Я верю

Чёрный песок струится сквозь пальцы, а после — сыплются белые соляные кристаллы. Будто время, уже ненужное мне время.

Я набираю ещё и ещё, из чёрных и белых горок, окружающих стол, и постепенно на мраморе возникает картина.

Моё лицо и твоё. Рядом.

А завтра, послезавтра или через неделю, суховей унесёт крупинки к барханам, и мы станем частью пустыни. Так случается всякий раз…

Но я верю, что однажды мне удастся сложить до конца этот пазл, закончить узор. И тогда, услышав лёгкую поступь, я обернусь и увижу тебя, в лёгком облаке вердепомовой ткани.

А в воздухе растворится весна.

Ненадолго, всего лишь на час… Пока ты не сядешь во флаэробус.

Растворится, и всё станет, как в те времена, когда свет луны красил пурпуром хрусталь нашего дома. Когда синели холмы, когда ветви могучих столетних дендров склонялись к веранде.

Мы хохотали, черпая ладонями высушенные на солнце микроскопические бутончики. Пёстрые цветки яркогня сыпались на мрамор.

Моё лицо и твоё. Рядом.

До чего это было непросто — унять желание дотронутся до изящных пальцев, меж которых текли разноцветные струйки! Наши руки соприкасались, разлетались радужные облачка, а ты заливалась смехом — звонким, как вешний полноводный ручей.

— Опять всё испортил!

И мы целовались, ведь рисование было лишь поводом…

Теперь всюду чёрная пыль.

Ветви дендров, усеянные иглами соли, царапают грязные небеса. Дюны всё ближе, и двор занесён песком. Пыль заползает в дом сквозь трещины в крыше: осенняя солёная влага разъела тонкий, чувствительный к свету хрусталь. К счастью, зимой не бывает дождей, лишь плывут бесконечные тучи.

Солнце вываливается из-за горизонта ради трёх тысяч секунд боязливого дня, и вновь бездушная мгла. Приближение конца убыстряет стрелки часов…

Вдвоём мы за полдня завершали картину. Теперь же, за этот коротенький день не одолеть и десятой части…

Изредка кожа, изъеденная солью, лопается. Пальцы роняют на стол тяжёлые алые капли. Незаметные на коричневом мраморе, они портят белые части картины, и я начинаю сначала.

Из мёртвой степи забегают любопытные горлистаи, чтобы разбросать любовно разложенные крупинки. Я не ограждаю картину, ведь случается это нечасто. Сказать по правде, на это нет сил.

Зима забирает жизнь.

Шансы тают.

Знаю, каждый сезон имеет свой смысл, свою прелесть. Портрет из песка или белых кристаллов не хуже цветочной картины.

В нём нет сочных красок. Нет эмоций.

Зато есть чёткость и ясность.

Serenite…

Золотые эннеаграммы слов:

«Ты знал, что весна не навечно…»

Вишнёвый листочек, придавленный каменной веточкой лазурита, чтобы не унесло сквозняком.

Половинкой цветка.

Лазурит так легко колется вдоль стебля напополам. Лишь надави на пестик, и он лопнет с треском, выпустив в воздух лёгкое облачко спор.

Вторую часть ты взяла с собой.

Бумага давно рассыпалась, а выцветшее растение всё так же лежит на антрацитовой крышке стола.

Пара веточек.

Я складываю идеально совпадающие половинки, любуюсь цветком, ненадолго обрётшим цельность. Но нет на свете такого состава, что склеил бы расколовшийся лазурит.

И я кладу кусочки назад. Поднимаю глаза к небесам.

Без солнца, даже днём крыша не затуманивается, но видна сквозь неё лишь беспросветная пелена серых туч.

Я не побежал за тобой. Зачем? Всё было ясно сразу, в самом начале.

Ты любишь игривых пушат, а я антикварную мебель. Обожаешь танцевать под дождём, ловя языком изумрудную влагу. А надо мной, едва падают первые капли, вспыхивает мерцающий купол.

Как ни беги, триста лет, пропастью лежащие между нами, не сократить.

Ты столь молода… Разумеется, внешне я точно такой — моя кожа свежа, как твоя — но внутри…

Я действительно знал. Знал, всё это время.

Вдвоём мы неслись над серебряной гладью тяжёлой, как ртуть, воды… Сместив разум в созревшие коробочки ветродуха, взмывали вверх, состязаясь, кто дальше разнесёт семена. В призрачном свете лун, взбирались по покрытым каплями вечерней росы паучьим нитям, колыхались над бездной на сияющих листьях лиандров.

И хохотали, всегда… Только в сердце всегда была лёгкая грусть понимания, что наступит конец.

Я мчался сквозь волны цветущей травы. Голубые стебли хлестали бока и разлетались, кружась, бархатистые лепестки. Таяло облако лёгкой пыльцы за спиной, а перед глазами — небрежно брошенная на стол, забытая тобой кобура.

Одно большое пятно, и семь маленьких, с чёрточками когтей. След угра. Или трантеры. Не знаю, ведь я не охотник… Буро-багровые пятна на флаэробусной остановке. Мазки огромной кисти, от скамеечки к лесу.

Ведь у людей не лиловая кровь.

Почему ты не взяла шипострел, ведь я объяснял, как тут опасно? Ты, конечно, не слушала, очарованная этим новым сказочным миром. Юности невдомёк, что красота и смерть гуляют рука в руке.

Никаких чувств… Ясность и пустота… Serenite.

Вероятно, это был шок, защитная реакция психики.

Я подошёл к скамейке, на которой лежала синяя веточка. Поднял, и пальцы окрасились красным.

Всё было таким неестественным в первых рассветных лучах. Сверхчёткие, будто картонные, силуэты. Двумерные декорации: остановка, деревья и кромка леса.

Ясность и вместе с тем — нереальность. Неподвижная белая пустота.

Я впитал её жадно, как губка, и уволок из этого утра.

Она заменила тебя.

Чёрный песок струится сквозь пальцы… Верю, зима — не навечно, ведь так не бывает. Я ещё встречу тебя.

Не стану просить задержаться, я всё понимаю. И мне одиночество ближе.

Вдвоём мы лишь пройдём через степь, до конца.

Я и ты. Рядом.