Я убрала твою комнату

Я убрала твою комнату

«Удаляет даже самые трудновыводимые следы. Без остатка.»
— инструкция к универсальному очистителю.

Галя была равнодушна к чужим запахам. Уже давно. Ноздри каждый раз словно заполнялись плотной ватой, как только она переступала порог. Другое дело — этап подготовки.

Она понюхала перчатки перед тем, как надеть. Пахли, как всегда, уксусом. Провела пальцами по внутренней стороне, чтобы проверить, нет ли заломов, неровностей, случайных волосков. Всё должно быть идеально. И лучше перепроверить на ощупь.

Чаще до места назначения она добиралась пешком. Иногда ездила на автобусе. Но всегда с одним и тем же ощущением — равнодушие. Лица, сиденья, окна — как картонные. Только она — в движении.

В один из таких дней мужчина напротив поднял на неё взгляд. Куртка с капюшоном, лицо обычное, глаза как у фарфоровой куклы. Он улыбался. Не равнодушно.

Когда она вышла, он не пошёл за ней, но она запомнила это лицо. На всякий случай.

Галя вошла на носочках — не из брезгливости, а чтобы не спутать следы. На полу пятна: ржаво-коричневые, мутно-белые, с неровными краями. Пахло железом и перегаром. Пальцы дрогнули, будто что-то внутри включилось. Можно начинать.

Внимание привлёк диван. Он стоял в центре. Галя присела на край, провела рукой. Ткань под её ладонью прилипла к коже. Она поднялась, покопалась в кармане фартука и ловким движением разрезала шов лезвием. Под обивкой — запёкшаяся масса с блестящими прожилками. Похоже на свернувшийся белок, жёлтый, с коричневой коркой по краям. Запах — кислый, мясной. Она достала свою щётку — короткая ручка, синие щетинки, на обратной стороне — наклейка: «Галя <3 Грязь». Персональная. В единственном экземпляре. Её собственная святыня. И принялась тереть. Тщательно. С шипением.

Вскоре по её лицу заструились капельки пота, будто липкая испарина на разогретом мясе. Она тяжело дышала, грудь сжималась от восторга, жар расползался под кожей. Где-то в воздуховоде зажужжало — тонко, еле слышно. Она замерла. Что-то знакомое. Улыбнулась. И продолжила.

Маршрут был запланирован заранее. На очереди — ванная. В сливе она обнаружила сгусток волос — скользкий, слипшийся, с пузырьками, как свежая жабья икра. Бережно вытащила его пальцами, предварительно сняв перчатку, чтобы прочувствовать момент.

Комок был тёплый, живой. Она крепко сжала его. В ответ внутри хлюпнуло. Под ногтями осталась плотная серая масса. Придётся счищать. Она облизнула пальцы, поморщилась. Язык защекотало. Влажно сглотнув, она закончила тут и перешла к следующей задаче. Почти без паузы. Она уже давно приметила это безобразие.

На полке три зубные щётки. Раскинуты как попало. Галя выстроила их по росту. Потом заколки. Каждую по цвету, по форме. Всё в линию. Всё в систему. Ни одной лишней. Как на витрине. Безошибочный порядок. Но даже порядок можно доработать.

Следующая — кухня. Ждала её уже час, не меньше. На плите — сковорода с застывшим жиром, щедро присыпанная плесенью. Под плесенью — медальон на тонкой цепочке. Вымазанный в чём-то, похожем на высохший творог. Внутри — чёрно-белое фото. Женщина. На месте лица — обугленный круг. Как будто выжгли сигаретой. Обугленное пятно сожрало почти всё лицо. Галя аккуратно прочистила поверхность ватной палочкой. Сначала ободок. Потом стекло. Присмотрелась. Не узнала. Ни формы подбородка, ни бровей. Это не тот человек, что в профиле. Не заказчик.

«Нужно ли это запомнить? Пожалуй, да», — подумала она.

Она обернула его в пищевую плёнку — плотно, без пузырей, будто мумифицировала. Ей нравилась плёнка. Она делала всё герметичным, чистым, изолированным. Затем положила в карман. Пальцы дрожали. В груди покалывало. Трофей на память.

Последняя — спальня. Ковёр пах спермой и пылью. Она склонилась ближе, вдохнула. Медленно, с паузами.

— Один, — прошептала она. — Точнее двое. Он долго смотрел на неё. А потом увидел себя. В зеркале.

В прихожей напротив висело зеркало. В пятнах. Отпечатки сальных ладоней. Снизу разодраны обои — длинная полоса. Как будто кого-то волокли, а он отчаянно сопротивлялся, оставляя след. Или она.

На входной двери — несколько вмятин, как от ударов кулаком или головой.

Жжжж. Ж-ж-ж. Тонкое жужжание под потолком, будто дохлый вентилятор пытается ожить. В углу, за декоративной решёткой, мигала камера.

Он смотрел. Дышал в такт её движениям. Как всегда. Он давно заказывал у неё клининг. Сначала — тупо уборка в арендованных квартирах. Потом — особенные. Она вылизывала их до блеска. А он — записывал.

Любил, когда она сосала с нажимом пальцы. Медленно. Пробуя на вкус. Ему нравился её язык — шершавый, с налётом, как щётка. Нравилось, как она морщилась, словно от экстаза. Он знал этот момент наперёд и каждый раз приближал и ставил на повтор.

Он хранил фрагменты с ней, сортировал по комнатам, по типам предметов, которые она убирала. Папка с коврами, с диванами и еще сотня папок мебели хранилась в общей папке «СПАЛЬНЯ». Папка с унитазами, с ёршиками — в папке «УБОРНАЯ». И так далее.

Он создавал из неё архив. Целую систему. Настоящий культ порядка.

Во время уборки он в основном сидел и наблюдал за происходящим, однако в конце концов не смог сдержаться, впрочем как и всегда.

Левая рука потянулась к животу, вжалась в резинку. Он просунул пальцы внутрь, почесал чуть ниже пупка, потом ещё ниже. Вскинул бёдра, чтобы спустить штаны. Всё делал медленно, будто боялся сбить ритм.

Штаны сползли до колен. Трусы следом. Член выпрыгнул — налитый, тёмный, с каплей у головки. Он сжал его, будто хотел подавить, но всё только набухло сильнее. Он начал дрочить. В такт её движениям. Под шорох щётки. Под влажное чавканье языка. Под то, как она склонялась над пятнами спермы и тёрла их, будто ласкала. Он двигал рукой с особой точностью. Иногда ускорялся. Иногда замедлялся, чтобы не кончить раньше времени.

Экран дрожал от тряски. Он приблизил — икс десять — её рот, её руки. И снова нажал перемотку. Назад. Вперёд. Назад. Снова и снова. На третьем круге он не выдержал. Кончил резко. Рвано. Со всхлипом.

Вытер сперму тряпкой. Потом — экран. Файл сохранил. Переименовал: «Галя. Для дрочки».

Когда она закончила уборку прошло около трёх часов. Едва захлопнув дверь, она обновила статус заказа на «выполнено». Спустя секунду телефон завибрировал. Заказ проверен. Оплачен. Заархивирован. Быстро. Без лишних слов. И как-то даже не удивительно.

Всю неделю заказы сыпались один за другим. Какой-то бешеный ажиотаж, как будто их копили специально.

Пакет с надписью «ОРГАНИКА» наполнялся быстрее обычного. Сначала привычное: сперма, волосы, окровавленные салфетки. Потом — говно, размазанное по полу. Целенаправленно. Как будто диарея была частью ритуала. В следующей квартире — всё перечисленное выше смешивалось с кровью. Кульминацией её находок стали крысиные хвосты, обнаруженные среди этих масс. Они выглядели… как побеги у картошки, забытой в темноте.

Она оборачивала всё найденное в плёнку. Один слой. Второй. Иногда даже третий — если предмет был «особенный». Пока плёнка хрустела под пальцами, мысли начали складываться. Подозрения давно жили в ней — молча, как пыль в вентиляции. Незаметная, но вездесущая. Она собиралась там годами, без звука, без спроса, а потом оседала на всём.

Каждый день в сводках мелькали новые исчезновения. Женщины, мужчины, подростки, дети. Без следов. Без улик. Словно кто-то вычищал их из реальности. С той же аккуратностью, с какой она вычищала жир из щелей плитки.

«Это как-то связано?..» — мелькнуло у неё в голове.

«Да», — ответил ей первый канал, показав в новостях фото женщины.

Память у Гали была, как у архивной базы. Она узнала её. Без сомнений. Это была та самая женщина с медальона.

«Это не моя работа — искать виновных. Моя — очищать. А значит, я делаю единственное возможное.»

Но всё равно теперь это жило с ней, как и еще одна повторяющаяся деталь. Латексные перчатки. Мужские. Сложенные с болезненной точностью. Пальчик к пальчику. Как будто в ожидании следующей сцены. В каждой квартире. Как подпись.

Галя понимала. Это не случайность. Не забытая вещь. Это почерк. Один вкус. Один заказчик.

Значит — порядок. А порядок Галя уважала.

Она замерла. Воспоминание, как плевок из прошлого. Привкус старой боли.

Мать. Плита. Вода на полу. Отец с пустой бутылкой… хлопает дверью.
— Наведи порядок, пока он не пришёл, — говорила мать. — Если будет чисто — он тебя не тронет.

Каждый раз, когда она драила плитку на кухне, ей становилось легче. Сейчас — то же самое.

Позже, уже дома, она впервые за долгое время почувствовала тревогу.

Она не знала, зачем подошла к окну. Будто кто-то дёрнул за ниточку изнутри.
Она открыла окно, посмотрела вниз. Внизу стоял мужчина. Фарфоровые глаза. Те самые. С автобуса. Он смотрел на неё. Не двигался.

Она взяла телефон. Набрала номер полиции. Замерла.
Впервые действительно подумала.
Вспышка отвращения. К себе. Словно чиркнули спичкой внутри.

Заблокировала экран. Протёрла до скрипа. Будто можно вычистить и это.

Телефон снова завибрировал. Новый заказ. Адрес — её. Дата — завтра.

Она нажала «принять».

Посмотрела в окно. Стоит. Пялится.
Она начала сверлить его взглядом.
Он тронулся с места.
Она закрыла окно. Натянула жалюзи.

«Кто ещё это уберёт, если не я?»

На следующий день утром она решила пройтись. Ощущение, будто гребёт сквозь воду. Подышать — не значит отдышаться.

Внутри копошилось чувство — не тревоги, а… предназначения. Всё шло по плану. Даже теперь.

Когда вернулась — в квартире пахло дешёвым одеколоном, с пряными и аптечными нотами. Что-то из 90-х. И запах сигарет.

На входе она сняла ботинки. Замерла. На столе — перчатки. Не её. Чёрные. Латексные. Мужские. Аккуратно сложенные…

Он уже был здесь. Сполз с антресолей, как мокрая тряпка. Сначала рука. Потом нога. Потом лицо с включённой камерой и красной точкой. Он двигался плавно, бесшумно, как змея.

— Ты знала, да? — прошипел он. — Все эти квартиры. Всё это… шоу. Я создавал для тебя. Чтобы ты вошла. Открыла дверь. Почувствовала запах. Начала уборку.

Галя шмыгнула носом.

— Я не просто смотрел. Я впитывал. Ты была моим учебником. Моей литургией. И я стал лучше. Чище. Совершенней.

Он опустил голову. Его плечи на миг осели, как будто он проглотил что-то тяжёлое.

— Но знаешь, что я понял? — голос сорвался на фальцет. —Ты пустая. Автомат. Механизм. Без души. Без чувств. Только: шорк-шорк — по крови. Щёлк-щёлк — плёнка на мусор. Ты в это не веришь!

Он снова поднял взгляд. Глаза загорелись.

— А я верил. Я жил этим. А ты — нет. Ты — бесконечный цикл из уборки. Даже не замечаешь, что творишь. Не наслаждаешься…

Он выпрямился. Слюна брызнула на губы.

— Я хотел быть частью тебя. Стать твоей грязью. Хотел, чтобы ты обмотала меня своей плёнкой. Плотно. Мокро. Без воздуха. А ты — не поняла. Не оценила. Ты просто решила вычистить меня из своей жизни!

Он ударил её кулаком в грудь. Сильнее, чем она ожидала. Она отлетела, споткнулась о складку ковра и упала. В глазах потемнело. Он навис. Поднял камеру.

— И последнее, Галя. Назови своё любимое чистящее средство. Я хочу стереть тебя им.

Она схватила железную обувную ложку. Рывком вскочила, ткнула ему в глаз — сквозь линзу объектива. Камера треснула, он отшатнулся. Глаз вышел из орбиты и повис на сосуде, покачиваясь, как слизистый маятник. Он заорал. Писк камеры стал рваным.

Она обхватила его со спины, повалила на пол. Начала обматывать плёнкой — той самой, которую всегда носила с собой. Как паучиха, тянущая нити из живота. Один слой. Второй. Третий. Он дёргался, хрипел, пытался что-то сказать, но уже было поздно. Глаз хлюпал по клеёнке, оставляя на пластике тёмную дугу.

Она смотрела, как он извивается — и вдруг вспомнила. Мама тоже так дёргалась, когда её били.
Галя моргнула. И продолжила. Не руками — всем телом. Без эмоций.

Последнее что он прошептал:

— Ты забыла про п-пятно… под к-ковром… — выдохнул он, с хрипом в горле, будто в ноздри засыпали стекло.

Она поволокла его в ванную, как грязный ковёр. Тело стучало по косякам. Залила его хлоркой.

«Если будет чисто — никто не заметит, что было плохо». Мать всегда так говорила.

На выходе Галя надела новые черные перчатки. Размерчик не тот, болтаются на пальцах, но сойдёт.

Вышла, не оглядываясь. Заказов было ещё много.

— Слишком много грязи. Я не успеваю, — пробубнила Галя. — Но я всё равно дочищу. Хоть по кускам.