Я - Товарищ Сталин 13

14 декабря 1937 года. Москва. Кремль.

Настольная лампа с зелёным абажуром горела весь день. За окном уже сгущались сумерки, хотя часы показывали только половину пятого. На столе лежала карта Пиренейского полуострова в крупном масштабе: красные и синие линии фронта, стрелки наступлений, карандашные пометки вокруг Теруэля, Сарагосы, Барселоны. Рядом — стопка радиограмм и расшифровок, полученных за последние трое суток. В углу кабинета догорали угли в камине, изредка потрескивая.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Вячеслав Михайлович Молотов шёл первым — как всегда собранный, в тёмном костюме, с тонкой папкой под мышкой. За ним следовал Павел Анатольевич Судоплатов, державший в руках свою привычную кожаную папку.

— Добрый день, товарищи, — произнёс Сергей, указывая на кресла напротив стола. — Присаживайтесь.

Молотов сел, положил папку перед собой и поправил очки. Судоплатов устроился чуть сбоку, аккуратно разместив свою папку на коленях.

Сергей сразу перешёл к главному.

— Начнём с Испании. Какова ситуация на сегодня? Что изменилось за последнюю неделю?

Молотов открыл папку и выложил на стол две телеграммы, напечатанные на тонкой бумаге.

— Блокада британцев и французов продолжает действовать, что сказывается самым негативным образом. Французская граница фактически закрыта: таможенники проверяют каждый грузовик, каждый вагон. Португальские порты — Лиссабон и Порту — тоже отказываются принимать суда, о которых известно, что они везут груз для республики. Последний крупный транспорт с оружием и боеприпасами прошёл через Картахену в середине ноября — это был малый каботажный пароход под панамским флагом. С тех пор поступали только мелкие партии, которые удаётся провести контрабандой на рыбацких судах. У республиканцев осталось примерно три-четыре месяца активных боевых действий на текущих запасах. Потом начнётся вынужденное сокращение фронта.

— А Франко?

— У него положение хуже, но не намного. Итальянские поставки сократились примерно втрое. Рим хочет сократить расходы и избежать лишних потерь перед возможными переговорами. Франко может продержаться ещё немного, но всё это уже бессмысленно. К весне обе стороны будут истощены.

Сергей кивнул.

— Переговоры идут?

— Да. Через посредников в Женеве, Лиссабоне и Стокгольме. Главная тема — условия прекращения огня и состав переходного правительства. Республиканцы настаивают на сохранении хотя бы части своих завоеваний — аграрной реформы и автономий. Франко требует полной капитуляции и роспуска всех «красных» формирований. Посредники пытаются найти середину.

— А что с лидерами?

Молотов перевернул страницу.

— Коммунистическим лидерам, находящимся сейчас в зоне республики, предложено два варианта выезда: в Мексику или к нам в Советский Союз. Несколько человек уже дали согласие на Мексику — там Ласаро Карденас настроен дружественно к коммунистам. Другие рассматривают наш вариант. Франко со своей стороны уговаривают уехать в Португалию. Салазар дал предварительное согласие: предоставит виллу в пригороде Лиссабона, почётную пенсию и полную неприкосновенность. Франко пока колеблется, но давление на него растёт.

Сергей провёл пальцем по карте от Валенсии до Мадрида.

— А кого англосаксы хотят видеть во главе страны после завершения войны?

Молотов ответил без паузы.

— Наиболее вероятная фигура — Хосе Мария Хиль-Роблес. Лидер СЭДА, католический консерватор. Достаточно правый, чтобы успокоить франкистов, и достаточно умеренный, чтобы устроить Лондон и Вашингтон. Он уже полгода живёт в Португалии, ведёт себя тихо, даёт понять, что готов к сотрудничеству. Американцы считают его «приемлемым антикоммунистом». Британцы тоже склоняются к нему — главное, чтобы не было ни коммунистов, ни откровенных фашистов. Думаю, к весне тридцать восьмого всё решится. Если Барселона продержится до конца марта — республиканцы ещё смогут торговаться. Если падёт раньше — переходный период начнётся уже в мае под контролем Хиль-Роблеса.

Сергей помолчал, глядя на карту.

— Испания уходит с главной доски.

Он перевёл взгляд на Судоплатова.

— Павел Анатольевич. Поговорим о Германии. Насколько рейхсканцлер Геринг зачистил возможную оппозицию? Что происходит с генералом Беком?

Судоплатов открыл свою папку.

— Военные по-прежнему недовольны Герингом. Особенно после того, как он окончательно оттеснил Бломберга и Фрича. Генерал-полковник Бек, командующий сухопутными войсками, Браухич, Гальдер, Рундштедт, Манштейн — все они считают, что Геринг ведёт страну к катастрофе. В узком кругу называют его «толстым шутом», «человеком, который играет в политику, не понимая её». Но организованной оппозиции пока нет. Нет ни плана, ни группы заговорщиков, ни даже намёков на координацию. Генералы ворчат в своих штабах, но дальше разговоров дело не идёт. Бек в частных беседах с доверенными лицами говорит: «Время ещё не пришло. Нужно, чтобы Геринг сам совершил крупную ошибку — военную или экономическую».

— А Абвер? Как ведёт себя Канарис?

— Здесь картина сложнее. Геринг постоянно ставит перед Канарисом взаимоисключающие задачи. В ноябре — «усилить давление на Британию через Афганистан и линию Дюранда, готовить племена к весенним действиям». Через десять дней — «переключиться на Восточную Европу, нервировать Польшу, Чехию, Румынию, создавать очаги нестабильности». Причём каждый новый приказ приходит внезапно, без объяснения приоритетов. Канарис уже месяц находится в состоянии неопределённости: не знает, на каком направлении работать в январе. Геринг намеренно распространяет слухи, что собирается менять руководство Абвера. Трижды за последние полтора месяца Канарис просил аудиенцию у рейхсканцлера, чтобы получить ясность по стратегическим задачам — и трижды получал отговорки: «Подождём ещё пару недель», «ситуация меняется быстро», «всё обсудим после Рождества». В канцелярии рейхсканцлера царит атмосфера постоянного ожидания опалы.

Сергей кивнул.

— Геринг держит всех в страхе, но не даёт никому реальной власти. Продолжайте фиксировать каждое перемещение в Абвере. Особенно любые контакты Канариса с иностранными атташе.

Он сделал короткую паузу, потом продолжил.

— Теперь Япония. Павел Анатольевич, почему премьер-министр Накамура не даёт большие сроки коммунистам и левым социалистам, если он сам убеждённый антикоммунист?

Судоплатов ответил спокойно.

— Это умышленная политика усыпления нашей бдительности. Накамура хочет, чтобы мы поверили: Япония в ближайшее время не собирается воевать с Советским Союзом. Короткие сроки по политическим делам, отказ от смертных приговоров, публичные заявления о «стабилизации внутренней жизни», амнистия для нескольких десятков мелких активистов — всё это сигналы. Он показывает: Токио сейчас занято другим. Внутренней консолидацией, экономикой. Намеренно создаёт впечатление, что конфликт на севере — это не приоритет.

Молотов добавил:

— Как раз на следующей неделе у меня намечен телефонный разговор с японским министром иностранных дел Ёсидой. Уже третий за полтора месяца. Будет снова заверять в добрососедских отношениях, предлагать переговоры по торговле лесом и рыбой. Всё в том же духе: «Япония не ищет конфликта с Москвой».

Сергей коротко усмехнулся.

— Пусть заверяет. Чем больше он будет нас успокаивать — тем внимательнее мы должны смотреть, что происходит у него за спиной. Павел Анатольевич, продолжайте фиксировать каждое перемещение частей Квантунской армии, каждую переброску на запад. Даже если это объявлено «рутинными учениями». Особенно следите за 5-й и 6-й армиями — они ближе всего к нашей границе.

Судоплатов кивнул.

— Уже делается, Иосиф Виссарионович.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на обоих собеседников.

— Хорошо. Ещё один момент. Афганистан. Что нового за неделю?

Судоплатов перевернул несколько страниц.

— Немцы увеличили поставки. За последние семь дней зафиксировано три рейса «Юнкерсов» из Персии в Кандагар. Привезли около двух тысяч винтовок, полмиллиона патронов, несколько десятков пулемётов MG-34 и радиостанций. Приём осуществляют люди Файзуллы-хана. Судя по всему, это последняя крупная поставка оружия в этом году, как говорят наши источники.

— Значит, пока всё идёт по планам немцев, как нас и предупреждали источники, — тихо произнёс Сергей. — Нам нужно дождаться апреля-мая, когда пойдут крупные караваны. Тогда Лондон поймёт, что это уже не проверка. Продолжайте наблюдение. Каждую неделю жду доклад.

Он помолчал, глядя на карту.

— И последнее. Если появится что-то срочное — по Испании, Германии, Японии, Афганистану, — докладывайте мне немедленно. В любое время суток. Не ждите утра, не ждите понедельника.

Молотов и Судоплатов поднялись одновременно.

— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович, — произнёс Молотов.

— Разрешите идти? — добавил Судоплатов.

— Идите, товарищи.

Дверь закрылась.

Сергей остался один. Он встал, подошёл к карте, прошёлся пальцем по линии фронта в Испании, потом перевёл взгляд на Афганистан, затем на Маньчжурию.

Потом вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать короткими строчками:

«Испания — весна 1938. Хиль-Роблес — наиболее вероятный кандидат. Германия — Геринг держит военных в страхе, но не даёт объединиться. Абвер — Канарис в роли «вечного наказанного». Япония — Накамура играет в мир. Следить за Квантунской армией. Афганистан — ждать апреля-мая. Первая крупная провокация = первый настоящий сигнал.»

Он поставил дату. Свернул лист, запечатал в конверт, написал: «Лично. Особая папка».

И погасил лампу.

В комнате стало темно, только красноватые отблески от камина ещё дрожали на картах.

До крупных потрясений оставалось всё меньше времени.

***

15 декабря 1937 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Зима в Берлине 1937 года наступила рано. Уже в начале декабря город покрылся толстым слоем снега, который не таял даже в те редкие часы, когда солнце пробивалось сквозь низкие серые тучи. К середине месяца улицы стали почти непроходимыми для обычных машин, а тротуары превратились в узкие тропинки между высокими сугробами. В три с небольшим часа дня за окнами Рейхсканцелярии уже царил полумрак.

Внутри личного кабинета рейхсканцлера было жарко. Камин в углу топили с самого утра, и слуги уже трижды подкладывали свежие берёзовые поленья. Огонь горел оранжево-красным, отражаясь в полированных дубовых панелях стен, в серебряных подсвечниках на полках, в стекле бутылок, выстроенных внутри огромного резного бара, занимавшего почти всю стену между двумя высокими книжными шкафами.

Геринг сидел в глубоком кожаном кресле за своим рабочим столом — не за тем огромным парадным, что стоял в центре комнаты, а за небольшим, почти уютным столом в углу, ближе к камину. На столе лежало всего три предмета: тяжёлый чёрный телефон обычной связи, красный телефон специальной линии и серебряная пепельница, в которой медленно тлела недокуренная сигара «Ромео и Джульетта» большого формата. Рядом стоял широкий хрустальный бокал, в котором оставалось немного янтарной жидкости — это была очередная порция коньяка, которую он налил минут сорок назад.

Он смотрел на красный телефон. Смотрел долго, неподвижно. Потом наконец решился. Протянул руку — медленно, словно боялся спугнуть кого-то или что-то. Потом снял обычную трубку.

— Соедините с тем номером. Вы знаете который. Сейчас же.

Испуганный голос оператора на другом конце был едва слышен:

— Соединяю, господин рейхсканцлер.

Пошли гудки. Один. Два. Три. Четыре… десять… Никто не ответил.

Геринг положил трубку на рычаг с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Посмотрел на бронзовые часы на каминной полке. Выждал ровно минуту. Секундная стрелка прошла полный круг. Снова снял трубку.

— Ещё раз. Немедленно.

Гудки продолжились. На очередном гудке он положил трубку.

Геринг медленно поднялся из кресла. Кресло скрипнуло под его весом. Он прошёл к бару. Открыл обе тяжёлые резные створки. Внутри стоял целый арсенал: коньяки «Хеннесси» разных годов, начиная с 1910-х и заканчивая 1920-ми, шотландские синглы, армянские бренди из старых запасов, несколько бутылок французского арманьяка, кальвадос из Нормандии, даже пара бутылок дореволюционного спирта.

Он протянул руку и взял первую попавшуюся — «Хеннесси» 1920 года. Пробка вышла с долгим влажным чмоканьем. Он налил в бокал почти до самых краёв. Жидкость была густой, маслянистой, тёмно-золотой в свете камина. Он выпил бокал залпом. Горло обожгло, в груди разлилось тяжёлое тепло. Поставил бокал на мраморную полку — ножка тихо звякнула.

Следующей оказалась бутылка 18-летнего «Гленфиддиха». Он налил поверх остатков коньяка. Выпил. Налил снова. Снова выпил.

Вернулся к столу. Сел тяжело. Кресло снова скрипнуло. Снял трубку в третий раз.

— Соедините. Сейчас.

Гудки. Трубку никто не поднял.

Из динамика доносился бесконечный, монотонный, раздражающий гудок. Он положил трубку.

Геринг встал. Прошёл к камину. Постоял так некоторое время, глядя на огонь. Пламя лизало поленья, выбрасывая маленькие искры, которые тут же гасли в воздухе. Потом вернулся к бару.

Открыл «Курвуазье» Наполеон. Налил. Выпил. Открыл «Реми Мартен» Louis XIII. Налил. Выпил. Потом «Макаллан» 25-летний. Потом армянский «Двин» тридцатилетний. Потом ещё один «Хеннесси», уже другого года. Потом кальвадос. Потом арманьяк 1934 года. Он больше не выбирал. Руки двигались сами.

Он был уже сильно пьян, но всё ещё держался на ногах.

В дверь постучали — три коротких, почти робких удара.

— Войдите.

Вошёл Боденшац. Лицо бледное, глаза опущены.

— Господин рейхсканцлер, повторное срочное сообщение из Рима. Дуче настаивает на разговоре сегодня вечером. Говорит, что вопрос имеет судьбоносное значение для обеих стран и для Европы в целом. Просит позвонить до двадцати двух часов.

Геринг посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым, неподвижным взглядом.

— Передайте в Рим следующее. Рейхсканцлер Германии находится в тяжёлом болезненном состоянии. Температура выше сорока. Врачи запретили любые разговоры, любые контакты, любые встречи, любые телефонные звонки. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни с кем. Ни по какому поводу. Это окончательное распоряжение. Всё.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Боденшац поклонился глубоко и вышел. Дверь закрылась тихо, почти неслышно.

Геринг налил ещё. Но пить не стал. Он дважды нажал кнопку звонка на стене.

Через минуту появился слуга — пожилой, седой, в тёмно-сером сюртуке, служивший ему ещё с начала 30-х.

— Принесите мне колбаски. Венгерские, самые острые, с чесноком и обильной паприкой. Горячие. Четыре большие порции. Горчицу давайте самую жгучую. Хлеб — ржаной, свежий, нарезанный толстыми ломтями. Пиво «Патценштайнер» — самое холодное, четыре большие кружки. И ещё одну большую порцию колбасок — под крышкой, на потом.

— Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел.

Геринг прошёл в дальний угол кабинета. Открыл сейф. Достал один жёлто-коричневый конверт. Закрыл сейф. Вернулся к столу. Разорвал край. Вытащил бумаги. Перелистал их медленно. Потом подошёл к камину. Бросил всё в огонь разом. Пламя вспыхнуло ярче на несколько секунд. Бумага почернела, свернулась, исчезла в дымоходе.

Он вернулся к столу. Стук в дверь.

Слуга принёс четыре подноса. На каждом — огромная тарелка с горячими колбасками, покрытыми ярко-красной паприкой, лоснящимися от жира. Четыре запотевшие литровые кружки пива. Миска горчицы. Гора толстого ржаного хлеба.

— Оставьте всё. Закройте дверь. Меня нет ни для кого. Абсолютно ни для кого. Даже если позвонит глава любого государства. Даже если приедет кто угодно. Меня нет. Я в тяжёлом состоянии. Врачи запретили. Ясно?

— Так точно, господин рейхсканцлер.

Дверь закрылась.

Геринг сел. Начал есть. Медленно. Алкоголь сильно ударил в голову. Колбаска, горчица, хлеб, потом большой глоток холодного пива. Он откинулся в кресле. Достал сигару. Обрезал. Зажёг её и глубоко затянулся. Дым медленно поднимался к расписному потолку.

За окнами снег шёл всё сильнее. Хлопья стали крупнее. В свете фонарей они казались Герингу золотыми монетами, падающими куда-то в бесконечность.

Геринг курил. Потом встал. Прошёлся по кабинету медленно, тяжело ступая.

На столе стояло множество открытых бутылок. Красный телефон так и не зазвонил. Геринг сел и сидел в кресле неподвижно.

***

Снег за окнами превратился в настоящую метель. Фонари на Вильгельмштрассе едва пробивались сквозь белую завесу, и весь квартал казался отрезанным от остального мира.

В это время в главном вестибюле Рейхсканцелярии, там, где мраморный пол уже покрылся тонкой плёнкой принесённой с улицы мокрой грязи, появился высокий человек в штатском пальто тёмно-серого цвета. На голове у него была мягкая фетровая шляпа, поля которой он придерживал, снимая её у самого входа. Это был полковник Абвера Ланге, один из заместителей Канариса.

Он стряхнул снег с плеч и подошёл к первому посту — молодому обер-фельдфебелю, который тут же вытянулся.

— Я полковник Ланге. Мне нужно к рейхсканцлеру.

Обер-фельдфебель кашлянул, бросил быстрый взгляд на старшего секретаря, сидевшего за массивным столом в двадцати шагах от него.

Старший секретарь — полковник Боденшац — уже поднялся навстречу.

— Господин полковник, рейхсканцлер в тяжёлом состоянии. Температура выше сорока. Врачи категорически запретили любые визиты, разговоры и даже телефонные звонки. Приказ действует до особого распоряжения.

Ланге медленно кивнул, как будто именно этого и ожидал.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Когда рейхсканцлер поправится, передайте, что я приходил. Желаю рейхсканцлеру скорейшего выздоровления.

Он уже собирался уходить, но вместо этого направился в другую сторону — в кабинет младшего секретаря, отвечавшего за внутреннюю переписку. Того самого, которого в аппарате негласно звали «Карл-знает-всё». Секретарь не стал разговаривать в кабинете: он вышел, и они отошли к высокой колонне.

Ланге чуть наклонился и спросил очень тихо:

— Опять напился?

Карл только коротко кивнул, глядя в пол.

— Да. Сегодня особенно сильно. Сначала пытался дозвониться… по одному очень важному номеру. Не получилось. После четвёртого раза начал пить, и потом его уже не остановить.

— Понятно… А повод? Что именно случилось?

Карл пожал плечами.

— Никто точно не знает. Но он ждал звонка. Очень ждал. Когда трубку в четвёртый раз никто не взял — будто что-то в нём сломалось. И велел сказать всем, что у него «тяжёлая болезнь» и чтобы его не беспокоили.

Полковник чуть прищурился, глядя куда-то в сторону — на огромную хрустальную люстру под потолком.

— Хорошо, — наконец произнёс он почти беззвучно. — Если что-то изменится… если вдруг всё станет понятно… дай знать. Мне. Лично. Без промежуточных инстанций.

Карл снова кивнул.

— Будет сделано.

Ланге направился к выходу. А у себя в кабинете рейхсканцлер Геринг уже спал в своём кресле.