Я тебя возлюбил более огня

- Все в порядке? – Эвелин подошла к какой-то женщине, внезапно привалившейся к стоящей повозке. И сразу поняла, что вопрос звучит глупо – из-под разномастных одежд женщины заметно выпирал живот. Незнакомка была давно и несомненно беременна.

- Да, спасибо, - слабо улыбнулась та и, проследив за взглядом Эвелин. – Просто… мне тяжело, я давно в пути.

- Вы идете одна?

- Да.

Женщина снова улыбнулась, робко и неуверенно. Эвелин не стала расспрашивать, почему она пустилась в такой путь в одиночестве, будучи беременной, да и вообще пошла куда-то в таком состоянии – ответ она и сама примерно представляла. Только помогла той добраться до ближайшего обоза и попросила взять к себе пассажирку. Брат Церкви, правившей повозкой, хмуро оглядел беременную, но противиться не стал – слез с козел и помог ей забраться внутрь.

Дорога до Храма Священного праха была непростой. Ни о каком централизованном походе речи не было – обстоятельно к месту назначения прибыла только Церковь, потому что имела ресурсы и возможность подготовить путешествие. Маги и храмовники, заинтересованные в переговорах, подходили со всех сторон мелкими группами, а многие вдвоем, втроем, а то и поодиночке. Верховых было очень мало, телег – и того меньше, большая часть путников терпела в дороге лишения, запасы денег и продовольствия были очень скудны.

С момента восстания в Киркволле и вспыхнувших почти по всему Тедасу бунтов, большинство магов, а за ними и храмовников, разбрелось кто куда. Для людей, привыкших жить на готовом, это было непросто – мало кто из них умел делать что-то, на чем можно было бы заработать в дороге. Многие полагались на то, что имели при себе, или то, чем смогла помочь семья за пределами Круга – тем счастливчикам, у кого она была. Восстание освободило магов только от присмотра Церкви и храмовников, но не от страха перед ними – появляться в городах и деревнях было по-прежнему опасно. Впрочем, находились и те, кто всегда находится в годы смуты – разбойники и мародеры из обоих лагерей, которые отбирали нужное силой. Впрочем, и на Конклав они не собирались, а просто разбойничали, увеличивая смуту.

Церковь знала, что путников будет много, но не была готова полностью взять на себя их обеспечение. Многие, поплутав по дорогам и порадовавшись обретенной свободе, вдруг поняли, что деваться-то им и некуда. Не все имели семьи, не все семьи хотели принять назад беглых магов, не всех можно было найти после стольких лет. К тому, теперь случайно встреченные храмовники могли сразу применить силу, не обращая внимания ни на какие, бывшие до этого даже условными, правила.

И маги потянулись на Конклав, надеясь не столько на прекращение гражданской войны, сколько на возможность прибиться куда-то, где можно было найти кров и пищу. Положение храмовников было не так бедственно, но, поскольку магов в Кругах почти не осталось, - не осталось и работы, а вместе с ней начались и перебои со снабжением. «Черный рынок» лириума воспрял духом как никогда, и все это на фоне постоянных сигналов отовсюду о просьбах успокоить разгулявшихся магов.

Эвелин в этом смысле очень повезло. Круг Оствика всегда славился своей умеренностью, так что крупных катастроф в городе не происходило - в сравнении с Киркволлом и вовсе говорить не о чем. Естественно, Оствик подхватил эстафету города-побратима и, естественно, храмовники пытались этому помешать. Но количество жертв не шло ни в какое сравнение, хотя для Эвелин и ее товарищей это был первый настоящий бой против живого противника. Впрочем, большинство магов только защищалось, пытаясь не быть убитыми на месте, а не пыталось напасть. Внутрь поместья тейрна, куда Эвелин с друзьями увела всех детей, каких смогла, храмовников не пустили. Личная гвардия тейрна – не напуганные послушники, с ними храмовники предпочли не связываться.

Город успокоился относительно быстро – не в последнюю очередь стараниями стражи и Церкви, в данном конкретном случае здравый смысл оказался сильнее. Все, кто хотел уйти – ушли, прочие остались, где были, включая Эвелин. Она была дочерью тейрна, имела дом и достаточное количество храмовников среди окружения, чтобы не бедствовать и не представлять даже гипотетическую угрозу. До известия о созыве Конклава она делала, что могла, - искала семьи детей послушников, у кого они были, пыталась обезопасить учащихся, еще не прошедших Истязания, доучивая впопыхах тому, что им было жизненно необходимо и чему могла. А ведь еще приходилось решать вопрос с теми, чей дар только проявился. Конечно, она была не одна, но учителей осталось слишком мало – зачем тратить время на возню с малолетками, если можно взять вещи и уйти, прикинувшись кем-то другим?

Эвелин оставалась в городе до известия о сборе Конклава – туда она отправилась и как представитель магов Оствика, и как леди Тревелиан, дочь главы города. Она и сама не знала, что думать об этом, и на что надеется – слишком мало она знала о реальном положении дел, чтобы прогнозировать, чем может закончиться эта встреча. Она просто выполняла просьбу семьи, а Церковь была единственной, кто пытался делать хоть что-то.

Ситуация в лагере около Храма была, в целом спокойной. И маги, и храмовники вели себя прилично, не считая коротких и, в общем, относительно мелких стычек. Многие возлагали на Верховную Жрицу Джустинию большие надежды – фактически, все, кто имел отношение к церкви, и даже часть прошлых противников нетипичной Жрицы. Разговоров, прогнозов и просто досужей болтовни было много, но никто не ожидал, что все может закончиться взрывом, унесшим жизни всех, кто прибыл на Конклав. Всех, кроме одного.

Ситуация устроила абсолютно всех – Церковь, магов, храмовников, дворянство. Всех, кроме самой Эвелин. Всего за несколько дней она прошла путь от рядового мага, хоть и с уважаемой родословной, до, без малого, всеобщего символа новой надежды. Попутно став на какое-то время главной подозреваемой и заключенной. Хотя, надо отдать должное Кассандре, - она и ее люди обращались тогда с пленницей более чем нормально.

В итоге, все сошлись во мнении, кому еще быть Вестницей Андрасте, как ни представительнице рода, давно и тесно связанного с Церковью? Ну, пускай, маг – у всех свои недостатки. В свете последних событий «быть магом» начало приобретать несколько иной смысл – это начало значить либо «быть новой силой, с которой придется считаться», либо «быть беглым преступником». Все сопричастные, конечно, напирали на первое. И только сама Эвелин пыталась осознать, как так получилось, и как относиться ко всему произошедшему. Не смотря на семейные связи и воспитание, она никогда не была ревностной андрастианкой – да, ходила в церковь, как положено, отмечала церковные праздники, знала отдельные части Песни Света. Но, что касалось веры, - она видела Церковь изнутри, и больше доверяла совести и здравому смыслу, чем догматам. И, хотя ей никогда не встречались действительно вопиющие случаи, все же, сложно жить в такой обстановке и не замечать, что церковники – тоже люди, со всеми присущими им слабостями.

Поэтому к своему новому титулу Эвелин старалась относиться философски. Она бы с удовольствием пообщалась на эту тему с хорошо знакомыми с детства матерями и сестрами, да и с собственной семьей тоже, - но они были слишком далеко, и приходилось ограничиваться перепиской. А в таком виде, даже если послания доставляют вестовые, а не случайные оказии, это было трудно. Впрочем, она довольно быстро и близко сошлась с матерью Жизель, оказавшейся именно такой, какой, по мнению Эвелин, и должна быть мать Церкви. Даже не смотря на ее временами косные взгляды на магию.

Так что называться Инквизитором Эвелин нравилось больше – это как-то определяло ее положение без связи со святыми, Церковью и прочим. Потому что Инквизиции нужен был свой фундамент, и устоявшиеся каноны уже не годились. А вот к положению лидера, как ни странно, привыкнуть было проще – в конце концов, ее с детства воспитывали с мыслью и базисом, что она – дочь тейрна. К тому же, быть символом проще, чем реально принимать решения и планировать операции, чем занимались советники, а не она сама.

Инквизиция медленно, но верно вставала на собственные ноги.