Я-ведунья. Воспоминания.

Я с ненавистью смотрела на то, что происходило за окном. Хотелось выпрыгнуть на улицу, вступиться в бой плечом к плечу с Раулем… но останавливали две пары ладошек, крепко вцепившиеся в мои ноги и тянущие платье вниз. Дети, не знавшие войны и битв, боялись. В отличие от меня…

Лязг тяжёлого металла, яростное рычание мужчин. Было так странно видеть, как он защищает свой дом, семью, нас, что я искренне за него переживала. Рауль – сильный воин, безжалостный. Но двое против одного… Трое… Пал. Это было так не по-настоящему: он, такой крепкий, суровый, жёсткий мужчина, не знающий поражения, не понимающий слово "нет", лежал на земле, раскинув руки в стороны. Распахнутые стеклянные глаза чёрным зеркалом смотрели в бездонное небо, и туда же отлетал небольшой светлый сгусток с золотой каймой. Так было часто, насколько часто я сталкивалась со смертью на своём пути: даже у самых жестоких воинов душа – та частичка Единого, что была дарована им – светлая.

Пала вся деревня. Это стало понятно, когда меня с сыновьями вывели во двор: были слышны только громкие голоса чужеземцев, протяжные причитания, рыдания и крепкие мужские ругательства, которые тут же прерывались захлёбывающимся звуком. Я старалась не смотреть по сторонам. Но не крови боялась или безжизненных тел. А той радости, с которой души устремлялись вверх. Боялась захотеть вместе с ними.

Из-за того, что я старательно смотрела себе под ноги, чуть не споткнулась о распластанное тело Рауля. Кирт окончательно зашёлся в рыданиях, когда увидел длинный кровавый порез на шее отца. Ксандр на руках начал плакать за компанию. Он ещё был слишком мал, чтобы понимать, что такое смерть…

Взгляд чужеземца, что вёл меня из дома, раскалённым железом жёг спину и мне пришлось шикнуть на Кирта.

- Тихо, сын. Твой отец умер не для того, чтобы ты над ним рыдал.

Присела, закрыла глаза мужчине с пожеланием лёгкого перехода и обошла.

Муж.

Шесть лет замужества не были самыми счастливыми в жизни. Рауль был строгим и не прогибаемым. Всегда брал своё. Так я и попала к нему в дом, спасибо, что в качестве жены. Мой дар целителя ценился воинами в поселении: я и похмелье облегчала и от тяжёлой раны отойти помогала. Раулю пришлось даже сражаться за меня с одним из своих соратников, когда я, оторванная от родной земли, стала совершеннолетней (в 18 лет). Так он брал моё тело. Пожалуй, за это я ненавидела его больше всего: его не смущали даже плачущие сыновья за стенкой. Тем не менее у нас был дом, еда, одежда. Мнимая, как оказалось, безопасность.

За эти шесть лет я так и не смогла его полюбить. Выучить – да. Я научилась радостно улыбаться его приходу, с довольным видом накрывать ему на стол и охотно слушать его рассказы. Я научилась не отказывать ему в близости и даже уже перестала рыдать в подушку, когда, получив своё удовольствие, муж отворачивался и засыпал. Я научилась делать дом полной чашей и создавать видимость любви.

Все, кто говорит: стерпится – слюбиться, врут.

Зато его любили дети. Как будто дети могут не любить родителей. И на Рауля порой нападали приступы нежности, когда он целовал меня в щёку и смотрел как-то по-другому, как будто виновато, приносил букеты полевых цветов, сладости, играл с детьми. Игры в понятиях закоренелого воина – махать мечом, ставить удар, уметь его заблокировать. В такие моменты его взгляд на старающегося Кирта, на возившегося рядом Ксандра и на меня был пронизан гордостью. Муж оставался нежным и после захода солнца, а воспоминания о тёплых ночах я трепетно берегла в своём сердце.

Зато в следующие дни Рауль будто добирал той злости, что не растратил в этот «день нежности». И никуда не уехать, никому не пожаловаться.

Нас вели через всю деревню к площади, где обычно устраивались ярмарки и праздники. Сегодня на ней тоже был праздник, чёрным пятном ложащийся на жизни людей, наполненный рыданиями, криками вОронов, горечью и тьмой. Смерть собирала свой урожай.

Обычно ухоженную, аккуратную деревеньку было не узнать. Я украдкой кидала взгляды по сторонам, стараясь не упасть из-за семенящего рядом сына. Перевёрнутые телеги, раскуроченные заборы, у некоторых домов проломлены крыши, а в нескольких дворах уже угрожающе поднимал свою голову огонь. Меня передёрнуло, и я быстрее вернула взгляд к ногам: воспоминания обрывками вспыхивали в голове.

На площади уже стояли женщины. Растрёпанные, зарёванные, с расплетёнными косами, большинство в одном нижнем платье: на нас напали рано утром. Испуганными птицами к матерям жались дети, старики с обречёнными лицами скорбно стояли чуть поодаль. Нелегко, пожалуй, попадать в плен под незнакомую власть, когда тебе пора уже идти к Единому.

И не было мужчин. Тех бывалых воинов, что клялись защищать свои земли и семью. От того, сколько погибло людей, колючими мурашками пробежался холод по спине и я подняла глаза. Светлые облачка неслись ввысь, могло показаться, что даже наперегонки, вот только это не было правдой. Им, душам, уже некуда торопиться. Они знают, что всегда придут вовремя.

Небо было бездонным и голубым, по-весеннему радостным. Мир отделился от нашей деревни, будто даже насмехался и оставлял людей со своим горем наедине. Какая глупая шутка богов: когда нападали на мою семью, всегда была весна.

Хлёсткий, обжигающий удар по спине, громкий окрик на незнакомом языке, я не успела прикрыть Ксандра и плетью прилетело в него тоже. Сын взвился истеричным криком, запуская новую волну рыданий по толпе, а я с ненавистью смотрела на того мужчину, что с гадкой ухмылкой подбирал чёрную плётку обратно в руки.

Он что-то говорил на своём незнакомом языке и я лишь по интонации, взглядам и смешкам его дружков могла понять, что они меня сейчас унижали и имели в самых разных позах.

– Ива, глаза в пол, – шепнула рядом стоящая бабушка.

Через силу, но я послушалась. Это был тот самый момент, когда дети оказались важнее моей ненависти. И только сейчас я поняла свою маму, сильную и гордую женщину, не подбирающую слов в громких спорах с отцом, сильным и гордым воином, но всё же склонившую голову перед захватчиком: за её спиной стояли мы с сёстрами. И даже всё то постыдное, что она делала потом, всё то, за что мы с сёстрами её презирали, обрело новый смысл.

Мама была готова стать послушной рабыней, чтобы не трогали нас. Так и я сейчас была готова подчиниться, чтобы не трогали уже моих детей.

С потускневшими сердцами жители деревни смотрели на торжество воинов, грабящих их дома. Когда вошли в наш – я дрогнула, а Кирт разрыдался. Вот так, оказывается, бывает. Все шесть лет не могла принять дом, как родной, а вот теперь за него переживаю.

Нас оставили на площади на весь день и на всю ночь. Под открытым, по-весеннему горячим солнцем без еды. Воду принесли, когда стало уже совсем невозможно терпеть, и даже дети перестали из-за этого плакать. К единственному ведру все, вот только жалобно сидевшие и скулившие о своей доле, бросились как дикие волки. И чуть не расплескали половину.

– А ну, кыш! – шикнула я на женщин.

Стоит признаться, что меня боялись. За шесть лет я так и не стала местной, с моими детьми играли только из уважения к Раулю. Ведьма, колдунья, помощница подземелья, любовница Аспида, гарпия – неполный список моих имён. И только потому, что я многое знала о травах. И кое ещё о чём.

Я одна подошла к ведру и осмотрела людей. Неизвестность делала их нервными, позволяя вылезать наружу самым гадким качествам. На меня смотрели с ненавистью, лица обезобразила маска озлобленности, но перечить пока ещё не смели. Я по очереди напоила детей, потом стариков. Последние благодарно жали руки: если бы драка за воду всё же состоялась, им бы не досталось ни капельки. Отпила сама и только потом поставила ведро с остатками воды перед женщинами. Вот теперь пусть разбираются сами.

К нам не подходили, только что-то угрожающе прокричали в нашу сторону. Осунувшийся и вмиг постаревший староста, потерявший в родном доме троих сыновей, попытался перевести незнакомый язык.

– Никуда не уходить. Если кого поймают – накажут.