Я то, чем ты меня видишь II

3 сентября

Когда я открыла глаза, сноп света ударил мне в лицо. Я услышала крик моего маленького Альбера. Я попыталась подняться, но у меня не хватило сил, да к тому же доктор, лишь увидев, что я очнулась строго приказал:

-Лежи тихо и не двигайся!

Несмотря на его суровый тон я поняла, что он счастлив и удивлён, как не пытался скрыть это. Я не знаю, как ему это удалось, но ведь именно этот человек вырвал меня и моего сына из рук смерти. Я помню, как задыхалась и тряслась от лихорадки, как мои лёгкие точно стеклом разрывало изнутри, в тот момент я перестала бороться и отдалась смерти, которая так желала заполучить меня. И тем не менее он не сдался, он сделал это, и теперь, я совершенно не чувствовала боли, лишь слабость, объяснимую перенесённой болезнью.

- Что со мной произошло? Как долго я спала? – В моем мозгу, тот ужасный трактир, болезнь, грубая хозяйка, назвавшая меня ведьмой, рождение моего Альбера, всё что произошло со мной тогда, сменилось странным и волшебным сном. О нём я напишу после, пока у меня недостаточно сил чтобы долго писать, да и в голове беспорядок.

- Десять дней, - ответил доктор, наклонившись к моему лицу. – Ты проспала десять дней. Из-за болезни и тяжёлых родов ты впала в летаргию.

- И всё это время вы…- Я поняла, что готова целовать ему руки, за всё что он сделал для меня и моего сына.

- Успокойся, - строго осадил меня доктор, я снова попыталась подняться. – Никаких следов от твоей болезни я теперь не вижу, но всё равно тебе нужно беречься.

- Конечно, спасибо вам за всё, что вы для меня сделали, - выговорила я.

- Лучшей благодарностью для меня будет если ты больше не заставишь меня вытаскивать тебя с того света. Ты ведь теперь не одна, Милидия, ты должна хранить себя ради своего сына.

- Альбер, - понимая, что опасности для моего мальчика в том не будет я решила попросить. – Вы ведь разрешите взять мне его к себе постель. Я бы хотела покормить его. Удивительно, но несмотря на всё что перенесла, молоко у меня не пропало.

Он, казалось, раздумывал над моей просьбой.

- Пожалуйста, - прошептала я.

- Не смотри на меня так, Милидия. Ты знаешь, что, когда ты так смотришь я не могу тебе отказать. – Он достал из колыбели моего сына и отдал мне. – Я думал найти кормилицу для малыша, после болезни ты можешь быть очень истощена, а Альбер здоровый и крепкий мальчик, ему нужно много.

Но я уже почти не слышала того, что он говорил. Я держала на руках своего мальчика и не могла на него насмотреться. Он тут же перестал кричать и стал изучать меня своими огромными, прекрасными, синими глазами. Я потонула в его глазах. Моя плоть от плоти, кровь от крови, мы столько уже пережили вместе, что это сделало нас единым целым.

Не желая смущать меня, доктор вышел. Я осталась наедине со своим сокровищем. Мой Альбер, все что есть у меня, он так и заснул на моих руках.

Вскоре я почувствовала острую необходимость рассказать о своих чувствах кому-нибудь. На столе я нашла эту записную книжку и карандаш. Руки у меня всё ещё дрожат, и я быстро устаю. Но я счастлива, так сильно счастлива я не была никогда раньше.

4 сентября

Доктор всё ещё не позволяет мне вставать, опасаясь за моё здоровье, хотя от слабости не и следа. Весь день я провела с моим мальчиком. Раньше, до рождения Альбера, жизнь была мне в тягость. Я жила лишь из долга лишь потому, что знала: моя смерть убьёт и моего ребёнка. Но тем не мене я ненавидела само своё существование. Я слишком много думала об отце моего сына, думала, что он погиб из-за меня, из-за того, что принц Флюгерио хотел меня. Могло быть и другое, то, во что я не могу поверить: моим мужем и отцом моего сына мог быть и сам принц Нильсграда. Я не знала кем считать себя, вдовой ли отданной на закланье убийце моего мужа или же падшей женщиной.

Но теперь всё это в прошлом. Впервые за столько дней всё это перестало иметь для меня значение. Я всё ещё хочу верить в человека с портрета в моём медальоне, в Фредерика Фейрфакс, в доброго, честно и так горячо мною любимого. Но теперь у меня есть частица его, наш сын. Он стал для меня всем: мой свет, мой ненаглядный мальчик! И так похож на своего отца с портрета, то же лицо и те же глаза. То, что я и Альбер живы – это настоящее чудо и счастлива…

5 сентября

Сегодня я чувствую себя уже совсем хорошо, и к тому же, мне теперь несмотря на позднюю ночь не хочется спать. Видимо выспалась за те десять дней что лежала в летаргии. Да к тому же у меня снова появилась потребность рассказать кому-то о том, что со мной происходит и о чём я думаю. Видимо теперь вести дневник войдёт у меня в привычку. Это так непохоже на меня ту, к которой я привыкла за последние месяцы. Я была замкнутой, я совершенно не желала вступать в какие-либо отношения с окружающим меня миром, с людьми вокруг меня. А теперь всё изменилось, я постоянно разговариваю, мне кажется, доктор скоро из-за этого меня выносить не сможет, так ему надоест отвечать на мои бесконечные вопросы. На самом деле это неправда, я вижу, как он рад тому, что я стала живой и общительной.

Сегодня он разрешил мне спуститься вниз и осмотреть нашу квартиру. Она довольно миленькая. Небольшая, аккуратная кухня, где я стану хозяйкой, когда окончательно окрепну, а также его кабинет и одновременно спальня на первом этаже. Комнату на втором этаже доктор отдал полностью в наше с Альбером распоряжение.

Добрый, милый доктор, я вижу, как он хотел сделать приятное мне. Специально для меня он купил несколько новых, аккуратных шерстяных платьев, туфли и белый крахмальный чепец, такой какой носят другие горожанки в Зельзграде. Он также купил вещи для Альбера, а ещё чернила, бумагу и акварель для меня. Так он поздравил меня с рождением сына. Он просто разложил все эти вещи в моей комнате, так чтобы я сама нашла их. Этот его жест, такой великодушный, он тронул меня до глубины души. Я стольким обязана этому человеку, и он даже не забыл, что я рисую.

Когда днём я уложила спать Альбера, доктор, поддерживая меня под руку, ненадолго вывел меня на улицу, чтобы я подышала свежим воздухом. Оказалось, что мы живём в небольшом квартале, среди мелких торговцев и ремесленников. Я постаралась быть приветливой с соседями, но они смотрели на меня исподлобья. Через открытые окна своей комнаты после я слышала, как соседка с мужем обсуждали «молоденькую жену доктора». Я показалась им совсем ребёнком, но мы с доктором решили, что всё же лучше если все в городе будут считать меня его женой. Тогда я и Альбер будем под его защитой. Люди всё равно будут нас обсуждать, но пусть они считают Альбера его сыном, а меня его супругой. Так и вправду безопаснее. Эти люди иначе бы призирали меня и моего мальчика. Они никогда не поймут, почему мой друг спасает меня и заботится обо мне. Они не поймут этого никогда!

Но довольно об этом, я не хочу делать поспешных выводов, я хочу рассказать об ином. О том, что мне снилось, когда я была больна…

… Я была в полной темноте. Физически чувствовала, как обессиленное тело моё парит во мраке, и я не сопротивлялась ему. Пока не услышала чей-то тихий шёпот. Почти что вопреки моей воли, если она вообще была у меня в то время, врезался этот голос в мой мозг. Я помню те слова дословно:

«Он ищет тебя, чтобы спасти. Он любит тебя и делает всё возможное и невозможное, чтобы приблизить миг вашей встречи. Ты должна жить, Милидия! Ты должна сохранить себя и вашего ребёнка! Ты должна дождаться его! Так много людей хотят помочь тебе, ты не одна!»

Дальше я почувствовала, будто бы меня обхватили чьи-то сильные и нежные руки, для того чтобы вынести из этого страшного морока, которому я не могла и уже не хотела сопротивляться. Я знала, это он! Я чувствовала, как под его ладонями моё измученное и истерзанное тело стало изменяться, оно стало оживать. Я вновь задышала! Я была точно сама земля, которая по его воле из выжженного пепелища стала цветущим садом. Потратив все силы на рождение Альбера, отдав всю себя своему сыну, я стала точно отмеченной печатью творения, и она воскресила меня, она зажгла погасшую искру жизни.

Сотворение – это свобода. Во всех старинных легендах, придуманных различными народами, акт творения всегда связан со смертью. Так вот почему цена свободы – жизнь, и никак не ниже! И своим страданием, через самоуничтожение, через потерю своей личности, я обрела свободу. И с ней, со свободой во мне воскресли любовь, вера и жажда творить.

Я вновь обрела свою сущность. Я знаю путь мой ещё не кончен, но я больше не позволю обстоятельствам быть сильнее меня! Я не позволю себе больше впасть в отчаянье или малодушно жаждать смерти! Никому не посылается непосильных испытаний, все что происходит с нами происходит, чтобы сделать нас сильнее. И теперь я точно знаю, я выживу!

8 сентября

Последние дни почти не было времени собраться с мыслями и продолжить вести дневник. Я приводила в порядок кухню, и нашу с Альбером комнату и кабинет доктора. Теперь у нас всё сияет, и я почувствовала себя дома, мне так нравится заниматься чем-либо, чувствовать себя полезной. Помимо обязанностей по дому я помогаю доктору составлять лекарства по его рецептам. Он по достоинству оценил мои познания в химии, а потому поручил мне это и как видно я его не разочаровываю.

Всё время, где бы я не была мой маленький Альбер со мной. Сейчас тусклый свет свечей озаряет личико моего спящего ангелочка, и я не могу на него насмотреться. Такой умный и спокойный ребёнок, я постоянно разговариваю с ним, а он слушает меня и смотрит так, точно всё понимает. А как он нежно жмётся и льнёт ко мне, к своей маме. Он всё время пытается изучить меня, трогает своими ручками мои щёки, волосы и лицо. Слегка поддёргивать мои выбившиеся из-под чепца пряди, стало его любимым занятием. Он накручивает мои локоны на свои маленькие ладошки и растягивает их. Так, точно он пытается запомнить меня, запомнить всё во мне. Не бойся мой маленький, теперь с нами ничего страшного не случиться, мы будем вместе, мой маленький сыночек.

Я опробовала краски. Мазки пока столь неуверенные, я давно не занималась ничем подобным, но тем не менее рисование занимает меня полностью, просто поглощает с головой. Я набросала несколько натюрмортов, которые повесила в кухне. Но теперь уже должно быть совсем поздно и мне пора ложиться спать. Я, пожалуй, заберу Альбера к себе в постель, не могу расстаться с ним не на миг.

9 сентября

Сегодня я впервые ходила за крепостную стену Зельзграда, в деревню. Малыш Альбер был со мной, я завернула его в простыню и уложила в большую корзину, точно в колыбель. Мне кажется, что прогулки загород будут полезны для меня и моего мальчика. Город так густонаселён, в множество узких рабочих кварталов, в которых так душно, а порою и протиснуться просто невозможно. Да к тому же эти ужасные, бесконечные заводы! Наш дом далеко от этих мануфактур, доктор так удачно выбрал нам квартиру, но тем не менее даже у нас я чувствую этот невыносимы запах пыли и копоти. Быть может это жизнь кочевницы и бродяжки, которую я вела до рождения Альбера, выработала у меня эту привычку к свежему воздухе?! Что ж, привычка полезная и сегодня мне удалось бежать от этой суеты и грязи. И я счастлива! С момента рождения Альбера я стала радоваться всему, я теперь всегда чувствую себя счастливой. Как приятна мне эта новая моя сущность, которую я обрела!

У фермеров я купила свежий сыр и корзину яблок. Я не могла устоять, они были такие спелые и соблазнительно румяные! Хочу объесться яблочного мармелада, решила я. Лакомка и сладкоежка заговорила во мне. Хочу пережить этот прекрасный момент варки яблок. Хочу мешать эти липкие, золотистые аккуратные брусочки, которые утопают в медово-рыжем сиропе. Хочу, чтобы запах мёда и корицы поселился у меня на руках. А потом зимой, когда будут холод и мороз я достану баночку мармелада и утону в сентябре, растворюсь в этом прекрасном, объятии последнего осеннего солнца.

Кончив с этими покупками, я по просьбе доктора зашла к деревенской травнице. Она была невысокой старушкой с туго собранными седыми волосами. Я видела, что она внимательно изучала меня своими огромными и, казалось бы, детскими, голубыми глазами. Я понравилась ей, очень скоро она стала называть меня дочкой и предложила мне чай с мятой. Он много рассказала мне о травах и дала полезные советы, какие укрепляющие отвары мне стоит готовить для себя и для Альбера. Пока я сидела у неё держа на руках своего мальчика, её кошка играла на полу со своими котятами. Я не могла налюбоваться на этих зверюшек, до того они были милые и пушистые. Альбер тоже с интересом рассматривал их, изучал своими васильково-синими глазами. Одна молодая кошечка, совсем котёнок, прониклась к нам особым доверием. Она подошла и долго сидела у моих ног, а затем, хорошо с нами познакомившись, как считала она, запрыгнула ко мне на колени и что-то вежливо промурлыкав, устроилась рядом с Альбером.

- Похоже она выбрала тебя дочка, - ласково заметила мне знахарка, пока я приглаживала рыжую шёрстку моей маленькой гости. – Она самая умная из них.

- Какая красавица! – Восхищённо произнесла я.

- Похоже вы с ней нашли друг друга. Если хочешь можешь забрать её с собой, да и твоему сыночку, она как я вижу приглянулась.

- Вы правда разрешаете? – Я не могла поверить своему счастью.

- Она теперь от тебя не отстанет, дочка, за тобой пойдёт. Что же мне её неволить?

И правда, когда я прощалась с травницей кошечка стояла за мной, наклонив голову набок, точно прощалась с мамой, братиками, сестричками и отчим домом. Всю дорогу рыжая хитрюля упорно семенила за мной, и когда я поднималась в наша квартиру, она уверенно шла, вслед сопровождая меня.

- Милидия, а это ещё кто! – Доктор должно быть собирался уходить к кому-то из своих пациентов, это я поняла по его одежде и собранной сумке. Я не успела совершенно ничего сказать в своё оправдание, как он строго продолжил. – Ты ведь понимаешь, что уличным животным не место в доме, где есть маленькие дети?

- Но она не уличная! – Слабо возразила я.

- Мяу! – Точно подтверждая мои слова промурлыкала кошка, и откуда у неё было столько смелости, чтобы спорить с доктором.

- Агу! – Вступился и Альбер.

- Да я вижу вы неплохо спелись втроём, - доктор изучающе выгнул бровь, рассматривая, меня, Альбера и кошку. – Значит так, Милидия, кошку вымоешь с мылом и немедленно, и будешь мыть всякий раз, коли твоей подружке вздумается прогуляться по улице! И к Альберу её подпускать не смей!

- Так вы разрешаете её оставить? – Я не могла поверить, что он так легко согласился.

- Я ещё подумаю, - бросил он мне, уходя.

Что же, теперь нам предстояла большая чистка. Я налила в таз воды, которую до этого согрела и вспенила мыло. Кошка тем временем брезгливо смотрела на мои приготовления. Я с неохотой опустила её в воду, ожидая её протестов и истошных воплей, а себе царапин на руки в качестве признания за нелёгкий труд. Но этого не произошло. Кошечка точно поняла, что это испытание водой и мылом есть не что иное как условие её прибывания в этом доме, а потому она стойко переносила эту неприятную процедуру. Затем она позволила мне растереть её простыней и повязать ей голубой бантик на шею.

Кончив мытьё, я налила ей в маленькую мисочку бульона, и она с благодарностью приняла угощение. Мир был между нами восстановлен.

Я покормила и уложила спать Альбера, а затем пообедала сама. Теперь настало время заняться яблоками. Я вымыла их, выложила их на столе, нарезала кубиками и стала варить их сахаре. Помешивая ложкой золотистую жидкость, я смотрела в серые глаза своей кошки и в её рыжую мордочку. Мармелад, вот на что она была похожа! Я поняла, как назову её! Я назову её Мармеладкой!

10 сентября

Сегодня он впервые улыбнулся мне, мой ненаглядный мальчик! Как я этого ждала! Конечно, я знала в первые недели своей жизни маленькие дети не могут улыбаться, но именно поэтому я так сильно хотела увидеть улыбку моего Альбера.

Я повторно проваривала свой мармелад, помешивала его ложкой и поигрывала золотисто-медовой струёй, что стекал по ложке. В кухне стоял запах сентября, запах мёда, яблок и корицы. Он смотрел на меня из колыбели, своими огромными синими глазами, и вдруг улыбнулся, наблюдая за мной. Я поймала его улыбку на своём лице и на своих плечах. Я подняла глаза и встретилась взглядом с сыном. Такая нежность, такая ласка нахлынули на меня. Я выронила ложку в сироп. Мой мальчик, мой дорогой малыш! Я стояла и любовалась им.

11 сентября

Как-то неожиданно и приятно для меня нашлась работа. Сегодня за рецептом к доктору заходил владелец типографии, для его матери нужны были лекарства от мигрени. Доктора не было дома, его к кому-то вызвали, я пригласила посетителя немного подождать и предложила ему чай, приведя его в кухню.

Он был довольно приятный человек средних лет. Держался он со мной приветливо, но я понимала по его тону, он считает меня ребёнком. Это всё из-за того, что я хрупко сложена и выгляжу потому моложе своих лет. Его явно забавляла то, как я суечусь на кухне, а моя рыжая Мармеладка трётся у моих ног.

- Не подскажите, кто художник? – Спросил он, точно желая сгладить неловкость.

Я сначала не поняла о чём он говорит, но он знаком указал на одну из моих акварелей. Мои щёки залились краской, я не знала, как признаться ему, что это мои художества.

- Да неужели это ваша работа, госпожа Немиум? – От хозяина типографии не укрылось моё смущение, в его голосе уже не было недоверия ко мне, скорее заинтересованность.

В ответ я лишь неуверенно кивнула.

Тон его сразу изменился, в его взгляде появилась деловая искра и читались слова: «Вы как раз тот, кто мне и нужен!»

- Госпожа Немиум, не могли бы вы показать мне и другие свои работы?

- Помилуйте, господин Браун, к чему вам они? – Однако я была уже на пути к лестнице, чтобы подняться за альбомом.

Когда я вернулась, господин Браун почти что выхватил у меня из рук мою папку и стал её тщательно рассматривать. Я стояла за ним и наблюдала со спины, став похожей на свою кошку, она тоже так внимательно всё изучает.

- Я бы, пожалуй, купил у вас это, и это, - он указал пальцем на два пейзажа, - и ещё этот букет.

- Но, господин Браун, к чему вам мои акварели? – Я была удивлена тем, что кто-то готов был платить за мои рисунки.

- Как вы не знаете?! – Он удивлённо выгнул бровь. – Но ведь сейчас в моде открытки, я давно хотел выпускать их в своей типографии, а потому искал художника вроде вас.

- Вы хотите напечатать их? – Я недоумевала всё больше.

- Да, это пока аванс, - он уже выписывал мне чек на скромную, но вполне приятную для меня сумму. – Через три дня я запущу их в продажу и десять процентов от прибыли будут ваши. А если дело будет успешным, я закуплю у вас ещё.

Вскоре вернулся доктор и составил лекарство для матери господина Брауна. Когда наш посетитель ушёл я рассказала всё доктору и попыталась отдать чек ему, но он не взял, сказав, чтобы я купила что-нибудь себе и Альберу.

В этот день я засиделась за акварелями до поздней ночи, точно уже предвкушала свой успех.

13 сентября.

Я всё думаю о своих открытках. Нужны ли они кому-то или просто добрый господин Браун пожалел меня и решил так порадовать? Но тем не менее теперь, почти всё время, когда Альбер спит, а я не занята по дому, я рисую. Рисую цветы, пейзажи, которые вижу в своих снах, рисую мордочку Мармеладки, которая от меня не отходит и конечно личико моего малыша.

Сегодня я обналичила чек, который получила от господина Брауна и купила для моего мальчика новенькую льняную рубашку и маленького плющевого медвежонка. Альберу так понравилась его новая игрушка, я вижу, что ему приятно касаться мягкого плюша и изучать мишку своими синими умными глазами. Я в свою очередь наблюдаю за сыном, он необыкновенно спокойный и приветливый ребёнок. Как мой мальчик ласков и нежен со мной. С момента его рождения у меня точно выросли крылья, я чувствую себя так спокойно и счастливо, как никогда раньше.

Когда я возвращалась домой, запах, такой горький, трепетный, терпкий и пряный окутал меня. Кофе, я не могла ошибиться! Это было оно, им пахло в одной из кондитерских на улице. Я вспомнила теплоту и умиротворение, что разливались по моему телу, когда давно, точно в другой жизни я впервые пробывала этот напиток. Но было ещё что-то, чего я не могла вспомнить или кто-то?!

Я не могла удержаться от этого соблазна, на оставшиеся деньги я купила маленький пакетик кофе.

В тот день к ужину на десерт я приготовила бисквиты «Мадлен» и покрыла их глазурью из сахара и пряностей. Доктор обыкновенно критикует меня за моё пристрастие к сладкому, но увы, ничего не могу с собой поделать. В сеем грехе не раскаиваюсь. Я поставила себе цель угадать с любимым лакомством доктора.

Покормив Альбера и уложив его спать, я заварила кофе на своей небольшой кухонной плитке и разлила кофе на две чашки. Доктор с слегка насмешливо и снисходительно рассматривал меня, но ничего не говорил. Я заметила, что сегодня он уставший. Дела у него шли хорошо, клиентов сильно прибавилось в последние дни, а с ними и работы. Ласково улыбаясь на его колкости, я подала ему чашку и подвинула блюдо с бисквитами.

- Милидия, - он слегка смутился, - ты же знаешь, я не люблю сладкое, его любят лишь некоторые юные и слегка легкомысленные особы.

На его слова я лишь рассмеялась и пропела:

- А вы всё-таки попробуйте.

Не желая обидеть меня, он надкусил один из бисквитов и запил его глотком кофе. Лицо его расслабилось наконец, должно быть так утром в кофейной лавке выглядела и я. Не осталось следа прежней строгости и замкнутости, он был спокоен и одухотворён. Может быть и он, так же как и я, что-то вспомнил или кого-то?

Но мне хотелось поскорее раскрыть свою тайну, хотелось увидеть хотя бы краешек моей мечты. Я отхлебнула кофе и закрыла глаза.

Какой-то город, точно не из этой страны, не из этого мира. Всё и люди и дома были совершенно иными. В моём мозгу всплыло название: Париж, Монмартр. Я стояла в чёрной шляпе и ярко-голубом пальто, а моя шея была обвязана бежевым в чёрную полоску платком. Этот узор был и у других девушек вокруг, на их непозволительно для Зельзграда коротких юбках, пальто, сумках. Тот человек с портрета в моём медальоне, он обнимал меня, а я нежно прижималась щекой к его серому пальто и вдыхала его запах. Запах мужского одеколона с бергамотом, это был его любимый одеколон и мой тоже, я любила в нём всё. От его рук пахло иначе, они пахли розами, которые он дарил мне каждый день, они пахли свечами он любил читать при свечах, они пахли кофе… Мы оба держали в руках по бумажному стаканчику с кофе. Шёл мелкий дождь, он держал надо мной свой чёрный зонт. Мы стояли под дождём и смеялись, как дети, и ещё целовались у всех на виду безо всякого стыда и стеснения. Мы целовались и любили друг друга до потери пульса.

- Очень вкусно, спасибо, Милидия. – Доктор сказал это так тепло и ласково, этих простых слов я ждала от него, до чего же было приятно слышать их.

На сегодня кончаю, очень хочу спать и видеть красивые сны. Засну поскорее, чтобы мне приснился этот странный Париж, и этот Монмартр из другого мира, и мой любимый…

15 сентября

Сегодня утром господин Браун приходил с новым чеком для меня. Оказывается, все мои открытки вчера разобрали. На этот раз он купил почти все мио рисунки и сделал мне новый заказ. Он предложил мне оформить сборник сказок.

Эта работа поглотила меня полностью. Несколько месяцев назад я уже не думала, что смогу снова во что-то верить, а без веры творить чудеса не получается. Но я беру в руки кисти для рисования и новую пастель и творю. Прекрасные принцессы, отважные рыцари, злые драконы, коварные маги, мудрые феи и властные короли, я словно ребёнок своим капризом играю с этими образами. Я ношу свой блокнот с собой повсюду и порою позволяю себе некоторые шалости. Вчера я была в деревне и снова заходила к травнице, а теперь вспомнив её ласковые глаза и спокойную, умиротворённую улыбку нарисовала волшебницу из сказки «Подарок феи». Злую трактирщицу, которая всё ещё недобро косится на меня и Альбера, и думая, что я не слышу шипит нам вслед, называя меня ведьмой, а его дьявольским отродьем, я изобразила мачехой из сказки про Золушку. Господин Браун превратился в купца из сказки про Красавицу и Чудовище. А доктор, я нахожу, что он похож на короля отца из сказки про Спящую Красавицу, которого я нарисовала. Он так ласково смотрит на свою дочь принцессу, как порою доктор смотрит на меня и также стремится от всего спасти и от всего уберечь.

Ну а дети, дети — это цветы жизни, но на моих рисунках все они приобретают черты моего Альбера. Он всегда внимательно смотрит за тем, чем я занимаюсь. Решено, я буду рассказывать ему эти сказки. Когда я говорю с ним, убаюканный моим голосом мой ненаглядный мальчик всегда легко засыпает. Мой ребёнок, мой Альбер, как я рада, что могу не расставаться с тобою никогда. То какая теперь, нежная и спокойная, связано с тем, что в моей жизни появился ты. Иначе, я не знаю, как бы я выжила. Я и моё разбитое, потерянное сердце, жить с которым мне было невыносимо. Но не буду больше об этом, теперь всё иначе.

16 сентября

Я постоянно разговариваю с Альбером. Мне кажется, это поможет ему скорее заговорить самому. Глупо, конечно, об этом думать, ему ведь всего лишь только несколько недель, но всё-таки. И потом, когда мой сын слышит мой голос он никогда не плачет. Ему спокойно и приятно слышать меня. Не умея пока ответить мне он умиротворённо улыбается и смотрит на меня своими васильковыми глазами. Этот редкий синий цвет глаз, как у того человека с портрета. Я помню этот взгляд его отца, моего единственного возлюбленного. Как счастлива я, что родила ему сына, плоть от плоти, кровь от крови.

Утром я занималась домашними делами, стирала, готовила обед и ужин, убралась в кабинете доктора и составила препараты по его рецептам, как он меня просил. Во время уборки я обнаружила, что за моими окнами следят. Это была пара горящих на бледном лице глаз с чердака из дома напротив. Такой пронзительный, едва ли не сумасшедший взгляд. Мне срочно необходимо приобрести плотные занавески, что ж, возьму на заметку, ну а пока… Чтобы отослать от окна этого несколько дерзкого молодого человека, я взяла на руки Альбера и стала укачивать его напротив окна. Увидев меня с ребёнком на руках, он устыдился и покинул свой пункт наблюдения. Когда он повернулся ко мне спиной, его плечи судорожно содрогнулись, точно так будто бы его накрыл приступ сильного кашля. Меня даже передёрнуло, было в нём что-то такое несчастное…

Во второй половине дня я снова рисовала картинки к сказкам и рассказывала то, о чём рисую Альберу. Мой мальчик лежал в колыбели рядом со мной и внимательно меня слушал. Напротив нас, точно с целью охранять наш покой расположилась Мармеладка, и убаюкивающе мурлыкала в тон моему рассказу. Вскоре известные мне сказки кончились, и я стала рассказывать новую.

…В одной маленькой деревни жили молодые муж и жена, а с ними их маленький сыночек. Мужчина много работал, чтобы прокормить свою семью, но жили они небогато, едва ли сводили концы с концами. Но зато их дом всегда был полон любви, нежности и ласки, оттого и были они счастливы.

А недалеко от той деревни был королевский замок и жила там злая королева. У неё было всё: несколько сотен слуг, драгоценности, наряды и столько золота, сколько не было ни у кого на свете. И любила больше всего эта злая королева красть чужие сердца. И ради этого она не гнушалась никакими средствами: она могла убить или заколдовать, ведь такой власти и богатства она добилась лишь благодаря тёмной магии.

И узнала эта злая королева, что на её землях есть счастливые люди, и такая злоба внутри неё развилась, что она тут же вознамерилась наказать эту семью. Она решила, что заберёт сердце у мужчины и его сына, а женщине оставит его, чтобы та смогла увидеть и осознать произошедшее.

И вот в воскресный день молодая женщина осталась одна дома, а её муж и сын ушли гулять. Как только они вышли за свой двор, как злая королева уже поджидала их. Она расстелила на поляне огромный шатёр, расставила внутри него изысканные кушанья, причудливые игрушки для ребёнка и разложила повсюду драгоценные камни и стала ждать, когда же они войдут в него и попадут в её сети. Но мужчина с ребёнком прошли мимо волшебного шатра и не обратили на него никакого внимания, ведь дома их ждала их любимая жена и мать.

Пуще прежнего разозлилась злая королева и стала наблюдать за этой женщиной, пока та была дома одна. Она переняла её манеры, её голос, её походку и наконец обернулась ею.

- Смотри же, - сказала злая королева ничего не понимающей девушке, - сейчас сюда придут твой муж и твой сын, и приняв меня за тебя они отдадут мне свои сердца.

Злая королева заперла молодую девушку и стала ждать возвращения её мужа и её сына. Но когда они вернулись, то мальчик даже не посмотрел в сторону злой королевы и стал плакать, а мужчина гневно воскликнул:

- Где моя жена, отвечай, ведьма, что ты с ней сделала?!

Ещё пуще разозлилась злая королева, и вокруг неё стал струиться серый дым. Этот дым принял форму рук и вырвал сердца из груди мужчины и его сына. Поначалу их сердца пылали, как звёзды на небе, но едва оказавшись в руках у злой королевы, они тут же потухли и стали похожи на угольки из пыли. Королева открыла дверь, за которой спрятала молодую женщину и увидела, что та лежит при смерти и что-то прижимает к груди.

- Возьми, - прошептала девушка, - без него они сиять уже не будут…

Но едва злая королева дотронулась до сердца, от которого исходил столь ненавистный ей свет, как тут же растаяла, от злобы, что переполняла её.

А три сердца… они вновь засияли вместе, как звёзды на небе…

Успокоенный не моим рассказом, его мой малыш Альбер не понимал, но скорее моим голосом, мой сын уснул. А мне вдруг стало как-то неуютно. Мне нужно было подумать о том, что было. У меня есть Альбер и теперь выше этого для меня нет ничего. Но эта сочинённая мною сказка?! Ведь рассказывая её, я думала о той женщине, что была с Флюгерио, о завуалированной даме, которая забрала Элевара, назвавшись его матерью. Я связана с ней, до безумия сильно связана, сильнее чем хочу в это верить. Я должна оторвать от себя прочь воспоминания о ней, о Крае Южных Озёр и даже об эльфах, даже о них. Всё прошло, как сон, как наваждение, как моя болезнь.

17 сентября

Сегодня я возвращалась домой с покупками, дома закончились сыр, масло, рыба и овощи, и в конце улицы я столкнулась с тем молодым человеком, что смотрел на меня давеча из окна. Он шёл и его поддерживала за руку какая-то девушка. У неё были точно такие же каки него грязно-пшеничного оттенка волосы. Увидев меня, они остановились. Молодой человек приложил руку к сердцу, а девушка, точно беспокоясь за него обняла его за плечи. Его взгляд прожигал меня, он смотрел на меня как сумасшедший, он смотрел как влюблённый. Я стаяла, не решаясь идти дальше. Решив прервать неприличную паузу, девушка вежливо выговорила:

- Вы должно быть жена доктора Немиума?

- Да, я – Марсела Немиум.

- Мы с братом очень многим обязаны вашему мужу, понимаете… да ведь он, наверное, говорил вам.

«Доктор ничего мне не говорил», - подумала я в эту минуту. Но в этот миг, этот несчастный молодой человек зашёлся кашлем, а на губах у него появились капли крови. У него была чахотка, я осознала это в тот миг.

- Дорогая, иди домой, - за моей спиной появился доктор, я почувствовала, как он обнял мои плечи, точно стремясь увести. Иногда в присутствии чужих он обращался ко мне как к своей жене. – Похоже вам стало хуже, Уилфред. – Он подошёл к несчастному юноше, дав ему опереться на своё плечо.

- Господин Немиум! – Воскликнула сестра Уилфреда. – Право, мне казалось, что сегодня ему лучше, - девушка заломила руки, - поэтому мы и решили, что стоит немного прогуляться…

- Пойдёмте, я провожу вас и постараюсь унять приступ. – Выговорил доктор.

Они ушли, а я вернулась домой, как сказал мне доктор. Тот молодой человек был влюблён в меня, я видела это по его глазам. А я ощущала к нему лишь одно сочувствие. В моей душе все иные чувства точно замерзли. Все, что не относились к тому человеку, с портрета в моём медальоне. Я знала, я никогда не смогу ответить никому другому взаимностью на любовь.

- Сколько ему осталось? – Спросила я у доктора, когда тот вернулся.

Он строго посмотрел на меня и металлическим голосом ответил:

- Тебе не стоит водить с ними знакомства, Милидия… эта болезнь, она может перейти к тебе! Понимаешь, риск этого очень высок, учитывая твоё слабое здоровье.

Я не стала дальше спрашивать его и спорить с ним. По его тону я всё поняла: Улфред скоро умрёт.

А у меня есть Альбер, и я должна жить ради сына!

И да, конечно, доктор прав…

И всё-таки на сердце было как-то тяжело. Я обняла Альбера и это помогло. Мальчик мой, я больше не буду рисковать, я останусь с тобой, мой сыночек! Я поднялась в нашу комнату, уложила его в колыбель и принялась качать её. Он смотрел на меня своими синими глазами, мой сын я видела, как он любит меня…

19 сентября

Вчера господин Браун забрал иллюстрации и принёс чек за открытки. Он попросил меня не бросать работу и сказал, что мои акварели пришлись по вкусу жителям Зельзграда. Мне было приятно это слышать.

Полученные деньги я потратила следующим образом. В лавке часовщика я купила болтики, винтики, шиточки, механические шестерёнки, лапки, валики и пинцеты. Хозяин мастерской смотрел на меня с насмешкой и почти что как на сумасшедшую. Но я решила не обращать на это внимание, новая и со своей новизной, казавшаяся мне идеальной идея возникла в моей голове.

Чтобы воплотить всё что я задумала я заказала у столяра несколько шкатулок и попросила их не красить и не полировать.

Весь прошлый вечер я шила, а Альбер спокойно спал в колыбели рядом со мной, Мармеладка лежала у моих ног, а доктор сидел в кресле за столом и что-то писал. Я очень люблю, когда он просто так приходит ко мне в комнату и говорит со мной, а иногда, правда не очень часто даже называет дочкой. Он ведь действительно любит меня как родную, только старается не показывать этого. Я давно уже знаю, что этот человек никогда не произносит высокопарных слов, а свою привязанность и любовь ко мне показывает лишь своими поступками. Он часто рассказывает мне о своей практике, видимо ему приятно видеть во мне внимательного слушателя. Когда приходит время отходить ко сну он прощается со мной и спускается в свою комнату.

Сегодня утром мне наконец доставили мои шкатулки. Днём я, как всегда, была занята домашними заботами и только потом села за их роспись и сборку механизма. С одной шкатулкой я возилась весь вечер, до поздней ночи, но оно стоило того, осталось лишь завтра покрыть лаком. Я полностью сама собрала и раскрасила музыкальную шкатулку, в которой, маленькие феи, похожие на тиофильд, которых я видела в Крае Южных Озёр, легко двигались, танцуя под музыку. Я одела куколок в те же наряды, плащи и шлейфы из цветочных лепестков, в которых я запомнила приближённых королевы Чайной Розы.

Мелодию для шкатулки я сложила сама. Она похожа на песнопения диар.

Альберу очень понравилась собранная мною шкатулка, он то и дело показывал на неё ручкой, заставляя меня заводить механизм вновь и вновь. Мой мальчик смотрел на неё широко открытыми глазами, а я держала его на руках и тихо напевала ему колыбельную под эту мелодию:

Мальчик мой, послушай, что шепчет ветер,

И лети вперёд, вслед за ним!

Мальчик мой, полюби ты закатный вечер,

Он сияет, нами храним…

Ночью звёзды касаются нас,

И ведут, и зовут за собой.

Устремись же ты ввысь, чтобы свет их не гас,

Мальчик мой, навсегда я с тобой!

Мы с тобой бунтари, мы знаем,

Мы умеем мечтать, творить и любить.

По ночам с тобою мы к звёздам взлетаем,

И тебя я молю, мечту свою не забыть!

Мальчик мой, я смотрю на тебя и говорю тебе то, о чём думаю и что люблю. Я люблю ветер и звёзды. Это для меня главные символы свободы. Я люблю, когда ветер касается моих щёк и плеч, когда целует мои губы и глаза, когда треплет мои волосы. Ветер, видит Бог, я верю в это… он так похож на твоего отца. Ветер – это его стихия. А звёзды – это я. Всю жизнь меня тянуло к ним, я стремилась к ним, обретая крылья благодаря ветру! Любовь к ветру и звёздам во мне нельзя убить, она вечная…

20 сентября

Сегодня у нашего дома остановился богатый экипаж. «Должно быть это на приём к доктору», - подумала я, увидев его из окна. Из экипажа вышли две хорошо одетые дамы. Они вошли в нашу квартиру и спросили у доктора, он был в кабинете внизу про меня.

Я спустилась.

- Вы госпожа Немиум? – Спросила меня старшая из дам.

- Добрый день, да, это я. Вы пришли на приём к моему мужу? – Как непривычно называть доктора «моим мужем», но наша безопасность и забота о будущем Альбера требует этого.

- Нет, к вам. Странно, - продолжила моя гостья, - я совершенно не такой вас себе представляла. Вы так молоды, почти что ребёнок. Ах, да, я забыла представиться, меня зовут Юлианна Муссолин, со мной моя дочь, Луиза.

- Очень приятно, - я вежливо наклонила голову и улыбнулась.

— Значит это ваши открытки продаёт господин Браун, он мне рекомендовал вас?

- Да, это так, господин Браун весьма мил со мной.

- А кроме открыток, не пишите ли вы акварельных портретов? – Продолжила спрашивать меня госпожа Муссолин.

- Я думаю, что могла бы попробовать, - уклончиво ответила я, - но на это нужно время.

- Луизе очень нравятся ваши работы, он хотела бы чтобы вы написали с неё акварельный портрет.

- Но у меня нет своей студии и есть маленький ребёнок, которого я не могу оставить надолго одного, чтобы ходить к вам. Так что боюсь это невозможно.

- Я могла бы присылать за вами экипаж, а своего ребёнка вы можете брать с собой, если он, конечно, не будет мешать вам работать. И кроме того, мы готовы вам хорошо платить за работу.

- С этими условиями я готова попробовать.

- Сможете ли вы завтра приступить к работе, госпожа Немиум?

- Да.

- Тогда я пришлю за вами экипаж к десяти часам, вам будет удобно?

- Вполне.

Дамы ушли, оставив меня озадаченной и заинтригованной. Так вот что имел ввиду господин Браун, когда просил меня не оставлять работу в его типографии. Не беспокойтесь, господин Браун, вы были так добры ко мне, что я не смогу нарушить данного вам обещания.

23 сентября

Я до сих пор вся дрожу. Сейчас шесть часов утра, а у меня сна нет ни в одном глазу. Сегодня мне придётся отменить работу с Луизой и все прочие дела. Я смотрю на безмятежно спящего Альбера, и это единственное, что заставляет меня собраться с силами.

Последние дни, с того момента, когда ко мне в дом приехала Юлианна Муссолин, я была крайне занята, к моим обычным делам прибавились ещё визиты в дом богатых промышленников. Муссолин – одна из самых богатых семей в городе и меня несколько удивляет, то, что они обратили своё внимание на мои работы, скромной художницы. Впрочем, и Луиза, и сама госпожа Муссолин довольно просты, в некоторых вещах их познания несколько поверхностны, но они обе очень добры и великодушны.

Вчера доктор ушёл к кому-то из больных и не возвращался до позднего вечера. Я уже три раза подогревала для него ужин, все мастерские и лавки на нашей улице уже закрыли, а фонарщики уже зажгли фонари.

Ничто не нарушало покоя моего милого, домашнего мирка. Я только что уложила Альбера и теперь любовно рассматривала его маленькое личико с ангельской улыбкой на нём, он взял улыбку и губы у меня. У человека с того портрета губы тонкие и улыбка оттого насмешливая. А Мармеладка мурлыкает свою песню и щуря глаза наблюдает за нами, точно не находя прелестнее картины, чем мать и сын.

И тут раздался стук в дверь. Стучали нетерпеливо, точно взывая о помощи. Я бросилась вниз поскорее прийти и помочь страждущему. На пороге моего дома стояла женщина. Когда она вошла и тусклый свет свечей осветил её заплаканное лицо, я узнала в ней сестру Уилфреда.

- Госпожа Немиум! – Она заломила руки на груди, я уже догадалась о чём она пришла просить.

- Моего мужа нет дома, он у кого-то из своих пациентов, - только и вымолвила я.

- Я знаю, - выговорила она, глотая слёзы. – Он у нас. Уилфред, он умирает! Вы, вы понимаете, он просил, чтобы вы пришли! Вы, конечно, можете отказаться, но я, я умоляю вас! - Она была готова встать передо мной на колени, но я остановила её.

-Я иду.

Где-то за полчаса до этого начался дождь, теперь он лил как из ведра, но не смотря на него я бросилась через улицу. На пороге комнаты Уилфреда я столкнулась с доктором. По его выражению лица я прочитала, что он хотел бы, чтобы я не приходила сюда.

- Помни про Альбера! – Выговорил он мне шёпотом сквозь зубы. – Не делай глупостей!

Я знала, что он хотел мне этим сказать. Улфред, бедный Уилфред! На нго рубашке, подушках и простынях были пятна крови. Он умирал, и как знать, быть может, неразделённая любовь ко мне ускорила его кончину! Я не знала его, и буду откровенна сама с собой знать его не хотела, а он обожал меня и боготворил. Я увидела это в его глазах при нашей встрече.

- Марсела! – Лишь по шевелению его губ я поняла, что он зовёт меня. Зовет меня не моим настоящим именем, настоящего он не знал. Как не знал и настоящую меня.

- Я здесь, вы видите, я пришла, Уилфред! – Выговорила я так, как обыкновенно говорю с одним лишь Альбером.

Конечно, я могла теперь говорить ему всё, что угодно, что он поправится, что всё будет хорошо, но я сама знала, что это не так, а лгать не хотела. Ложь противоречит самому моему существу. Я поцеловала его в горячий лоб и села рядом, держа за руку и чувствуя слабое биение пульса. Я пела ему колыбельную, которую сочинила для сына, и он успокоился. Он уснул, уснул навеки…

Ко мне подошла его сестра и обняла меня. Она была благодарна мне за то, что я облегчила его последние минуты. Я подняла на неё глаза, а она, смутившись отвела их.

- Вы и правда не похожи ни на кого другого, - выговорила она, прервав молчание. – После похорон Уилфреда я уеду, меня больше ничего не держит в Зельзграде. – Призналась она мне. – И оставаться здесь после того, как я потеряла всех близких мне невыносимо. Но что движет вами, Марсела? Почему вы позволяете себе то, что не дано другим, почему вы всегда остаётесь сами собой?

- Но я не могу иначе, - и это была правда. – Однажды я едва не потеряла себя, и если бы это случилось, то я бы умерла?

- И тем не менее вы замужем за человеком, который вдвое старше вас, но которого вы любите лишь как отца. - Я смотрела на неё с подозрением: откуда эта девушка могла это знать! Её слова повергли меня в смятение.

- Я не знаю никого лучше и добрее доктора! – Выговорила я, едва не задыхаясь от возмущения.

- Вы правы, и всё-таки, - она замялась. – Но воистину вы достойны восхищения: вы заставляете людей верить. У вас дар – всё изменять.

В комнату вошёл доктор.

- Иди домой, Марсела, - жёстко приказал он мне, - я сам всё улажу.

- Прощайте! – Бросила я сестре Уилфреда.

- Прощайте, - ответила она мне.

Войдя в дом, я услышала Альбера. Пока меня не было он проснулся и зашёлся плачем, не найдя меня. Мармеладка залезла к нему в колыбель и легла рядом, пытаясь согреть, но он хотел тепла матери, моего тепла. Когда он снова заснул, я разрыдалась. Всю эту ночь я старалась быть всем утешением: Уилфреду, его сестре, а потом и Альберу, и теперь мои моральные силы истощились. Раньше в такой ситуации мне бы даже в голову не пришло бы сесть за дневник, но теперь возможность выговориться спасала меня от всех волнений и невзгод. Когда я привожу мысли в порядок, я чувствую облегчение. Это случилось и сейчас. Может быть, даже мне удастся теперь поспать.

25 сентября

Я вернулась ко всем своим обычным делам: я готовлю, стираю, убираю в доме, пишу портрет Луизы и отправила господину Брауну первую партию собранных мною шкатулок. И всё вроде бы как обычно, но мне как-то тяжело на душе.

Сестра Уилфреда уехала сразу после его похорон. Я так и не поговорила с нею после его смерти.

А впрочем, к чему лгать самой себе: я люблю того человека с портрета, люблю как безумная, которая верит во встречу с ним. Я знаю: он – отец Альбера, и я не могу изменить ему, как не могу изменить себе! Я живу верой в него. Когда я думаю о нём, я словно погружаюсь в иной мир, я вижу и физически ощущаю его. Я могу попасть в тот мир когда захочу, туда нет дороги, он освещён моей мечтой, весь свет в душе моей – это он! Мне не важно, день ли это или ночь, но, когда я думаю о близости с ним, мне так хорошо и совершенно не страшно! И пусть теперь всё прошло навек, неважно, тогда я была счастлива, а остальное неважно, его свет во мне досель! Мы были с ним близко, до безумия, мы с ним ходили по грани с болью и всё это открыло мне такой простор, такую широту идей и возможностей, и вознесло к таким высотам. Я и теперь чувствую, его сердце, его душу, его мысли. Во сне и наяву я ловлю его дыхание и касание губ и рук, и я растворяюсь в них, и я цвету для него! Да, я потеряла память, но что-то во мне помнит его, и эту память моего тела не отнять. Я знаю, только с ним я могла быть счастлива, он чувствовал меня, как никто другой. Он один был способен мне дать такое, так преобразить меня, сотворить со мной то, что я переживаю теперь. Он позволил мне понять, что жаждала любви с ним я, я хотела его также как и он меня. Я ворвалась в его душу, в его сердце, как врывается ветер, несущий перемены, как звёздный свет рассекает пространство между мирами. В его руках я стала высшим твореньем, лучшим, что ему удалось создать. И это чувственное пламя во мне невозможно погасить. Да, под мои веки уже не вернуть всё то море слёз, что я выплакала из-за него. В какой-то момент мне казалась, что мои глаза разъело до морщин солью. И тем не менее я бесконечно люблю его, он – моя жизнь!

И разве я могу принадлежать другому?!

Мне искренне жаль Уилфреда, но жалость и сочувствие, это ещё не любовь. Я бы угасла с ним, зачахла, как и он.

Доктор прав, у меня есть сын и это сейчас важнее всего. Это его и мой сын!

27 сентября

Я не знаю откуда это берёт своё начало, но ни одна девушка не может устоять перед красивой одеждой или туфельками, и я не исключение. Я не могу идти против моей женской сущности.

Сегодня у нас день подарков. Я закончила портрет Луизы и видно моим заказчикам он так пришёлся по вкусу, что мне заплатили даже больше, чем обещали. Возвращалась я домой по богатому кварталу и вот в одной из витрин модных лавок я увидела его… Это было не платье, это была моя любовь с первого взгляда! Струящийся и немного закатный фиалково-голубой оттенок, и пошито оно было так, точно лепесток цветка. Один рукав у него был прикрыт небольшой накидкой, а на вторую сторону подвязывался шарф-бант. Я поняла, что мы нашли друг друга.

Надев его в примерочной, я осознала, что не расстанусь с ним.

- Вам так идёт, вы так хороши в нём, - слышала я со всех сторон от модисток.

— Вот примерьте ещё это, - и мне положили на плечи осеннее пальто. Оно было тоже голубое, но ярче и насыщеннее по цвету, чем платье. А какая у него была восхитительная подкладка! Что за чудо, она сияла: голубым, розовым, золотым и сиреневым. Я всегда выделяла голубой, среди других оттенков, и теперь не могла не искуситься, да к тому же цены была вполне доступная. Так из испуганной маленькой мещанки я превратилась в свободную художницу. Ту, которую ведёт ветер, ту которая подставляет ему свои волосы, а не прячет их под чепец.

В той же лавке я приобрела новую вышитую рубашечку для Альбера, а в лавке с игрушками плюшевого зайчика. Он так любит игрушечного медвежонка, которого я купила ему раньше, поэтому медвежонку нужен друг, решила я.

И конечно, я не могла забыть про доктора. В лавке напротив той, где покупала одежду, я купила для него новую трость из чёрного дерева и новый кожаный саквояж для его визитов к пациентам, ведь старый у него совсем истёрся, и я уже несколько раз пришивала к нему новую подкладку.

Все соседи рассматривали меня из окон, когда я возвращалась домой с коробками, в новом пальто, которое накинула на плечи и платье, полы моего пальто из-за ветра походили на крылья. Пусть думают, что хотят, я знаю я великолепна!

Когда я вошла в нашу квартиру, доктор уже закончил приём пациентов и что-то теперь писал в своём журнале. Мой сыночек сидел в своей колыбели и играл с медвежонком. Мармеладка лежала рядом и дремала, но навострила ушки и проснулась, услышав, что я вошла. Увидев, что кошка проснулась и поднялась встретить хозяйку, Альбер и доктор тоже повернулись в мою сторону. Подняв голову от своих бумаг, доктор сначала посмотрел на меня строго, он вечно опасается если я становлюсь хоть немного более заметной. Но сердиться на меня долго он никогда не мог, он улыбнулся и встал из-за своего стола, чтобы помочь мне с вещами.

- Теперь ты точно наша кошка и бантик у тебя на шеи в точь-точь, - ласково поддразнил меня он.

Я засмеялась, и услышав мой смех Альбер улыбнулся и потянул ко мне свои маленькие ручки.

- Ну что, Альбер, красивая у тебя мамочка, - выговорила я, подходя к колыбели моего мальчика и подкладывая рядом с ним зайчика. Я взяла сына руки и закружилась с ним по комнате, мы были счастливы! Нас остановил доктор, он совершенно по-отечески обнял меня за плечи и поцеловал в лоб. Я подняла на него глаза, он смотрел на меня без обыкновенной строгости, а ласково и нежно, как отец смотрит на родную дочь. Мармеладка тоже подошла к нам и стала тереться о мои ноги. Вся моя любимая семья собралась вместе. Мне было тепло и хорошо с ними.

- Я заварю нам кофе, - и я, и доктор пристрастились к этому бодрящему напитку и пили его без сахара и патоки. – Утром я испекла имбирное печенье, вы его пробовали?

Он снова улыбнулся, его всегда по-доброму забавляет мое пристрастие к домашнему уюту и порядку.

- Нет ещё, дочка.

-Тогда с кофе! – Пропела я, - и для вас у меня тоже подарок!

И я принесла ему два свёртка.

-Милидия, не стоило, - он назвал меня настоящим именем, как я люблю слышать его.

- Стоило, мы стольким мы обязаны, вы - мой единственный настоящий друг!

Было видно, как приятно ему слышать эти слова. Он давно не слышал слов «друг» или «семья». Чтобы больше не смущать его, я пошла на кухню готовить кофе. Когда доктор спустился ко мне, я принесла ему чашку с кофе и он, взяв её у меня выговорил.

-Спасибо, дочка!

30 сентября

Я знаю, что доктор осуждает и себя и меня за нашу непохожесть на других. Он хочет затеряться в толпе, ведь так безопаснее. Но ни я, ни он мы не можем отказаться от своей сущности. Ему тяжело скрывать свой высокий привыкший к свободе интеллект, свои знания, которые намного глубже чем у его коллег. Он человек высоких принципов, воспитанный в самых лучших понятиях о врачебной этике, он не может не помочь ближнему, и при этом он боится…

Он никогда и не с кем не говорил о своём прошлом, хотя я, итак, уже удостоена высшей степени доверия в его глазах. Он позволяет мне помогать ему, он знает, я не глупа и обучена физике, химии, биологии, математике и медицине. Я даже смогла заказать у стекольщика нужные линзы и сконструировала из них систему, на основе которой мы собрали микроскоп. Его приятно удивляют мои знания. Иногда его искренность по отношению ко мне простирается так широко, что он высказывает при мне свои мысли, свои убеждения, и по тому немногому что я о нём знаю, я поняла, он каки я превыше всего ставит свободу выбора.

По молчаливому с ним соглашению мы никогда не обсуждаем в наших с ним разговорах мир, в котором живём. Хотя я знаю, он также как и я испытывает негодование по поводу ограниченности знаний жителей Нурмии, неправильности действий, предпринимаемых правящими кругами и классовым неравноправием. Я мало знаю о государственном устройстве Нурмии, но неэффективность этой системы мне очевидна. Людей нельзя назвать нищими, у тех, кто работает есть и крыша над головой и какая-никакая еда. Однако никто не стремится к чему-либо, никто кроме нас с доктором не желает созидать. Очевидно, что любое проявление воли, без которой невозможно развитие науки и искусства здесь наказуемо. Картины, музыка, литература – игрушки для развлечения богатых, их блажь, прихоть и не более, им не дают развиться в нечто большее. Хорошее образование просто модно, оно не служит ни в практике, ни в науке. Нет ничего удивительного, что мы с доктором так разительно отличаемся от других. Мне понятна его горькая усмешка: должно быть за право быть собой и попытку отстоять свои ценности он уже когда-то дорого поплатился. Я всё время спрашиваю себя, должна лия я попытаться что-то изменить, или мне тоже попытаться спрятаться?!

У меня есть сын и у него никого нет кроме меня, я не должна рисковать…

Но всё же?!

Сердцем чувствую что-то будет…

Ветер, которому я подставляю своё лицо несёт перемены, которые придут неизбежно, и я приложу к этому руку. Это не пустое бахвальство, это моя вера! Я не понимаю, откуда во мне это, но я верую. Я не хочу так как теперь, и я сделаю всё, чтобы изменить имеющийся расклад! Пусть я начинаю и с малого, но посмотрим к чему это всё прийдёт. Первое что мне нужно, это перестать лгать себе! В этом дневнике я могу говорить обо всём, и как только я найду способ выразить свои чувства, я смогу совершить задуманное мною!

2 октября

Уже которую ночь подряд я вижу во сне крылья!

И сегодня они снились мне вновь.

Не сложные по своему устройству, два небесно-голубых шёлковых крыла, похожие на паруса, и подхваченная ветром я летела на них.

Я думаю, это и была абсолютная свобода.

И я знаю, момент, когда я совершу этот полёт станет для всех знаком. Я точно знаю, запустится какой-то необратимый процесс, как только я взлечу. Я не знаю будет это плохо или хорошо, знаю одно, дороги назад уже не будет.

Единственное в чём я точно уверена, нет я знаю это: ОН увидит меня. ОН узнает меня. Эти крылья, ОН вспомнит их. И найдёт меня!

Во сне я живу полноценной жизнью, я получаю от жизнь, то, чего мне не достаёт сейчас. Я переживаю гармонию, торжество разума, духовной красоты и физического совершенства.

Проснувшись сегодня в шесть утра я не смогла больше заснуть. На бумаге я расчертила это устройство и стала проводить необходимые расчёты.

Только бы мне хватило силы, ума, таланта, любви и смелости, чтобы однажды, когда придёт срок, воплотить мою мечту в жизнь.

3 октября

Сегодня вечером у меня с доктором был интересный разговор, который во многом касался того, что мы обсуждали с ним и раньше. Я точно не помню, с чего мы начали нашу с ним беседу, кажется я спросила у него что-то про его практику, а он, как обычно, лишь презрительно фыркнул мне в ответ. Порою я не понимаю его не то цинизм, не то скромность, не то пренебрежение к собственной работе. Он ведь считается одним из лучших врачей в городе и уже несмотря на то, что мы недолго живём в Зельзграде ему щедро платят за его услуги, и всё же он недоволен. Сегодня же, набравшись смелости я прямо спросила его о причинах его беспокойства.

- Ты действительно хочешь знать правду моя девочка? – Он снисходительно улыбнулся. – Ответь мне с точки зрения инженерии, кажется в ней ты особенно сильна, рационально ли расположены в Зельзграде жилые дома и промышленные предприятия, насколько правильно выстроена система водоснабжения и куда стекают сточные воды?

И ему и мне ответ был очевиден, и он знал это. Едва поселившись в этом городе, я отметила неблагоприятную, перенаселённую атмосферу, особенно в рабочих кварталах. У нас дома мы с доктором сами собрали систему для фильтрации воды, потому что та, что была в городских колодцах, была так плоха, что я заподозрила, что её просто-напросто сливают с многочисленных фабрик. Позже я выяснила, что это действительно так, в Зельзграде нередко сточные воды и питьевая вода смешивались между собой.

- На хлопкопрядильной фабрике есть станок для работы с пухом, работать за ним берут молоденьких девушек за гроши. Ни одна из них не задерживается за ним надолго, хотя работа не слишком тяжёлая. Хочешь знать, в чём причина? – На мгновение он стал резок. – Палочка Коха, они умирают от чахотки.

- И неужели нельзя никак обезопасить работу? – Обеспокоенно выговорила я. – Быть может стоит пересмотреть устройство станка и ввести соответствующие санитарные нормы на фабрике.

- А разве кому-то до этого есть дело! – Его негодование лишь нарастало. – Милидия, эти кварталы с исхудавшими рабочими, где в каждой семье по двенадцать детей из которых до взрослого возраста доживают лишь трое-четверо, то есть одна четверть! И доживают лишь для того, чтобы продолжить работать как их родители на директора фабрики! Эти кварталы, моя девочка, прекрасный резервуар для холеры, чумы, дизентерии и прочей заразы! И сами люди ведь не понимают базовых взаимосвязей между их уровнем жизни и мерам предосторожности, к которым я пытаюсь их призвать.

- Глупо, - вздохнув, выговорила я, — это ведь непонимание даже базовых принципов экономики, со стороны градоначальников и промышленников.

- Увы, Милидия, но никто из моих так называемых коллег или городских инспекторов очевидно не понимает таких очевидных для нас с тобой вещей. Чиновникам ведь не за это деньги платят!

- Тогда может вопрос надо ставить в том, чтобы модернизировать систему образования. Ведь насколько я могу судить многие здесь умеют читать и писать, и знакомы также с основами математики. Но отчего-то никто не видит столь логичных взаимоотношений, это ведь банальное неумение мыслить фактами, - парировала я.

- Наверное, - мой собеседник стал язвительнее, - оттого, что кому-то это весьма невыгодно. Ведь тупыми управлять проще, а умрут и не жалко. Но, впрочем, мы заговорились, Милидия, не стоит нам с тобой об этом судить. – Как всегда эта осторожность, но я прекрасно поняла, что мой друг имел ввиду.

Наш разговор дал мне пищу для размышлений. В своей критике доктор был безусловно прав, но всё же мне хотелось перемен. Со временем, когда мы ещё немного лучше освоимся в Зельзграде, доктор мог бы взять себе учеников, ведь, бесспорно, он может многому научить. Да и я, художница, что рисует открытки и портреты, а также меня иногда стали приглашать играть в салонах на фортепиано и работать частным учителем рисования и музыки, я ведь тоже чего-то да стою. Если бы через несколько лет мне удалось бы скопить денег и открыть школу, я смогла бы учить людей не только рисованию и литературе, но ещё и умению думать самостоятельно. Удивительно, но ведь именно воображение научило меня этому вольнодумию. Право же свобода мысли — это действительно то, за что я сама себя могу уважать.

5 октября

Теперь по вечерам я нередко работаю у подруг Юлианны Муссолин. Одна из них наняла меня учителем рисования для своих детей, другая учителем музыки и вокала. Кроме того, меня несколько раз приглашали играть по вечерам на фортепьяно в светских салонах. Эти дамы относятся ко мне доброжелательно, я занимаю слишком незначительное положение для того, чтобы вызывать их зависть. Они находят меня милой, хорошо образованной девушкой, а кроме того, мне самой нравится работать с детьми, а им со мной, поэтому меня и приглашают.

Иногда меня спрашивают, где я получила такое хорошее образование. Доктор научил меня, отвечая на этот вопрос говорить, что я из богатой семь и жила в Нильсграде. Я вышла замуж против желания моих родных и уехала в Зельзград. Эти почтенные горожанки мне сочувствуют. Однако я часто вижу и их удивление, по поводу того, что мой супруг вдвое меня старше и как девушка вроде меня вообще могла согласиться на подобный брак.

Они ничего не понимают, они не понимают, как доктор важен для меня! Он единственный с кем я могу говорить как наедине с собой. Он единственный кто понимает мои мысли, кто думает, как я. И, быть может, с дневником ведь я могу быть откровенна до конца, так вот, быть может, мне и вправду стоит предложить ему жениться на мне. Это будет честно что ли… Иногда говорят, что я красива, да и Альберу нужен отец. Ради сына я готова отдаться ему, он самый лучший человек, которого я знаю, он тот, кого я бесконечно уважаю.

Я набралась смелости и сказала ему об этом.

Он выслушал меня спокойно и улыбнулся:

- Ты любишь его, моя девочка, - ласково выговорил он, того человека с портрета в медальоне, которого ты ждёшь. Может быть это и блажь, но твоя блажь, и не втягивай в эту игру меня. А ты действительно хороша, хороша, как весна, но неужели ты правда считаешь, что я захочу обладать тобой, не считаясь с твоими чувствами. А за Альбера не беспокойся, я буду для него как отец. Людям мы будем говорить тоже, что и говорили прежде, но я не хочу, чтобы в угоду приличиям, чему-либо еще и пусть даже ради сына ты обманывала сама себя.

- О, вы так великодушны! – Прошептала я в ответ.

И всё же я думала об этом снова сегодня, когда возвращалась с занятий. В дверях нашего дома я столкнулась с неким господином, на вид ему было около двадцать пяти – двадцати восьми лет. Это был хорошо одетый, симпатичный молодой человек, он окинул меня заинтересованным взглядом с ног до головы.

- А у вас хорошенькая дочь, господин Немиум, - выговорил он с галантной улыбкой.

- Господин Эпиналь, это моя жена, - строго выговорил доктор.

Я лишь небрежно кивнула ему.

- Ах, да, вы та самая Марсела Немиум, моя матушка говорила о вас. – Он старался быть приветливым со мной. – Она видела, как вы играли на фортепиано на приеме в доме хозяев ткацкой фабрики. Она говорила вы были великолепны.

- Благодарю вас, - я попыталась быть любезной.

- До свидания, господин Немиум, Марсела, целую ваши ручки, - как же он был слащав. – Я ещё зайду к вам, доктор, позже я думаю в мэрии одобрят проект, который вы выдвигаете.

- До свидания, - доктор закрыл дверь за своим визитёром, который садился в экипаж, стоящий рядом с нашим домом.

- Кто это был? – Спросила я.

- Помощник мэра - Шарль Эпиналь. Я говорил с ним о санитарных нормах, что стоит принять в городе. Он будто бы даже совсем не глуп, хотя поверхностен.

- И весьма фамильярен, - не удержалась я.

- Милидия, ты молода и красива и нет ничего удивительного, в том, что он приметил тебя, - он улыбнулся, - а впрочем не придавай этому значения.

Мои щёки запылали, но я быстро подавила смущение. «Целую ваши ручки, Марсела», надо же чего захотел!

7 октября

В нашем доме теперь поселилась Уна, ей всего шестнадцать. До этого она работала горничной в одном из домов, где я преподаю рисование. Бедную девушку рассчитали за разбитую чашку. Я сама видела, как экономка выставила её, у меня как раз закончился урок, и я собиралась домой. Я видела, как эта девушка плакала, идя по улице, мне стало жаль её и я догнала Уну.

- Успокойся, - я подала ей платок и усадила на скамейку, - ну хочешь я заплачу за разбитую чашку и попрошу за тебя хозяйку, тогда тебе вернут место.

Она лишь отрицательно покачала головой.

— Это всё из-за госпожи Пейронс, - так звали экономку, - я ведь не била этой чашки! Она всё время чернит меня перед хозяйкой! Если я вернусь, то всё снова повторится! Но мне так нужно это место, моя мама слаба здоровьем и эти деньги я зарабатываю чтобы помочь ей…

- Уна, - ласково произнесла я, - пойдём ко мне домой и там всё обдумаем.

Дома я заварила для Уны чай и пересказала её историю доктору, надеясь, что он поможет мне подыскать для Уны место.

- А сколько вам платили у предыдущих хозяев? – Неожиданно спросил он.

Она назвала сумму.

- Я думаю мы с женой смогли бы платить вам столько же и ещё немного сверх того, - выговорил он, - а вы будите помогать Марселе по дому и сидеть с Альбером, пока она будет заниматься с учениками.

- О, господин Немиум, - благодарю вас.

- теперь иди отдыхать, а завтра утром Марсела посвятит тебя в твои обязанности.

Когда девушка ушла я подошла к доктору и тихо сказала:

- Спасибо.

- Тебе действительно нужна помощница, Милидия, - произнёс он сухо, точно пресекая любую благодарность.

Он так много делает для всех вокруг и ничего не ждёт взамен.

10 октября

Сегодня Шарль Эпиналь приезжал вновь. Исполняя обязанности хозяйки я подавала чай и присутствовала при их с доктором разговоре. Всё время помощник мэра, как назло, пытался втянуть меня в беседу. Этот молодой человек, даже не пытался скрывать что заинтересовался мною. В итоге я не выдержала, взяла Альбера из колыбели и вернулась в приемную с сыном на руках. Это заставило нашего гостя немного смутиться. Он произнёс что-то неловкое, вроде: «А, Марсела, у вас милый сыночек», и стал собираться. По лицу доктора я видела, как его забавляет происходящее. Он скрывал это от нашего высокопоставленного гостя, но стоило тому уйти, как доктор сказал мне:

- А ты быстро его раскусила, Милидия, он посредственность и не более.

11 октября

Сегодня вечером я снова встретилась с Шарлем Эпиналем и на этот раз, увы, не у себя дома. В этот вечер меня пригласили к одному промышленнику средней руки играть на фортепиано на его приеме. Среди приглашённых был и господин Эпиналь. Учитывая его статус в городе, хозяева оказывали ему особое внимание, они ведь вообще не рассчитывали, что он придёт.

Я всегда получаю от игры огромное удовольствие. Музыка для меня это нечто большее чем развлечение гостей, за которое мне платят. Это искусство, это моя жизнь, это история любви и страсти, это человек, о котором я думаю без конца! Я подсознательно вспоминаю, как смеясь точно дети мы играли с ним в две руки, как пели дуэтом, как его пальцы касались моих рук. Я так люблю его, и никого больше для меня не существует на свете!

Но сегодня Шарль Эпиналь прожигал меня глазами, следя за каждым движением рукавов кружевной блузки. От его взгляда я чувствовала холод изнутри. Весь вечер я просто шлифовала мастерство, но не была искренней, вот в чём досада.

Но осада не была снята и по окончанию вечера. Ссылаясь на плохую погоду и позднее время этот весьма самоуверенный молодой человек предложил мне подвезти меня. Я отказала.

Я просто слишком сильно люблю дождь и ветер. Мне всегда легко думается и дышится, когда я выхожу на улицу в такую погоду. Это, кстати, помогло мне избавиться от начавшейся из-за всяких ненужных ухаживаний мигрени. Я подставляла волосы и лицо дождю, и он струями стекал по моим щекам, лаская их своим прикосновением. Мне было свежо и хорошо.

Дома меня ждали Уна и доктор. Когда я вошла то заметила на их лицах беспокойство.

- Марсела! – Девушка подбежала ко мне, помогая снять промокшее пальто. Я попросила её называть меня по имени. – Вы так сильно промокли, на улице такой дождь!

- Да, Марсела, - доктор с ног до головы смерил меня строгим взглядом, - немедленно переоденься и вытри волосы. Не хватало ещё чтобы ты простудилась! Уна, вскипяти воду пожалуйста, нам необходимо согреть некую легкомысленную особу.

- Но со мною всё в порядке, - ласково улыбнулась я, стремясь успокоить моего названного отца и новенькую горничную. Однако по взгляду доктора я поняла, что если я сейчас же не исполню всё то, что он мне сказал, то мне несдобровать.

И вот через десять минут я уже сидела в кресле укутанная в одеяло и пила горячий чай. Мармеладка устроилась на моих коленях, пытаясь согреть меня, лучик мой.

И всё-таки я так сильно люблю дождь…

12 октября

Сегодня утром выяснилось, что если я люблю дождь, то мой организм как раз напротив его не выносит. Мне было душно, я долго не могла заснуть, а проснувшись утром чувствовала першение в горле и сильную мигрень. Пересилив вялость и недомогание, я с помощью Уны приготовила завтрак. Пока мы были на кухне, девушка обеспокоенно следила за мной.

- Может вам прилечь, Марсела? – Не выдержав выговорила она.

- Нет, Уна, милая, всё хорошо, - я вымучено улыбнулась, должно быть вышло жалко, она не поверила и то и дело осматривала меня беспокойно.

Но если Уне можно было просто сказать, что всё в порядке, то доктора мне так легко провести не удалось. За завтраком он почти сразу заметил, что я ничего не ему, а лишь вожу вилкой по тарелке. Кроме того, сегодня я была бледнее обычного, и он не мог этого не видеть. Ничего не говоря, он тыльной стороной ладони дотронулся до моего лба.

- Этого ещё не хватало! – Процедил он сквозь зубы. – Марсела, немедленно ложись в постель, у тебя температура поднялась! Видимо вчера некая любительница погулять под дождём простудилась.

Зная, что протестовать бесполезно я встала из-за стола и послушно пошла в комнату. Мне действительно было нехорошо, а потому я переоделась и легла в постель. Скоро ко мне поднялись доктор и Уна. Девушка забрала Альбера из колыбели и спустилась с ним вниз. Я осталась наедине с доктором, который был настроен решительно. Осматривая меня, он параллельно отчитывал меня. Это была очередная лекция на тему как легкомысленно я отношусь к своему и без того слабому здоровью. У меня не было сил спорить с ним, да и возражать ему было нечем.

- Минимум несколько дней постельного режима, Милидия, я сам прослежу. – Наконец выговорил он. – И Альбера я пока ты окончательно не поправишься заберу в свою комнату. У тебя, к счастью, всего лишь обычная простуда, но учитывая твоё хрупкое сложение она легко может перейти во что-то более серьёзное, без должного лечения. А теперь отдыхай, я пойду составлю для тебя лекарства. Мне нужно будет сегодня ещё навестить нескольких пациентов, а потому я попрошу Уну поухаживать за тобой пока меня не будет.

- Хорошо, доктор, - я слабо улыбнулась в ответ.

Почти весь день у меня сильно болела голова. Я периодически впадала в нездоровую дремоту, но облегчение мне это не приносило. Кроме того, я сильно беспокоилась за Альбера. Как там был без меня мой мальчик? Иногда я слышала его плач и то, как Уна его успокаивает:

- Тише, тише, Альбер, не шуми, твоя мама заболела и ей нужен покой.

Несколько раз ко мне в комнату заходил доктор или Уна. Они меняли мне компрессы на голове и поили каким-то теплым отваром. Кроме того, утром и теперь ближе к вечеру мой названный отец приготовил для меня какую-то микстуру и заставил её выпить. Видимо благодаря этому температура у меня сейчас спала, и я смогла сделать эту запись в дневнике, заниматься чем-то, кроме этого, я сегодня физически не в состоянии.

13 октября

Не помню точно, что мне снилось ночью, но что-то поистине ужасное. Проснулась я из-за кашля, своих криков и света свечи что ударил мне в глаза. Первое что я услышала были слова доктора:

- Уна, принеси пожалуйста, уксуса, горчицу и горячей воды, её всю знобит, Марселу нужно согреть.

Когда я открыла глаза лицо моё было залито слезами. Желая успокоить меня, доктор приподнял меня за плечи, прижал к себе и обнял.

-Полно, полно, Милидия, - прошептал он, - бедная моя, светлая девочка, даже во сне ты его звала.

Я снова всхлипнула и попыталась отдышаться. Скоро вернулась Уна, и они растёрли мне руки, ноги и виски. Затем, чтобы сбить жар доктор снова напоил меня той горькой микстурой и сказал, чтобы я вновь попыталась заснуть. Мне вскоре это удалось, ослабленный организм требовал отдыха.

Утром мне стало лучше, и я даже смогла немного поесть и выпила чашку чая. К вечеру жар спал и по разрешению доктора я встала, чтобы немного поработать с акварелями. За окном снова шёл дождь, я сидела за мольбертом кутаясь в шаль. Сегодня мне было тяжело рисовать. Я тосковала по Альберу, мне было тяжело без моего малыша. Я понимала, что доктор забрал его к себе, чтобы он не заразился от меня, но всё же у меня сжималось сердце, когда я слышала, как он плакал и ждал меня, а я не могла обнять его и успокоить.

А ещё я думала о нём. Мне не важно, кто он, пусть он меня предал, пусть он даже сам принц Флюгерио, пусть он был тем, кто выбросил меня на улицу. Я хотела бы спросить у него лишь одно: любят ли его также как могла любить я? Мне всё равно, кто он, отец моего Альбера, но я так благодарна ему за то, что он подарил мне сына! И за каждый миг любви с ним… Я знаю, что никогда и никому не отдалась бы без любви, и то, что было – было настоящее! Оно, и только оно одно, помогло мне не умереть и огородило от отчаяния. Быть может, именно сейчас какая-то другая женщина ласкает, лелеет и целует его, как когда-то это делала я. Но нет! Пусть он сейчас любит, пусть он счастлив и весел, но такого что было со мной уже не повторить! Но, Боже, как хочется мне выкрикнуть: тебя хоть там любят? А я чувствую, что вытрясла душу, вытрясла себя наизнанку в унынии комнат! Господи, господи дай мне короткую память! Даже если он нашёл другую, лучше прекраснее, то сможет ли она любить как я?

Из уныния меня вывел стук колёс, подъехал экипаж. Это был экипаж Шарля Эриналя.

- Как удачно, я и не думал застать вас дома, господин доктор, - услышала я его голос, ну да, не думал, именно что не думал. Он надеялся, что я буду одна в это время.

- Марсела заболела и я остался дома, - спокойно ответил доктор.

Повисло неловкое молчание. Я тут же нарисовала в своём воображение лицо помощника мэра, такое точно видела его воочию, его слишком непозволительное беспокойство за меня.

- И это, это серьёзно? – Выговорил он, даже не стараясь прятать тревогу.

- Нет, обычная простуда, - доктор был в замешательстве. Помощник мэра вёл себя на грани допустимого.

Молодому человеку всё-таки хватило ума осознать, насколько он бестактен, и он больше не вспоминал про меня. Он заговорил о том, что был у перфекта и в городском совете, и что он прилагает все усилия чтобы, меры за которые выступает доктор были введены в самом скором времени.

Затем он ушёл, однако стоя на улице ещё какое-то время смотрел на моё окно. Это раздражало меня, и я погасила свет. Он сел в своё богатый экипаж и уехал. Я проводила его долгим взглядом. Я прекрасно видела, что он неравнодушен ко мне. Но разве вправе я была считать себя вдовой? Да и к этому человеку я в душе испытывала один лишь холод и равнодушие, которым так щедро его одаривала.

15 октября

Мне уже значительно лучше. Сегодня, когда Уна забрала Альбера и ушла за покупками, а доктора вызвали к его пациентам, я спустилась в кухню, чтобы убраться и приготовить обед.

Я вытирала тарелку и весело беседовала с Мармеладкой. Удивительно, но моя кошка превосходный собеседник, он умеет слушать и сильно напоминает мне кого-то очень близкого. Она точно дорогой мне человек из той жизни, которую я забыла, подруга, которая всегда умела меня поддержать. Пока мне было плохо, и я три дня лежала с температурой кошечка почти не отходила от меня. Она сидела рядом со мной в постели и внимательно следила за тем, чтобы доктор и Уна правильно меня лечили. Это невероятное живое существо, мне так тепло и хорошо с ней.

В дверь постучали, вздрогнув от резкого звука я едва не выронила тарелку, которую вытирала.

-Входите, - произнесла я и на пороге возник Шарль Эпиналь.

В руках молодой человек держал букет алых роз, но встретив мой холодный и строгий взгляд сам покраснел, как эти цветы.

- Марсела, простите, госпожа Немиум, почему вы не в постели, вы ведь нездоровы, - запинаясь, выговорил он.

- Не беспокойтесь, господин Эпиналь, мне уже лучше, - ответила я с сдержанной улыбкой.

- Я хотел извиниться, ведь в том, что вы заболели виноват я, - его щёки залились краской пуще прежнего.

- Ничуть, - я остановила его, - как раз напротив, вы предложили меня подвезти, а я отказалась, так что заболела я исключительно по своей глупости.

- Мне следовало настоять… Да к тому же я вёл себя до этого несколько фамильярно и оттого поставил вас в неудобное положение, поэтому вы вынуждены были отказаться.

- Не будем об этом, господин Эпиналь.

- Шарль, зовите меня по имени. Да, Марсела, я понимаю, что вы замужняя женщина и я не в коем случае не хочу скомпрометировать вас, я лишь хочу быть вам другом.

Я вежливо кивнула, всё-таки он, я надеюсь порядочный человек, и у меня пока нет причин открыто с ним конфликтовать.

- В знак нашего примирения, Марсела, я прошу вас принять эти цветы, надеюсь они хотя бы немного вас порадуют.

Он поставил меня в положение, когда я не могла отказать, не обидев своего гостя.

- Благодарю вас, но право, не стоило, - выговорила я тихо.

- Я не буду больше утомлять вас Марсела, выздоравливайте, надеюсь скоро вновь увидеть вас за фортепиано. Считайте, что этот букет от поклонника вашего таланта, вы действительно поёте как фея, до свидания.

Он ушёл, я поставила цветы в воду.

Вечером оставшись с доктором наедине, Уна убирала в столовой, мы обсуждали помощника мэра.

- Он неравнодушен к тебе, Милидия, - задумчиво сказал мне доктор, рассматривая букет, — это сильно бросается в глаза. Но пока он не делал ничего компрометирующего ни тебя, ни меня, причин ссориться с ним открыто мы не имеем. Делать выводы пока ещё рано, узнаем его лучше и тогда решим, что он из себя представляет.

18 октября

Окончательно оправившись от болезни, я возобновила свою работу частным учителем, художницей и пианисткой в богатых домах. Я теперь часто вижу Шарля, он нередко заходит к нам и иногда я встречаю его в городе. Он говорит со мной на отвлечённые темы и теперь не старается открыто ухаживать за мной. А я? Нет, такого же отторжения как раньше я не чувствую, должно быть потому, что он переменил своё поведение. Я чувствую лишь пустоту, которую нечем восполнить. Всё дело в привычке, постепенно я привыкаю и к пустоте. Он не глуп и действительно старается что-то исправить в городе, послушно следуя советам доктора. Я понимаю, что возможно всё это делается лишь чтобы понравиться мне, но даже если так, он действует на благо города и его жителей.

Пока я болела, я не видела Альбера несколько дней, и мой мальчик так истосковался по мне. Когда я ухожу, он не хочет отпускать меня, ловя своими маленькими ручками мои локоны. Он никогда не был капризным ребёнком, я всегда удивлялась тому, насколько мой сыночек спокойный и послушный ребёнок, но теперь, когда мне нужно уходить он заливается слезами, так не хочет отпускать меня. Часто на уроки я беру его с собой, ведь он не кричит и не мешает если я рядом. И мне так хорошо рядом с ним. Связь между нами не разорвать, мы так дороги друг другу.

Как это странно, когда я рядом с Альбером, доктором, Уной или даже Мармеладкой, я не ощущаю этой пустоты, которую внушает мне Шарль. С ним я постоянно напряжена и бесконечно пуста. Даже наедине с собой я каждый миг ощущаю полноту жизни, а с ним я гасну.

20 октября

Я снова проснулась посреди ночи и мне совершенно не хотелось снова засыпать, потому я села за дневник.

Как удивительно, невероятно и не на что непохоже устроен мой мир. В нем царит лишь одна любовь, иногда мне кажется, что она во всём. В моих акварелях, моих шкатулках, в книгах, которые я приношу из городской библиотеки. В музыке и в романсах, которые я пою. Во всём что я делаю по дому, в обеде и ужине, которые я готовлю для моей семьи. В кошке, в моей рыжей Мармеладке, которая так ласкова со мной. В Уне, моей маленькой помощнице и ученице, к которой я так скоро привязалась. В докторе, ставшем для меня названным отцом. Во всех моих мечтах, в полётах, в звёздах, с которыми я разговариваю и которые отвечают мне. В человеке, которого я люблю как сумасшедшая и которого вижу мысленным взором. И в Альбере, нашем сыне. Дороже нашего мальчика для меня нет никого. Мой мальчик неотделим от этого мира, в каждой его улыбке, в сиянии глаз заключена частица этого света. Недавно я срезала у него первый локон. Чёрные, у него такие же темные, как и у меня волосы. Я положила его локон в свой медальон, вещь, которая хранит для меня память о его отце.

Сейчас я открыла этот медальон и расплакалась. Это слёзы счастья и благодарности судьбе за то, что она послала мне ребёнка, за моего сыночка.

23 октября

Сегодня вечером у меня состоялся тяжёлый разговор с доктором. Мы говорили про Шарля. Его влечение ко мне уже слишком очевидно. Но, разумеется, кем бы он там не был я бы никогда не позволила себе скомпрометировать подозрительной связью, ни себя, ни доктора, человека, которому стольким обязана. И господин Эпиналь, к счастью, это понимает. Но, к сожалению, это не мешает ему испытывать ко мне чувства. Мне сложно всё ещё думать о их природе, но я вижу, что они заставили его думать и поступать лучше.

Именно про это я говорила с единственным человеком кому могу доверять. Он выслушал меня не перебивая, а затем заметил:

- Альберу ведь нужен отец, не так ли Милидия?

От смущения я была готова провалиться сквозь землю.

- И нечего это стыдиться, ты как всякая мать думаешь о благе своего ребёнка. Этот молодой человек богат и по уши в тебя влюблён, а ты моя дорогая девочка, будем честны ведь вдова.

- Ах, доктор, я так молилась и надеялась, что Фредерик Фейрфакс жив, - прошептала я так желая в это верить.

- Одной веры, увы, порой недостаточно, Милидия.

- В Зельзграде все считают меня вашей супругой, - озадачено заметила я.

- Мы скажем Шарлю некоторую долю правды, и он сможет увезти тебя туда, где вы с ним сможете обвенчаться без пересудов. Не думаю, что господину Эпиналю, будет трудно это устроить.

- Быть может, вы и правы, - с трудом выговорила я, - ведь все вокруг твердят, быть любимой важнее, чем любить самой.

Доктор в ответ лишь обнял меня и провел своей теплой ладонью по моей щеке.

- Ты должна всё хорошенько обдумать, дочка.

- Я понимаю.

Весь вечер я сдерживала слёзы. Я не имела права плакать и сейчас выплёскиваю и всё это на страницы дневника. Альберу нужен отец, мальчик не может расти без мужского воспитания. Да и, кроме того, у Шарля и положение в обществе и деньги. Это сжигает меня изнутри.

При родах я едва не умерла. Я умоляла доктора: если будет стоять выбор между мной и ребенком, спасти его. Тогда я была готова пожертвовать собой ради него. А теперь…

28 октября

На улице стоит скверная погода и у меня из-за этого участились мигрени. По ночам я пытаюсь забыться сном, но из-за кошмаров, что не отпускают меня, просыпаюсь вся в слезах. Мне больше не снятся ни звёзды, ни полёт на голубых крыльях-парусах, ни любовь чище и прекраснее которой ничего нет!

Алберу нужен отец, о я слишком хорошо это понимаю!

Но мне так противно!

Лучше всю жизнь жить одной, чем предать любовь всей жизни!

Но у меня есть ребёнок и я должна думать о его будущем.

К Шарлю я равнодушна, но он так старается добиться моего расположения… О, как же сложно! Я точно перестаю дышать из-за его ухаживаний, хотя он не делает мне ничего плохого. Только допустимые знаки внимания и суждения, конечная цель которых показать мне какой он хороший и прогрессивный. Добрые поступки, чтобы понравиться мне, как это мелочно, но, впрочем, кто я такая, чтобы судить.

2 ноября

Наконец-то всё это закончилось!

Какая же я была дура, так накрутить себя из-за человека, который совершенно не стоит моих переживаний. Да, Альберу нужен отец, но Шарль Эриналь никогода бы не стал относиться к моему ребёнку, как к сыну. Этакий добрый чужой дядя, благодетель. Мой мальчик был бы ему чужим, как и я сама и ничего тут не попишешь.

Помощник мэра пришёл к нам вечером два дня назад, когда я и доктор уже были дома. Я сидела и чертила эскиз своих крыльев. Он с интересом наблюдал за мной. Нет. Его не интересовала суть моих расчётов, он следил лишь за грацией моих рук и не более.

- Что вы, Марсела, новую сказку иллюстрируете? – Желая развлечь меня своим остроумием выговорил Шарль.

- Нет, - я снисходительно улыбнулась, — это нечто другое, это настоящие крылья. Что-то вроде воздушного змея, только во много раз больше, они могут и человека в небеса поднять.

- Да, - доктор посмотрел на меня ласково, - Марсела очень сильна в механике и математике. Поверьте, господин Эпиналь, те шкатулки, что она собирает, это лишь малая доля тех механизмов, которые она могла бы сконструировать.

Но Шарль не разделял нашего с доктором воодушевления. Напротив, на его лице был написан ужас. Он просто испугался наших слов, как если бы мы его глазах, здесь прямо сейчас совершали бы страшное преступление.

- То есть вы хотите сказать, что люди бы смогли летать? – смешно запинаясь выговорил он.

Я ещё не успев угадать в чём заключается его страх легкомысленно кивнула.

- Конечно, это ведь прекрасно!

- Нет, Марсела, это ужасно! – Его отвращение было так очевидно.

- Но ведь крылья и полёт — это же свобода…

- Именно поэтому я бы советовал выбросить вам, госпожа Немиум, эту чушь из головы! – Он принялся читать мне мораль. Нет ничего забавнее пустого фанатика, мещанина, мелкого буржуа по своей сути, который пытается всё подогнать под свои прогнившие догмы. Да ещё приправляющего всё это умными словами, чтобы показать какие у него прогрессивные взгляды. Браво, господин Эпиналь! Готова аплодировать вам стоя, наблюдая весь этот цирк, что вы для меня устроили. – Милая Марсела, - продолжил он, - вы, как и все женщины излишне романтичны. И вы так далеки от политики… Милая моя, нашим миром правят мужчины оттого, что вы так сентиментальны. Но прощу, не принимайте это как укор на свой счёт, это и делает вас лишь прекраснее. Вот вы говорите, полёт, свобода, но, если каждый сможет взлететь, что станет с общественным сознанием. Каждый станет обо всём судить по-своему и как скажите на милость управлять таким обществом. Что станет с нашим благополучным городом, если суд, префектура, городской совет, мэрия, - с особым трепетом добавил он, - все они потеряют свою власть над обществом? Нужно будет вводить ограничения на эти ваши крылья, например, не больше пяти минут полёта в день для каждого или не подниматься выше городской ратуши, да и, конечно, стоит продавать на них билеты, как на другие аттракционы, что же в таком случае это бы имело смысл и даже принесло бы прибыль.

- А продавать воздух вы не хотите? - С самым серьёзным видом уточнил доктор.

- Простите, - Шарль смутился, он видел, что я обиделся и хотел видно сгладить всё что было сказано им ранее. – Должно быть я превратно вас понял, вам просто нравится фантазировать. Да, Марсела, это делает вас лишь привлекательнее. Я не запрещаю вам мечтать, мечты ведь не опасны.

- Нет, господин Эпиналь, Марсела говорила именно о свободе. – Понимая, что разговаривать с нашим гостем я больше не хочу, слово взял доктор. Затем он тихо и почти трепетно добавил. – И для меня и для Марселы не существует свободы, купленной за деньги или ограниченной пятью минутами в день.

- Свобода она внутри нас, - поборов горечь выговорила я, - а крылья это лишь одна из её ипостасей, может быть даже не самая интересная.

Я ушла. Для приличия Шарль ещё немного поговорил с доктором и уехал. Я знала он больше не вернётся. Я ликовала. С глаз долой из сердца вон!

Нет ничего хуже его мелочной, ласковой тирании, во власти которой, откройся я ему, оказалась бы я и мой мальчик. Да, он бы женился на мне и попрекал бы меня этим как подачкой. Попрекал бы меня тем, что уехал из Зельзграда. Попрекал бы меня ребёнком, рождённым не от него. Требовал бы чтобы всё было прилично. Требовал бы чтобы каждый день ровно в два часа дня был бы приготовлен идеальный семейный обед, чтобы каждый вечер я сидела с пяльцами и вышивала. Требовал бы чтобы я играла ему на фортепиано, чтобы Альбер учился на отлично в школе, чтобы каждое воскресенье мы ходили в церковь к обедне, и чтобы в доме раз в месяц непременно был приём.

И никаких мне больше фантазий и сказок Альберу.

Как я счастлива, что он ушёл!

6 ноября

Всё вернулось на круги своя.

Мой мир, жизнь, которую я так любила, вновь стал полностью моим.

Почти всё время я с теми, кого так люблю: с Альбером, доктором, Уной и Мармеладкой. Больше я никому не позволю вмешиваться в это мир, он только наш. Это что-то очень личное…

И да, меры о которых просил доктор приняты не были. Как же мелочно, господин Эпиналь!

10 ноября

Мои записи стали короче из-за всей той работы, которая у меня теперь есть: дела по дому, уход за Альбером, рисование, занятия с учениками, это занимает всё время.

Кроме того, я много занимаюсь с Уной, она способная ученица. Она окончила всего несколько классов в своей деревенской школе и могла только читать по слогам и писать печатью. Теперь она бойко читает и довольно неплохо пишет прописью. Ещё я учу её рисовать, она уже умеет смешивать мне краски, рисовать грифелем и пастелью и гонять акварельные капли. Сначала она недоверчиво восприняла мои уроки и наше с доктором к ней отношение, она не привыкла к нему. Но теперь мы так привязались друг к другу. Я вижу, что ей приятно помогать мне во всём. Я так рада, что смогла стать ей другом и обрела друга в её лице.

Есть ещё кое-что… Кажется мне и доктору удастся получить мощное лекарство, которое может спасти много жизней. Пенициллин, антибиотик…

Это произошло почти случайно, как всё гениальное. Недавно убираясь на кухне, я нашла заплесневевший хлеб. Я хотела было выкинуть его, но тут в мозгу резко, как вспышка молнии, возникло воспоминание из той другой жизни. Плесень, пенициллин, Ричард Флемминг, антибиотик… Повинуясь этому предчувствию я рванулась к своему микроскопу и внесла на его столик заплесневевшую корку. И предчувствие не обмануло меня. Я была уверена, что узнала структуру, которую видела когда-то давно в одном из своих старых учебников.

- Марсела, - что ты делаешь? -Доктор вошел в кабинет.

- Посмотрите – только и сумела выдохнуть я, отступив на шаг.

Он подошёл, на его лице появился сначала недоверие, затем узнавание и слабая надежда.

- За столько лет своей практики, - выдохнул он, - я не смог вспомнить этот эксперимент и получить пенициллин.

Мы оба молчали, каждый из нас знал, мы не принадлежим этому миру, у нас были знания, шагнувшие на век вперёд. Знание из того мира, который я забыла, а он скрывал или же тоже забыл.

- Сможешь развести эту плесень, нам нужно больше, чтобы получить эссенцию из нее? – Выговорил доктор, нарушив наконец молчание.

Я кивнула.

- Я закажу у стекольщика так же колбы для выделения экстракта и детали из которого попробую собрать щириц. – У меня в голове уже строилась схема аппарата для выделения, я знала следующие дни у нас с доктором будут заняты экспериментами.

Он молча обнял меня, признавая в моём лице соавтора и гения равного ему.

И о... Боже, теперь мне нужно объяснить Уне как разведённая нами плесень поможет нам победить маленьких злых зверюшек – бактерий.

15 ноября

Всю ночь за окном завывал ветер, рассказывая мне то, что он видел и слышал там, откуда прилетел. Я привыкла к его шуму за окном, в нём для меня есть что-то такое родное, близкое и любимое. Он говорил мне обо всём, что видел на своём пути. Он прилетел со стороны моря и вещал о водных просторах и островах. Он звал туда, прося устремиться вслед за ним. Он обещал рассказать моим друзьям о том, что встретил меня, о том, что я жива и здорова, что у меня родился сын. Я вспомнила эльфов, которые остались в крае Южных Озёр. С особой горечью я теперь думала про Элевара, который так жестоко поплатился за верность мне. Смог ли он освободиться, мой верный, добрый друг? И что стало с Равирель, которая также как и я отправилась в путешествие по этой загадочной и удивительной стране? Встречу ли я их ещё?

Море… Этот ветер звал меня к морю так явственно. Он точно предупреждал: «Бери Альбера и беги! Беги на острова! Беги от смерти!» Что за странное предчувствие?! Что за предсказание получила я? Я пока не знаю ответа на этот вопрос. Знаю одно, скоро нам придётся покинуть Зельзград, теперь ночью я чувствую это так явно. Сейчас сидя в квартире, которая почти стала нашим домом, я ощутила эту отчуждённость. Этот город, он смотрит на меня зло и агрессивно, точно желая изгнать и отказать в приюте.

И да теперь ночью я поборола страх и подошла к окну, чтобы говорить с ветром на равных. Я молитвенно сложила руки на груди и прошептала:

- Скажи ему, что я и ребёнок живы! Скажи, что я жду его возвращения и люблю одного лишь его, скажи ему! Я верю, услышав это он придёт на мой зов!

Свою несложную молитву я омыла слезами, теми слезами которых уже никогда не вернуть под мои веки, теми от которых уже успело размыть солью морщины-берега глаз моих. Вернись, только вернись, любимый!

И я знала он услышит меня! Я знаю, сейчас где-то далеко он на миг замер и осознал, что я ещё есть. Он будет видеть меня как свою путеводную звезду, и я поведу его сквозь бездорожье. Не существует любви, которую можно предать!

Днём я совершенно не ощущала этого дурного предчувствия. Выпал первый снег, покрыв собой всё вокруг. Альбер, которого я держала ну руках смеялся и смотрел на летящие снежинки, а я смотрела на него, и мне было весело и хорошо. С первым снегом, мой любимый мальчик!

Но теперь ночью из темноты выступили все мои страхи. Бежать, бежать, вечно бежать! Снова стать отверженной странницей?!Но куда? От него или от кого?

Ответов нет…

19 ноября

Я часто хожу по улицам Зельзграда, что поделать, этого требует моя работа. Хотя до Рождества и Нового года ещё больше месяца многие лавочники уже поставили в своих витринах елки и развесили на дверях венки. Тут и там мелькают омелы, и господин Браун заказал мне серию рождественских открыток.

Только праздничного настроения у меня нет. С той самой ночи, как я услышала предупреждение от ветра на сердце у меня все тяжелее и тяжелее. Страшное предчувствие всё острее терзает меня. Раньше я любила ходить по городу заглядывая в маленькие магазинчики и хорошо обставленные лавочки. Теперь для меня нет худшей пытки, чем оказаться на бульваре Зельзграда в людный час. В ушах у меня постоянно стоят стоны и предсмертные крики людей, я слышу их повсюду и не могу избавиться от этого шума. А иногда я вглядываюсь в глаза случайных прохожих и вижу, их лица, искаженные страшной болезнью. Я слышу плач их сердец, их стон… Они мертвы, они все мертвы! И дым, и запах гари, горящие трупы…Всё это разрывает меня внутри на части! И солнца в небе больше нет… Безумие, ноя вижу, как они станут заложниками проклятой болезни.

Я хочу помочь, но не могу. Меня не слышат, никто мне не верит!

Смерть она поселилась в этом городе!

Или же воцарилась…

Её присутствие неоспоримо, она была здесь! Она правит этим городом! Я это знаю… только её лицо от меня сокрыто…

Я больше не могу писать, потому что, когда я читаю написанное мне кажется, что я сошла с ума.

Но эта скорбь, которую я не могу выразить словами!

Раньше дневник помогал мне навести порядок в моих мыслях. Теперь, когда я всё это перечитываю, оно убивает меня изнутри, как все мои мысли и это страшное пророчество.

Но я всё ещё не вижу причины, не могу опознать эту угрозу. Я не вижу кто она эта смерть, которая прячется под обезличенной маской. Я не вижу её лица, однако чувствую, что знаю её. Её лицо, единственное что мне осталось отгадать в этой страшной загадке…

7 декабря, 5 часов утра

Я узнала её…

Я не задумывала вести этот дневник как обвинительный акт, но обстоятельства вынуждают меня к этому. Я не знаю, прочитает ли кто-либо когда-нибудь мои записи, но знаю, что отныне они мне не принадлежат. Я должна сказать правду. Её лицо – это лицо Ингрид Зельзградской, Правительницы Близморского Края.

Сегодня ночью я во сне видела, как они пришла за нами, за мной и Альбером. Я так явственно узнала её лицо, лицо женщины, которая мучила меня, когда я лежала больная в Белом Замке. Она вернулась за тем, чтобы кончить то, что не сделала тогда. Я узнала её походку, её смертельное дыхание и леденящий душу холод, что пробирал меня всякий раз, когда она оказывалась рядом. Я чувствовала, как она железной хваткой обхватывает меня и шепчет: «Милидия, ты спишь? Что же, я продлю твой безмятежный сон. Я сберегу тебя от земных невзгод и суеты, от зла, которое противно твоей природе. Что же, мой милый ангел, тебя ожидает сияющий путь… сейчас ты уснёшь навсегда, позабыв печали и тоску!» Я слышала во сне её знакомый голос и чувствовала сквозь сон, как тьма, холод и болезнь точно яд проникают мне под кожу.

Теперь я точно знаю, она источник зла и болезней, она сама смерть!

Лишь во сне, не наяву я смогла заглянуть ей в лицо и смогла опознать её. О как же прав был Элевар, когда так жестоко отозвался о правителях Нурмии! Увы, я узнала их достаточно, чтобы с уверенностью сказать, они настоящее проклятье этой страны и все беды и несчастья исходят от них. С ужасом я подумала о Флюгерио, о принце, который назвался моим мужем, желая удовлетворить свою жажду обладания. Но я не отдалась ему!

Что же… меня предупредили и я услышала предупреждение…

7 декабря, 12 часов дня

Я увела Уну в деревню к матери… Сегодня воскресенье, и я настояла на том, чтобы она вернулась домой. А ещё я обналичила все свои чеки. Я видела ту женщину, её карета сегодня неслась к замку за городом. Правительница вернулась в свои владения из столицы. Сейчас я дома, но веду себя как человек, готовый бежать в любую минуту. Я собрала в сумку деньги, немного еды, инструменты доктора и то лекарство, что мы получили. Пенициллин. Не приведи Бог, чтобы нам пришлось пробывать его без испытаний. В руках я держу Альбера.

В окне я вижу силуэт доктора. Видно, что он спешит домой почти бежит, бежит как человек узнавший нечто ужасное…

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ЧАСТИ.