Я вернулся

– Я вернулся… – голос пронзительно надломился.

Ответом ему была тишина.

Мерцающий снег пушистым слоем стелился под ноги; дроны-фонари освещали белые хлопья, лениво летевших навстречу промерзлой земле. Мороз все так же обжигал щеки и облизывал пальцы, словно бы между реальностью и воспоминаниями не существовало разницы в долгие два года.

Каким же Ваня был идиотом.

“Возвращайся, сын. Поругались, и хватит”.

Нет, не хватит! Ваня ни за что не был готов признаться, как ему тяжело жить в общежитии, но и возвращаться домой он не собирался. Пусть сначала мать извинится.. Пусть скажет первое слово – и тогда...

Тогда бы, конечно, все было бы иначе: будь кто-то из них менее горд и упрям. Но то – тогда… А теперь уже неважно, кто из них был прав, а кто нет. Какой, право, смысл в обиде, если обижаться уже не на кого?

Глядя на пустой, застывший во времени дом, что-то внутри Вани сжималось и переворачивалось. Здесь ничего, совсем ничего не изменилось. Казалось, надо лишь немного подождать, и он услышит тихие шаги матери, сопровождающиеся скрипом снега. Мягко засияют лампы в доме, и родной голос произнесет такое важное, такое необходимое “сынок”.

Но время не ждало, и теперь дом молчал.

Почерневшие кустарники торчали из блестящих сугробов, как искалеченные пальцы. Газовая бомба, брошенная альдарийцами, в одночасье уничтожила все население Морозной планеты и на многие годы повредила почву.

Он вернулся, но толку-то, если его уже никто не ждет. Возвращаться надо было раньше, когда было к кому. Но нет, Ваня чего-то ждал. Извинений, каких-то правильных слов, нужного момента… Силы воли.

Время рассудило все за него.

И слова, которые он бросил ей в тот, последний раз, навечно вгрызлись Ване в память. Резкие, колючие, как леденящий душу мороз. Будто бы в насмешку, что теперь ему никогда уже не извиниться. И никогда не будет нужного, правильного момента.

Когда-то он ушел из дома – и не вернулся. И не вернется уже никогда.

Потому что его дома уже нет.

Если бы он только знал, что все сложится именно так, он бы… Он бы вернулся, наплевав на все. Обнял бы ее, сказал “прости меня”. Может, услышал бы упреки. Все это не так уж важно, если бы его мать была жива…

Какой глупостью ему казались сейчас те ссоры.

– Она все время ждала вас.

Ваня резко обернулся. Напротив него стояло существо, лишь отдалённо напоминавшее человека: зелёная кожа, гребень на голове, глаза странного, неестественно жёлтого оттенка. Ящеролюд.

– Сочувствую о вашей утрате, – голос “тупой ящерицы”, как именовали их люди, звучал бархатно и внезапно так… по-человечески. Как будто бы существо могло что-то чувствовать, могло понять его душевную боль.

– Ты еще кто такой? – грубо спросил Ваня. – Откуда знаешь мою мать?

Ему мягко ответили:

– Она приютила меня, когда я был ранен и брошен на этой планете умирать. Мой народ не выносит холод, в таких количествах, – ящер кивнул в сторону, указывая на сугробы. – Только благодаря вашей матери я смог остаться в живых.

– Почему ты выжил во время бомбежки, а никто больше нет?

Ящеролюд поднял взгляд на серое, неподвижное небо.

– Газ для нас не был смертелен. Он раздражал слизистые, вызывал боль, но не убивал. Людям же он не оставил шансов.

Тишина заполнила всё вокруг. Только ветер шуршал снегом, будто бы пытался что-то сказать.

– Она ждала вас, – продолжил ящеролюд после долгой паузы. – Пусть и не говорила никогда вслух.

Ваня закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё разрывается на части.

– А я не вернулся, – прошептал он.

– Но вы здесь сейчас, – ящеролюд посмотрел на него прямым взглядом неестественно желтых глаз, в котором не было ни обвинения, ни утешения – только понимание. – И это тоже важно.