Я умею убивать оленей

Кирина шла напролом, держа в руках ружье. Судя по карте, путь был неблизкий, да и примут ли на далеком маяке невесть откуда взявшуюся аборигенку – девушка понятия не имела.

Да и кто там, на маяке? Наблюдатели? Охранники? Благоволители?

Но отступать было некуда – гармония нарушена, песня оборвана. В танце из тысячи синхронизированных участников достаточно одного уничтожителя, чтобы мурмурация распалась на кучку испуганных индивидов.

Назад хода нет, Кирина это знала. Община проживет и без нее. Будет вставать на веснарассвете оранжевого солнца, работать в поле до летополдня, когда от жары вскипает грязь, а потом, соединившись в едином танце, словно стая птиц, погружаться в состояние транса, когда десять тысяч человек становятся единым целым в спасительной мурмурации.

Ветки деревьев пришли в движении. Кирина замерла, позволяя телу слиться с лесом – лишь изредка девушка делала взмахи руками, подражая флоре Эпсилона К2-72.

Стволы деревьев покачнулись. Корневая система показалась наружу, высматривая чужака, а затем все снова успокоилось. Деревья спали – они начнут мигрировать зимавечером, когда планета будет завершать оборот вокруг материнской звезды, синхронизированный с собственным вращением. Зимавечер станет зиманочью, и тогда деревья медленно поползут на восток, не давая холоду себя заморозить. А когда настанет весноутро, то снова замрут, образовав чащу километрах в десяти от вчерашней стоянки.

Кирина почувствовала, что вот-вот чихнет. Пыльца! В теле начали бороться инстинкты, бей или беги — вот в чем вопрос. Нормальный человек уже должен был помчаться прочь к своим, и там в безудержной мурмурации спрятаться от ужасов и вызовов мигрирующего леса.

А вот драться хотела Киринина ненормальность, та самая, что навсегда отделила ее от рода и общины.

Ветки снова покачнулись, и краем глаза охотница увидела оленя.

Исполинское существо высотой четыре метра в холке скалило зубы. Морда, похожая на человеческий череп, вынюхивала чужака, а ветвистые рога, столь похожие на кроны деревьев, шевелились словно сороконожки.

На правом боку зияла рана – след от вчерашней потасовки.

Кирина вскинула ружье: прятаться смысла не было, олень ее заметил.

Монстр попятился – видимо, тоже раздумывал бежать ему от странного чужака, столь непохожего на обитателя леса, или же напасть, пока человек не кинулся первым.

– Я умею убивать оленей, — сказала Кирина. — Я умею убивать.

***

Стоял невыносимо жаркий летополдень, когда оранжевое солнце занимало половину небосвода, обжигая поверхность планеты. Бродячие леса вдали от такого же бродячего поселения людей, замерли, делая свою кору похожей на камень.

Кирина сидела за общим столом, сжимая ружье, пока мать и сестра разделывали добытого на рассвете двухголового камнемоха.

– Где ты была зиманочью? — спросил отец.

– Охотилась.

– Сколько раз тебе говорили не отделяться? — отец злился, и на мгновение Кирина сжалась, думая, что он ее ударит.

– Но мы же сейчас не в ней, — Кирина поставила ружье в угол. – Какая разница?

– Сейчас полдень! В полдень – можно, вечеросенью тоже, но не ночью! – отец уселся во главе стола.

– Могли бы и спасибо сказать, — Кирина кивнула на добычу. – Днем они под землей, не выкопаешь, а ночью на морозе сами просятся, чтобы их пристрелили.

Младшая сестра отвернулась: Кирина знала этот взгляд. Такой же был у уже покойной бабушки, мол, ты нас позоришь.

Мать привстала и вытерла о фартук слизь от тела камнемоха. Потом взяла Кирину за локоть и, когда та попыталась вырваться, шикнула на мужа, выводя старшую дочь во двор, где только тяжелый навес защищал от невыносимого полуденного жара.

– Кирина, хватит спорить.

– Какая разница, буду я в мурмурации или нет? Полно людей отсыпаются в погребах!

– Но не каждую же ночь. Кирина, ты еще не проживала настоящую зиманочь. Когда одиночки замерзали насмерть в своих постелях, когда сон означал смерть. А она может случиться в любой день.

Кирина скривилась. Когда небо начинало темнеть, температура стремительно падать, леса мигрировали, снося все на своем пути. А вместе с ними шли чудовища — олени, камнемохи, гидры. Люди за их хлипкими стенами становились легкой добычей, и только в толпе, в едином хороводе, когда в трансе сливалось сознание тысяч обитателей поселений, можно было не беспокоиться. Тело не чувствовало холода, мысли текли тягуче, и ни у кого не было секретов друг от друга.

Мурмурация людей отпугивала неразумную живность Эпсилона К2-72. Леса обходили кружащуюся толпу стороной.

Мурмурация была не просто союзом — она была больше, чем этот лес, больше, чем человек поодиночке.

Бывало, что подростки и дети не хотели вступать в хоровод. К этому относились с пониманием — индивидуализм, атавизм прежней жизни. Как младенец учится двигаться, дергаясь словно рыбка, так и подросток сопротивляется мурмурации, потому что его сущность еще недостаточно взрослая, недостаточно ответственная.

Если собьется с ритма один, вся община лишится гармонии. А как только остановится танец — придет смерть.

Только Кирине было уже семнадцать, взрослая по всем меркам, она как ребенок отказывалась вступать в хоровод, позоря родителей и портя репутацию сестры.

– Камнемох будет нас всех кормить две недели, три, не учитывая меня.

– В смысле не учитывая тебя? — насупилась мать.

– Ну я-то себе ночью еду добуду. Я ведь умею убивать. Ай!

Мать залепила ей легкую оплеуху.

– Про оленей даже думать не смей. Никто на них не ходит.

– Да потому никто и не ходит, что мы все толпой. На охоту надо поодиночке, чтобы не спугнуть. Ну е-мое, мам! — На этот раз оплеуха была куда сильнее.

Кирина знала, что на ее выходки закрывают глаза, поскольку группы охотников спугивали добычу, а других желающих ходить в одиночку не было. Особенно ночью, особенно в направлении бродячего леса.

Кто же скажет нет теплому жирному мясу вместо студенистой трын-травы, что растет в подземных теплицах?

Кирина вернулась в дом. Отец и сестра о чем-то переговаривались. Сестра, кажется, влюбилась — а в мурмурации ни у кого не было ни от кого секретов. Все начистую, когда разум обитателей общины становился общим. Отец был недоволен — сестра была еще маленькая.

Оба замолчали, как только заметили девушку.

– Кирина, подойди! — приказал отец.

– Я постою.

– Кирина!

Девушка демонстративно села напротив, взяв в руки ружье. Она знала, что сейчас скажет отец. Что позорит семью, что вносит разлад, что рискует собой, пугает соседей.

Вот ведь какое дело — это Кирина поняла совсем недавно – никто не знает, что у нее на уме. Когда в общем хороводе пропадает чувство голода и холода, мысли тоже становятся общими. Все знают помыслы друг друга, и только детям позволено сохранять автономность, чтобы их личности сформировались.

И взрослый одиночка кажется чужаком, чудовищем похлеще хищного оленя.

– Ты знаешь, что раньше делали с такими, как ты?

– Знаю, бать. Убивали. Привязывали к дереву, и когда оно вырывало корневую систему из замерзающей земли, то человека разрывало на части.

Отец покачал головой.

– Никто никогда не убивал индивидуалистов. Мы их просто выгоняли. И отправляли к маяку.

Кирина нахмурилась.

– И все?

– А больше ничего и не нужно. Без мурмурации зиманочь, настоящую, не ту, что ты видела до сих, не пережить.

Кирина стала бесцельно рассматривать свои поломанные ногти. Индивидуалисты управляли общинами? Это вообще как? Разве не сама суть руководства в общем сознании?

– Мы научились мурмурации, когда поселились здесь. Без нее нам не выжить. Те, что не могли соединиться в танец, кто не хотел делиться сокровенным, уходили в лес, подчас добровольно, и там находили свой конец в полном одиночестве. В их телах поселялись паразиты, их кожа порастала мхом. Многие из них так и ходят там. Не желали делиться мыслями при жизни, а теперь и вовсе не умеют думать.

– Папа,— тихо спросила Кирина, — а ты сразу смог… включиться в хоровод?

Пожилой мужчина почесал затылок, попутно проверяя, правда ли младшая дочь и жена ушли.

– Нет. Сначала я хотел найти маяк.

Кирина подвинула стул поближе.

– Что за маяк?

Но отец отмахнулся от дочери, и Кирина сдалась.

Снаружи уже холодало, близился зимавечер, и с серого неба падали снежинки. Мимо дома шли разрозненные группы людей. Они мурлыкали под нос, разговаривали — но пока еще не были единым целым.

Иногда они подзывали к себе Кирину и морщились, когда она отказывалась, демонстративно начищая ружье.

Почему то ей казалось, что стоит перешагнуть через себя, сделать одолжение родне и позволить мурмурации подхватить ее сознание, чтобы пережить длинную ночь снаружи, а не в тепле погребов среди детей, как что-то будет безвозвратно утеряно. Что-то важное, что-то ценное и невосполнимое. И Кирина за это эфемерное нечто держалась изо всех сил.

Небо темнело, а холодный ветер усиливался. Голоса становились все громче, они все больше напоминали песню. Старшие укладывали детей спать в теплых погребах – и лишь немногие из взрослых оставались за ними присмотреть – теплых помещений не хватало.

Мать с сестрой прошли мимо. За ними следовал отец.

Ветер становился сильнее, и до слуха Кирины донесся громкий шорох — это бродячий лес понемногу оживал, разбуженный холодом и голодом.

– Кирина…

– Пап, я уже все сказала. Я не войду в мурмурацию.

– Тогда ты никогда не узнаешь о маяке.

Кирина вздрогнула — маяк! Отец никогда о нем не расскажет. Но он может… показать. В мурмурации нет тайн, нет секретов.

Нет индивидуальности.

Ветер завыл, словно дикий зверь. Черные силуэты деревьев шли совсем рядом с общиной, сметая все на своем пути. Кирина схватила ружье, будто то могло защитить от чужаков, и увидела, как сородичи уводят в центр поселения детей — многие уже спали и казались завернутыми в одеяла коконами.

Что-то было не так.

– Эй! Что происходит? — крикнула Кирина, но уже знала ответ.

Порой зиманочи становятся настолько холодными, а живой лес настолько беснуется, что никому нельзя оставаться вне мурмурации. Все, кто не войдут в танец — умрут.

Руки подхватили Кирину и потащили в круг. Она сопротивлялась, пыталась вырваться — на каком-то инстинктивном уровне ее личность сопротивлялась слиянию. Мурмурация или смерть, мурмурация или смерть, витало в воздухе.

Вокруг кружились сородичи — Кирина в темноте никого не узнавала. Кто-то попытался отнять ружье, но охотница вцепилась в него, словно ребенок в руку взрослого.

Кирине показалось, что она парит над землей. Внезапно стало очень хорошо и тепло, песня наполнилась смыслом — в ритмичном движении людей виделись птицы, и на мгновение девушке показалось, что она видит стаю существ в небе.

Соплеменники пели о далеком доме, в котором правили индивидуалисты – именно они на своих металлических лодках привели людей на Эпсилон К2-72. Пели о том, как остались один на один с планетой, где год равнялся дню. Кирина вдруг увидела глазами сестры юношу с раскосыми глазами из соседней общины. Увидела саму себя ребенком глазами матери.

И увидела маяк.

Башня стояла посреди пустоши, к границам которой боялся подступиться живой лес. Кирина пыталась осознать, из чего постройка вообще сделана. Ну не камень же. Материал походил на металл, но разве может железо так блестеть?

Вокруг ходили люди. Высокие, себе на уме. Индивидуалисты. Они с любопытством смотрели на отца, а тот побежал прочь, и зиманочью вошел в мурмурацию, надеясь, что общее сознание сотрет страх и стыд из его сознания.

Маяк ведь еще где-то там, думала Кирина, он ведь там. А кто эти люди? Чего они хотят? Они с кем-то общались внутри маяка, но вот с кем?

Внезапно хоровод стал замедляться. Кирина почувствовала дискомфорт, как когда резко будят посреди ночи. Кто-то заплакал, кто-то закричал.

Мурмурация рассыпалась, делая людей общины беззащитными перед ужасами зиманочи.

Кирина упала в снег и увидела, как в ясном небе горят холодные жгучие звезды. Среди сородичей нарастала паника, каждый пытался петь, но хор получался нестройным и еще больше сводил с ума.

Люди метались по темноте, как сбитые с толку птицы.

А потом кто-то зарычал, и Кирина увидела, как тень с черепообразной мордой прорвалась через строй и набросилась на сестру.

Рога пронзили тонкую плоть, и кровь хлынула на одежду. Кирина перекатилась набок, схватила ружье и выстрелила по твари.

Выстрел привел толпу в исступление, люди в ужасе бросились в разные стороны.

– Стойте! — кричали старейшины, — Стойте! Замрите!

Но их никто не слушал.

Пуля проломила оленю рог, и существо зарычало от боли. Тело сестры упало в снег. Кирина выстрелила еще раз. Олень попятился, но, напуганный внезапным отпором, ударил копытами по промерзшей земле и скрылся во тьме.

Никто не пытался прийти раненой на помощь. Кирина подбежала к сестре, прижимая ладони к ее ране.

– Идиоты, да помогите кто-нибудь! — закричала охотница, но ее никто не слышал.

Только когда забрезжил рассвет весноутра, Кирине удалось остановить кровь, и только при свете оранжевого солнца наконец-то пришла помощь от сородичей.

**

Маяк возвышался над лесом башней из сверкающего металла. Венчал ее тонкий шпиль, который вибрировал от ветра. Кирина ускорила шаг. Кровь на лице засохла, холод становился нестерпимым, а руки затекли от тяжелой ноши – рогов хищного оленя и ружья.

Когда оранжевое солнце ушло за горизонт, двери маяка распахнулись и наружу вышел десяток одинаковых людей — Кирина не смогла даже разобрать, мужчины это или женщины и сколько им лет.

Смотрители замерли, глядя в небосвод, а затем закружились в едином танце, закрыв глаза и напевая песню на неизвестном языке.

Кирина приблизилась к незнакомой мурмурации, и смотрители подхватили ее в общий темп. Но девушка не увидела ни мыслей и ни воспоминаний, как в танце родной общины, только белоснежную, кристально чистую тишину.

Незнакомцы расступились, образуя пространство между чужачкой, в испуге пряча глаза.

Кирина зашла в маяк.

Многочисленные комнаты пустовали, незнакомые девушке автоматы работали, но почему-то Кирину не покидало ощущение, что цель их работы давно утрачена.

Кирина поднялась на самый верх – теплая белоснежная комната была наполнена маленькими лампочками, которые синхронно мигали, вызывая у девушки желание выстрелить в гладкую панель прямо перед креслом.

«Время мурмурации. Время мурмурации»,» — монотонно говорил машинный голос.

Кирина закинула ноги на стол и положила ружье рядом, готовая в любой момент атаковать.

«Индивидуалист на посту», — внезапно сказал голос, и Кирина вздрогнула, поняв, что невидимый контролер ее заметил. — «Представьтесь системе».

Первое слово было понятно, второе нет. Кирина пожала плечами и кинула перед панелью окровавленные рога, будто в дар.

– Я Кирина. Та, что умеет убивать оленей.