыть рот, как тут же получил тычок в бок от своего спутника и увял, а Голован, отвечая на все слова разом, сказал: "Мы не будем." - и тихо зашёл в дверь. Двое оставшихся спустились вниз и отошли к углу трактира, откуда сквозь приоткрытые окна выплёскивалась отнюдь не пьяная похвальба, треск разбиваемых голов и пивных кружек, перемежаемый визгом подавальщиц, как можно было бы подумать, а тихий неразборчивый людской говор, чуть тянуло дымком от большого зального очага и ароматом простых, но сытных кушаний, впрочем, для заезжего привереды повар мог вполне бы изобразить и что-нибудь эдакое - были бы денежки! Пузырь было заканючил снова, из под его шляпы неразборчиво понесло: "Сволочи, бу-бу-бу, честному люду хода нету, гу-гу-гу, фунфырь налимоненый, до-до-до", но получил в пузо от безымянного ещё раз и увял окончательно.

Спустя десяток минут глухо шлёпнула подбитая войлоком дверь, и из трактира вышли двое - один уже известный Голован, и второй, слегка иронично и мечтательно щурящийся в потёмки - синий бархатный колет, пояс с серебряным шитьём, высокие синие же сапоги всадника, впрочем, в такой темноте кажущиеся чёрными, рубашка отбелённого льна, с витой гардой и камнем в навершии кинжал на подвязках - этот неизвестный господин выглядел полновесно и респектабельно, пожалуй, впору мастеру какой-нибудь уважаемой гильдии вроде конезаводчиков или бронников, или не менее солидному бюргеру, владельцу двух-трёх лавок в столице какого-нибудь маркизата, в-общем, это был человек другого уровня, совершенно отличный от того отребья, с которым его свела судьба, и при этом совершенно их не боящийся. Вся ночная компания свернула за угол и исчезла из поля зрения вышибалы, отнюдь, впрочем, не обеспокоившегося этим фактом - свою службу он знает, а от лишнего любопытства жизнь отучила его давным-давно.

Дойдя до середины стены трактира, смутно высившейся над головой с рассеянном свете со двора да неплотно прикрытом окне на втором этаже, щёголь остановился, одеревенел лицом и бросил:

- Рассказывайте.

- Так мы ж... Того... Спроворили, как оно было - пыром в сердце, чучело в мешок да закорками тудой, на ухорон, стал-быть... Ухорон скопали, трупешник на дно да сверхова остяк старый кинули да заклинаниемумом прошлись тово-этово, стал быть, ищейки ежели чаво и надыбают, так токо кости старые да и то отстанут, уж больно там погано, аж душу крутит...

- Нашли чего? Не мнитесь, ну?

- Так... Серебришка чуть да медяков горсть.

- Пфф, в кабаке пропейте. Бумаги или иное что?

- Не было, обшарили всего, и под одеждой тож.

- Гербовые вещи не тронули? А то смотрите...

- Как можно! Ни кинжал, ни цепь, ни даже кошелёк - чай, не дурные поди, маркие-то короной брать...

- Кольцо?

- Так ить, как сговорено. Во, подсвети!

Голован молча протягивает руку, не разжимая кулак, сквозь неплотно сдвинутые пальцы начинает литься чистый и какой-то острый свет, как будто от полной злой луны, воющей над пустошами Нижнего мира...

- Вижу, молодцы... Так, головёнки поднимите - видите, гвоздь в стене, и на нём два кошеля? Оплата, как и уговаривались - в одном золотые, в другом серебряные. Кому сколько - сами решите, от кольца по пути избавитесь без лишних глаз, да в городе лучше лишний раз не светитесь. Меня здесь не было, вас здесь не было, есть дурные мысли - с разбега головой о стену и подумайте ещё разок, ага? Нужные будете - сам вас найду. Хиляйте сквозно, вороные...

Почтенный господин спокойно вышел из потёмков и вернулся обратно в зал, видимо, воздать почести поросёнку с кашей и вину с пряностями, а также приятной беседе с такими же солидными господами о видах на урожай, ценах на шерсть и слухах из дворцовых спален, а троица... Троица осталась в ночной тьме. Пахло мочой, полынью и почему-то черникой, окно надо головой тихо захлопнулось, оставив работников ножа и топора в окончательной темноте, не шумел ветер, не чирикали в траве сверчки, тишина укутала землю влажным и ватным одеялом... Стараясь не встречаться друг с другом взглядами, как оплёванные, молча забрали кошели и так же молча ушли со двора. Проводив их взглядом, вышибала презрительно сплюнул с крыльца, хрустнул шеей и вздохнул - предстояло проторчать на крыльце ещё час, прежде чем можно будет сменить с тем, что стоит внутри зала.

Некоторое время спустя.

Четвёрка прежних ночных скитальцев сидит на берегу речки, скорее, сильно заболотившегося ручья, поросшего ивняком и мелким чахлым осинником, отлично укрывающим их от взглядов с ближней дороги, да и кто будет ездить среди болот в такую ночь? Понурые фигуры сидят и смотрят в ямку, где горит маленький костерок, над которым готовится запеть вода в котле. Шуршит осадивший все берега рогоз, лениво всквакивают в темноте лягушки, позванивают крутящиеся над бурдюками с кровью комары, некоторые из них уже опалили крылья над жаром костра и упали вниз в его вечно голодную пасть, тихо шелестят листья над головой.

Зябко кутаясь в свои плащи, они молчат и смотрят смирно, как будто боятся привлечь внимание того, что рыщет вокруг в темноте, несмотря на то, что любой прожил на городском дне не один год, отвык бояться крови и своей, и чужой, и знает, что и ребёнок, и старик умирают одинаково, просто ребёнка легче закопать.

- Давайте поедим, наконец! - прорывает наконец почему-то не Пузыря, уставшего от угнетающей тишины, а Голована, пытающегося звуком голоса заглушить надвигающееся ощущение напрасно сделанной бессильной и бесполезной подлости. - Я колбасы купил, жареной! И сала копчёного - на похлёбку! И овощей тушёных горшок, и хлеба ещё утреннего, и зелени, и сыра, и винца баклажку! И денежки сейчас поделим!

Как будто сбросив оцепенение, люди начинают чуть живее двигаться и обсуждать славное дельце, которое они обстряпали и которым можно будет потом похвалиться перед другими ночными братьями, без деталей, естественно, потому что они фартовые бродяги, а не гнутые фуцины, как некоторые, и куда они потратят звонкие кружочки. На нытьё Пузыря, что монеты, мол, потёртые и не так красиво блестят, ему отвешивают подзатыльник и снисходительно советуют за монетой королевской чеканки сходить прямо в Багряную Башню, чтоб, значит, дознавателей не утруждать, а по этим ходовым их ни одна собака не отследит, и вообще - кончай ныть, скотина, и режь репу помельче! А ты мешай, чтоб не пригорело, и вообще - давай вино сюда, у меня оно целее будет, хо-хо!

Спустя час, впервые за день поев горячего, полирнув сверху красным вином, кисловатым и вяжущим, но не помоями какими-нибудь, поделив добычу, находившись и намахавшись за этот суетный день, убийцы расползались поокруг угасающего костра, привычно кутаясь в свои тряпки и прилаживаясь поверх набросанных на землю охапок веток да наломанного сухого рогоза, когда костёр испустил последнюю струйку дыма и угас окончательно, и на лагерь опустилась могильная тишина.