Я тебя похороню

— …и будет тело убийцы висеть в петле, пока вся плоть не сойдет с его костей, и будут кости его сожжены и развеяны по ветру, чтобы не нашел он покоя в жизни иной за злые свои деяния. И того, кто попытается предать тело убийцы земле, настигнет та же участь, — монотонно зачитал жрец.

Эшер смотрел на Эйвери, а Эйвери – на Эшера. Вообще, все смотрели на Эшера — площадь была набита битком — но только взгляд Эйвери обжигал кожу, кипятил кровь и ускорял сердцебиение. Лица вокруг нее смазывались и сливались друг с другом в единое бледное пятно, и от этого черты Эйвери становились еще четче, карие глаза, тонкие губы, гордые брови, прямой крупный нос – все такое знакомое, такое родное, и вместе с этим уже отдаляющееся, расплывающееся, покрывающееся налетом инакости. На самом деле Эйвери оставалась на месте – это он, Эшер, отдалялся, погружался в туман безжизнья. Еще немного — и оборвется их зрительный контакт, а вместе с этим и его последняя связь с живым миром.

Он бы не жалел, что уходит, если бы не пришлось оставлять Эйвери одну.

— Приговоренный, последнее слово, — сказал жрец.

Эшер смотрел на Эйвери, а Эйвери — на Эшера.

— Я не делал этого, — сказал он. — Я его не убивал.

По толпе пробежал шепоток. Глаза Эйвери неестественно блестели.

— Это все? — спросил жрец.

Эшер хотел сказать что-то еще. “Не плачь по мне, Эйвери”, или что-то в этом роде. Но слова комом застряли в пересохшем горле, да и не помогло бы. Она все равно будет плакать, мучиться, может, сделает что-то глупое и ненужное. Но на это он никак не мог повлиять, как бы ему ни хотелось. Поэтому он просто мотнул головой.

Краем глаза он видел, как жрец кивнул палачу за его спиной.

Потом из-под него выбили табуретку, и мир заметался перед глазами, сердце взорвалось паникой, горло сдавила боль, и он, наверное, дергался и сучил ногами, как все висельники на казнях, куда он приходил глазеть ребенком, но он уже этого не осознавал. В шее что-то хрустнуло, и все вокруг потемнело.

***

Эйвери смотрела на Эшера, пока он не перестал дергаться, тщетно пытаясь нашарить опору, пока его лицо не посинело, а глаза не остекленели и закатились так, что было видно лишь белки. Возможно, она еще и кричала — она не помнила точно, но горло потом саднило. Придя в себя, она обнаружила, что рухнула коленями прямо в грязь, перепачкав подол. Хоть народу на площади набилось так, что не продохнуть, вокруг нее все равно образовалось свободное пространство. Кто-то смотрел жалостливо, кто-то брезгливо, но никто не рисковал подойти. Боялись.

Эйвери вытерла слезы с лица грязной ладонью, встала с колен и, пошатываясь, побрела прочь с площади. Люди перед ней расступались, словно ветви священной рощи перед говорящим с землей. Вот только она никогда не удостоится такой чести: деревья хорошо чуяли связь с безжизньем.

Дома было пусто, тихо и зябко, хотя на улице припекало. Эйвери сбросила поршни, стянула с головы косынку. На лоб упала слипшаяся прядь, и тут же перед ее взором снова возник обмякший в петле Эшер, его неестественно откинутая голова, а вокруг нее — золотой ореол: его ярко-рыжие волосы, подсвечиваемые со спины солнцем. Такие же рыжие, как у нее.

Эйвери подошла к печи, трясущимися руками отодвинула заслонку, зачерпнула в ладони холодного пепла и высыпала себе на голову. Он сразу пристал к промокшим от пота волосам, и на плечи осыпалось совсем немного. Эйвери зачерпнула еще, принялась втирать. Подтянула наверх прядь со лба. и обратно она упала уже посеревшей.

Так-то лучше.

Ладони тоже посерели. Эйвери вытерла их об юбку. Платью все равно конец. Не то чтобы это имело значение. Не то чтобы сейчас вообще что-то имело значение.

Поэтому она улеглась прямо на отцовскую кровать, которую лишь три дня назад перестилала. Всего за три дня ее жизнь — да, блеклая, слегка мятая, местами неряшливо заштопанная, но целая – разошлась по швам, расползлась на лоскуты, до неузнаваемости измазалась в грязи и крови. Такое не отстираешь и не залатаешь, только на тряпки или вообще выбросить.

Эйвери одолел истеричный, икающий смех. Он иссушал горло и выжимал из глаз слезы, пока в теле, казалось, совсем не осталось влаги, а в рот будто насыпали песка. Надо попить, подумала она и попыталась встать с кровати, но от резкого движения у нее так закружилась голова, что она без сил рухнула обратно. Ну да, она же в последние два дня совсем не спала и почти не ела.

В какой-то момент она забылась беспокойным, тяжелым сном, а когда проснулась, уже точно знала, что будет делать дальше.

Эйвери не знала точно, сколько она проспала, но на улице было уже темно и безлюдно. Ей того и надо было. Она аккуратно встала, на ощупь добралась до кувшина с водой и в несколько больших глотков осушила его. Выудила из ларя одубевший кусок хлеба и сгрызла, хоть аппетита и не было – ей понадобятся силы. Обулась, подвязала косынкой волосы (что это за песок в них? …а, точно, пепел), выскользнула за дверь и тихо ее прикрыла.

До площади она дошла дворами, пробираясь по кустам и прячась за заборами. Никто ее не заметил, и даже собака Бракхов не залаяла на ее, лишь приподняла голову, понюхала воздух и опустила ее обратно. Это одновременно обнадеживало и настораживало. Эйвери раньше ни разу не удавалось пройти мимо Бракхов так, чтобы эта проклятая псина на нее не залаяла.

Наконец она добралась до площади. В тусклом свете луны едва можно было различить очертания виселицы, и казалось, будто тело Эшера парит над землей. Эйвери подавила болезненный спазм в горле. Вокруг никого не было видно, но расслабляться было нельзя. Пропажу тела обнаружат с первыми лучами солнца, а летние ночи короткие.

Эйвери, пригнувшись, побежала через площадь. Воздух был горячим и неподвижным, и в привычный запах ночи вплетался тонкий сладковатый привкус гниения. Чем ближе к виселице, тем сильнее он становился, забивался в ноздри, выжимал из глаз слезы и пытался вытолкнуть обратно скудный ужин. Эйвери начала дышать через рот, и вскоре в нем стало сухо и горько, но хотя бы больше не тошнило.

Она поднялась на помост. Тело Эшера чуть покачнулось, словно приветствуя ее, хотя ветра не было. Прекрати, жестко сказала она себе. Это помост трясся, пока ты на него поднималась.

Эйвери задрала голову. Надо было обрезать веревку. Сама до нее она, конечно, не достанет, но можно вскарабкаться по опоре, оседлать перекладину и там ее отрезать. Добывать инструмент было не нужно — она всегда носила с собой отцовский засапожник (вопреки названию, не в сапоге, а на петлице внутри жилетки). Пожалуй, это была единственная полезная привычка, которую она от него переняла.

Она принялась карабкаться. Руки соскальзывали со столба, обрастая занозами, юбка путалась меж ногами, не давая сжать столб коленями. Эйвери боялась, что ее пыхтение разбудит всех жителей соседних домов, но когда она наконец оседлала перекладину и перевела дух, вокруг никого не было.

Ну или она просто пока их не замечала.

Веревка оказалась толще, чем виделось снизу, и Эйвери пилила ее так долго, что, казалось, на горизонте вот-вот забрезжит заря, и тогда она точно не успеет осуществить задуманное. Наконец последнее волокно поддалось, и тело с глухим стуком рухнуло на помост. Виселица заходила ходуном, чуть не сбросив Эйвери. Вот сейчас точно весь город разбудила, подумала она, едва дыша и вцепившись в перекладину до белизны в костяшках.

Никто не пришел. Было так тихо, что по коже бежали мурашки. Не слышно ни пьяных голосов у таверны на соседней улице, ни собачьего лая, ни детского плача. Будто вся жизнь в одно мгновение остановилась – специально для Эйвери.

Она сунула нож обратно в жилетку и сползла по столбу на помост. Присела рядом с телом, которое еще сегодня утром было Эшером. Хорошо, что он упал лицом вниз – взгляда в его мертвые глаза она бы не выдержала.

Оставалось самое сложное – дотащить его до леска за городом. Идти всего ничего, но только не с трупом на плечах. Эйвери не была слабачкой, регулярно тягала коромысла с полными ведрами домой от колодца, но все же два ведра воды сравниться со взрослым мужчиной, даже таким тощим, как Эшер, не могли.

Эйвери просунула руки в подмышки трупа, приподняла его и поволокла по помосту. Эшер оказался тяжелее, чем она думала. И откуда такая тяжесть, он же кожа да кости, на мгновение задумалась она, но тут же стряхнула эту мысль. Его макушка тыкалась ей в колени, а волосы чуть ли не подметали землю. Ужин опять начал проситься наружу.

Кое-как она стащила тело вниз по лесенке на помост и поволокла по площади. Оно оставляло в пыли отчетливый широкий след. Плечи и поясница Эйвери начали ныть.

На полпути через площадь она со сдавленным стоном разжала руки, и Эшер упал к ее ногам. Спина разогнулась не сразу и в процессе яро протестовала. Нет, так не пойдет. Эйвери в жизни не сумеет собственноручно дотащить Эшера до леса. Нужно было что-то придумать.

Думалось недолго. Проблему перемещения тяжелых предметов уже давно решили до нее. Надо было только раздобыть инструмент. В центре обитали жители позажиточнее, у них наверняка должно что-то найтись.

— Я скоро вернусь, — прошептала Эйвери, погладила Эшера по волосам и побежала к домам.

Во дворе Джоулов, как всегда, все было вылизано дочиста, а весь скарб надежно спрятан в сарае, запертом на замок размером больше кулака Эйвери. Здесь ловить было нечего.

У Келей тележка была, это Эйвери точно знала – Эшер у них подрабатывал. Отпереть калитку легко можно было изнутри, а перелезть через забор Эйвери не составило труда. Но когда она подтянулась на руках и глянула поверх забора, то увидела в окнах свет и двигающиеся туда-сюда за занавесками тени. Женский голос что-то рявкнул, затем раздался грохот, как будто что-то тяжелое упало на пол. Эйвери разжала руки и плюхнулась на землю по внешнюю сторону забора. Когда мамаша Кель строила домочадцев, не стоило попадаться ей под руку, а тем более пытаться у нее что-то стащить.

А вот во дворе Риселей ей повезло. Света в окнах не было, из дома не раздавалось ни звука, а их большую злющую собаку недавно порвали волки, и новую они еще не завели. Ну а кошки на поленнице бояться было нечего.

Тележка нашлась в темноте под навесом. Эйвери взялась за оглобли, аккуратно потянула. Тележка пошла тихо да гладко, видать, недавно смазывали колеса. Легко проскакала вслед за Эйвери по грядкам, помяв по пути всю ботву. Калитка запиралась изнутри на один лишь крючок. Эйвери вывела тележку на улицу и аккуратно прикрыла за собой калитку. Авось никто не заметит, что не заперто, чтобы всякие во двор не полезли.

Когда она уже подхватила оглобли и собралась идти, по забору мимо нее прошествовала кошка с поленницы. Она села на угловой столбик и сидела там, пока Эйвери не завернула за угол. Только потом она вспомнила, почему от одного взгляда на кошку по спине шли мурашки: в желтых глазах не отражался свет. Совсем.

Эшер лежал там же, где она его оставила. Куда бы он делся, горько усмехнулась Эйвери. Подложила камень под колесо, чтоб тележка никуда не уехала, и принялась втаскивать на нее тело. Тяжелое и мягкое, и холодная кожа мнется под пальцами и будто вот-вот прорвется. Эшер был легкий, быстрый, жилистый, угловатый, по-ослиному упрямый. Стоило вырвать стержень, как плоть смягчилась, расплылась, как тесто по столу.

Тело в тележку целиком не влезло, ступни волочились по земле. Но с этим уже можно было работать. Эйвери оглянулась, прислушалась: вокруг по-прежнему ни души, ни звука, и даже мамашу Кель отсюда не слышно. Она взялась за оглобли и потащила телегу за собой.

Площадь находилась прямо в центре селения, и до леска можно было добраться, только свернув за окраиной с главной дороги на тропу, что шла мимо кладбища. Дома вдоль главной дороги шли сплошняком, забор к забору, и Эйвери казалось, что из каждого темного окна за ней наблюдают. Ждут, пока она дотащит тело до леска, а затем пойдут за ней и поймают прямо на месте преступления. Глупые мысли, конечно. Все уже спали, и тело рядового убийцы обычно никого не интересовало настолько, чтобы целую ночь за ним следить.

Когда она добралась до поворота на кладбище, руки и ноги уже изрядно ныли. Ох, она же следующие несколько дней не разогнется. А еще могилу копать… Надо, кстати, лопату с кладбища прихватить. Не руками же рыть.

Эйвери оставила тележку за оградой и прошла сквозь незапертую калитку. Запирать ее не было нужды – красть у покойных ни один здравомыслящий человек не станет. А нездравомыслящий сам потом за это поплатится.

В сарайчике, где обычно хранились инструменты, лопаты она не нашла. Видимо, гробовщик оставил ее у самой свежей могилы. Сердце у Эйвери упало. Искать ее она жутко не хотела.

И все же пошла вдоль рядов могильных камней, приглядываясь к датам, высматривая следы свежей земли. Идти пришлось практически через все кладбище. Свежая могила в последнем ряду темным пятном выделялась среди травы. Вместо камня воткнули простую доску, на которой наскребли имя и дату. Так хоронили самых бедных, чьи родственники и друзья не могли заплатить за камень и гравировку.

И все же его похоронили. Предали земле, обеспечили душе покой. Душе, которая покоя не заслуживала. И уж точно заслуживала его меньше, чем Эшер. И тем не менее, вот его могила, а труп Эшера, не будь Эйвери, так и болтался бы в петле.

Рядом, как она и предполагала, лежала лопата. Эйвери подняла ее, потыкала ею в твердую сухую землю. Будь у нее больше времени, она бы раскопала эту могилу, отволокла труп в лес и оставила гнить под палящим солнцем. Но у нее не было времени.

И все же она позволила себе маленькую месть: с размаха пнула ногой доску с именем. Совершенно неожиданно для нее, доска с треском переломилась пополам. Нога, однако, легко не отделалась, и несколько минут Эйвери, подвывая, сидела на земле и ждала, пока боль стихнет. Тем не менее, от вида разломанной доски в груди теплилось злорадное удовлетворение.

Когда боль немного прошла, Эйвери похромала обратно. Положила лопату в тележку к Эшеру и потащила ее дальше. Совсем немного осталось, вон уже лесок видно.

В леске идти стало значительно труднее. Кусты приходилось обходить, а когда это было невозможно, сквозь них проламываться, оставляя на ветках ошметки платья. Переступить через протянувшиеся по земле толстые корни было легко, а вот перетащить через них тележку уже гораздо сложнее. Над головой каркали вороны, от чего у Эйвери шли мурашки по коже. Поэтому далеко она забредать не стала: остановилась на первой же поляне.

Здесь земля, прикрытая почти смыкающимися над головой кронами, не так затвердела, как в полях, и копать было немного легче. Но совсем немного. Через пару минут работы Эйвери решила, что традиционные четыре локтя вглубь не так уж и необходимы, и вполне можно ограничиться двумя… или даже полутора. Главное, чтобы падальщики труп не выкопали, а для этого и локтя хватит.

Ночь все не кончалась, хотя Эйвери все сильнее казалось, что уже должно было светать. Возможно, бессонные ночи нарушили ее внутренний ритм. В любом случае, надо было поторопиться. К рассвету ей уже надо быть дома, в чистой одежде, причесанной и умытой. Она ведь будет главной подозреваемой в краже тела.

Она быстро отбросила идею копать могилу в рост Эшера – так она тут до полудня провозится. Проще сделать ее немного шире, чтобы можно было уложить тело с подогнутыми ногами. Однако даже так у Эйвери вскоре начали подгибаться колени и кружиться голова, и пришлось остановиться на полутора локтях.

Она посидела немного на земле, чтобы унять головокружение. Одна краюшка хлеба определенно не справлялась с такой нагрузкой. Почти сразу через силу встала. Время поджимало.

Подошла к тележке. Наклонилась над телом. Помутневшие глаза невидяще пялились в небо, веснушки россыпью черных крошек выделялись на коже. Рот приоткрыт, словно Эшер хотел что-то сказать и не успел. На самом деле ему не нужно было ей ничего говорить: она и так все это знала. А его последние слова вслух предназначались не для нее.

Она глубоко вдохнула ртом и наклонилась над телом. Прикоснулась ко лбу губами. Почти физически ощущала, как трупный запах щекочет ноздри.

Пора уже с этим покончить.

Она подхватила оглобли и резко дернула их вверх. Тело медленно, неохотно сползло в могилу, застыло на дне ямы изломанной грудой окоченевших конечностей. Эйвери казалось, что у нее совсем не осталось сил, но сейчас у нее словно открылось второе дыхание, и она лопатой и ногами принялась скидывать землю в могилу. Вскоре над ней образовался темный рыхлый холмик.

Надо бы для приличия хоть камень в изголовье положить, подумала она мимоходом и тут же отказалась от этой идеи. И так очевидно, что здесь недавно копали, а с камнем с первого взгляда все будет ясно. И вообще – это место только ее. Никто другой не заслужил о нем знать.

И тут Эйвери услышала голоса. Едва слышные – доносились издалека – но в это время в этом месте их вообще не должно было быть. Это не могло быть случайностью. Это за ней.

Она побежала в лес. Споткнулась, упала, окончательно дорвала подол и разбила коленки в кровь. Встала, продолжила бежать. Скатилась по каменистому склону в овраг. До дна не доставали иссушающие солнечные лучи, и там все еще сохранилась грязь от прошлого дождя. Голоса все приближались, что-то кричали. Она поднялась на ноги, побежала по дну оврага. Набрякшие от грязи поршни замедляли движение – она их сбросила, поковыляла босиком. Если они ее догонят, то все будет зря. И смерть Эшера будет зря.

***

Они ее, конечно, догнали. Легко проследили путь по следам и дождались у выхода из оврага. И могилу нашли – по следам от колес тележки и проломленным кустам.

Как ей потом сказали, папаша Рисель вышел во двор отлить и заметил пропажу. Поднял домочадцев, пошел искать вора. И обнаружил, что тело с виселицы на площади исчезло. Сложить два и два было несложно. Сразу пошли проверять, дома ли Эйвери. Взяли собаку, отследили ее запах до леска, а дальше осталось только догнать.

Кто-то ее жалел. Девке от горя совсем башню снесло, говорили. Всю семью потеряла, да как! Жуть, никому такое не пожелаешь. Но закон есть закон. Похоронишь убийцу – будешь рядом с ним болтаться в петле.

Эшера вернули на прежнее место. Не пожалели ведь сил, откопали и приволокли обратно. В его волосах, пережатых веревкой, застряли крупицы земли.

Косу Эйвери палач высвободил из-под петли, переложил на грудь. Смотрел он почти сочувственно. Хотел сначала надеть ей на голову мешок, но Эйвери воспротивилась, и он уступил.

Людей собралось еще больше, чем во время казни Эшера. Большинство стояли молча. Пару раз кричали что-то вроде «Туда и дорога!» и «Папаша их вон сколько порол, а все равно выросли уродами!». Эйвери не обращала внимания. Она смотрела на Эшера. Эшер не смотрел на нее, не мог: его голова была откинута назад. Но она все равно чувствовала на себе его взгляд.

Страшно не было. Да, ей много рассказывали про безжизнье. Там тебя все время мучают голод и жажда, но вода просачивается меж пальцев, а еда сгнивает от одного прикосновения. Там все время холодно и темно, но огонь потухает, стоит только дровам заняться. Там ты обречен вечно скитаться, и все двери будут захлопываться перед тобой.

Но Эйвери было все равно. Ведь там она будет вместе с Эшером.

— Последнее слово? – спросил палач.

Эйвери улыбнулась.

— Он это заслужил.