Я вижу музыку и слышу цвет

Закрывая глаза, Марина мечтала о мире, в котором было много ослепительно-белого солнечного света. О творческой энергии, что яркими искрами срывалась с кончиков пальцев и создавала поток, в котором неслась легкая душа и дарила радость. Марина рисовала. Она мечтала однажды создать такую картину, которая была бы полна жизни, а не только красок, в которой бы все фантазии становились реальностью, в которой каждый нашел бы для себя смысл и утешение. Такую картину, которая бы заставила людей сопереживать, смеяться и плакать, думать и чувствовать. Любить. Жить.

Марина ставила перед собой свечу и, не отрываясь, смотрела на нее, представляла эту картину, какой она будет потрясающей, как зрители замрут от восторга, глядя на нее гораздо дольше, чем обычно, когда пролистывают картинки в ленте на маленьком экране телефона. О да. Это была бы такая картина, которая даже сквозь пространство и время наполняла бы душу волшебством. Марина шумно и медленно выдыхала, открывая глаза.

Может, оттого, что пламя свечи было ненастоящим (его заменяла лампочка), может быть, причины были куда глобальней, но Марина вновь оказывалась в своей маленькой квартирке на окраине города. Давно не мытые окна едва пропускали свет, создавая липкий полумрак. Пыль клубочилась по углам и ошметками скатывалась под старой кроватью. Реальность, в которой жила Марина, медленно разрушалась, словно мозаичное панно, сброшенное со стола, и разлеталась на миллионы разрозненных кусочков, и у Марины не хватало сил собрать их обратно. Все казалось ненужным и лишним. Зато были холст и краски. И было вдохновение.

Она только и делала, что водила кистью по холсту, представляя себя волшебником с волшебной палочкой в руках. Она творила и разрушала миры. Она была демиургом. От нее зависела судьба всех выдуманных ею живых существ. Она была совершенно погружена в творчество, и мир вокруг попросту не существовал для нее.

Марина погружалась в мир волшебства, вырисовывая странные образы, роящиеся в голове и не дающие покоя. Иногда ей казалось, что ее тошнит идеями, они изливались прямо из ее глаз, из ее нутра, с мягкого кончика кисти, и Марина не могла делать ничего другого, кроме как рисовать, рисовать, рисовать, лихорадочно подбирая цвета, смешивая краски, торопясь не упустить момента, не потерять нить своего замысла, ускользающего от нее, как утренний сон.

Она и сама не всегда понимала, что хотела сказать своими картинами, напоминающими то взрыв, то калейдоскоп, то вереницу каких-то совершенно потусторонних, неземных образов.

Марина считала, что в такие моменты, кто-то другой подселяется в нее, водит по холсту ее руками и разговаривает с ней. Кто это был? Высший разум? Или, наоборот, бесовской дух? Она не знала. Ей было больно и страшно, и порой – она физически мучилась оттого, что никак не могла остановиться, пока работа не будет готова, не будет доведена до призрачного совершенства.

Марина могла не есть, не пить и не спать. Она забывала про гигиену. Она становилась больной, но не понимала этого, продолжая с нездоровым блеском в глазах творить. Она рисовала странных существ, угловатых, безумных, с выпученными глазами и тонкими, длинными руками и удивлялась, откуда они такие взялись в ее голове, а еще – она видела их в зеркалах.

И это было так странно. Марина долго всматривалась в свое изможденное, дрожащее отражение и никак не могла взять в толк, что это она и есть. Она порой сомневалась в собственном существовании, и ей было странно видеть, что она отбрасывает тень, что на постели подушка приминается под ней, и что на улице, куда она выходила все реже и реже, люди уступают ей дорогу, а если нет – сталкиваются с ней, как будто она действительно была настоящей, состоящей из плоти и крови. Невероятно.

Когда-то у нее были друзья, много друзей, с которыми она с удовольствием делилась своими замыслами, но постепенно идей, которыми она бесконечно фонтанировала, становилось так много, что люди просто переставали понимать ее путаную, слишком быструю речь, слова сталкивались и лепились друг на друга, как маленькие пластилиновые шарики. А в другой раз она, наоборот, молчала, глубоко погруженная в себя, не отвечая на вопросы, просто не слышала их и не хотела слушать. Ей были невыносимо скучны бытовые и светские разговоры, а изображать интерес через силу получалось все хуже и хуже, совсем никак не получилось, и она проваливалась опять в свои мысли о новых картинах, и в конце концов, ее перестали куда-либо звать. Слишком странной она была. И Марина была только рада этому, ведь у нее появлялось больше времени, чтобы рисовать!

И она рисовала. Один раз, увлекшись процессом, Марина случайно столкнула баночки красок, и они разлились на полу разноцветной жижей. Марина бросилась оттирать, но лишь сильнее размазала, безнадежно испортив светлый линолеум. И тогда она взяла баночки с красками, опустила в них пальцы, ощущая прохладную, обволакивающую густоту и липкость. Марина смеялась, оставляя яркие отпечатки ладоней на стенах и на полу, как древние пещерные люди, обозначающие тем самым свою территорию. Территорией Марины был холст. Дом как будто стал живым, Марина смазала серость, и вокруг зазвенела разноцветность. Марина лицом прижималась к холсту, вдыхая запах и цвет, мечтая провалиться в эту картину и раствориться в ней. Самой стать этой картиной, этим счастьем.

– Мама, смотри, как красиво!

Но никто ей не ответил. Мама умерла где-то полгода назад, и Марина, как ей казалось, ничего не чувствовала по этому поводу. Она не страдала, не плакала, просто время от времени забывала, что ей никто не ответит. Она все еще продолжала слышать ее шаги и ждать ее возвращения с работы. И какое-то бессловесное, бессильное отчаянье охватывало Марину и выплескивалось на холст черными брызгами, проявлялось мазками густой темной краски и проливалось кроваво-красными разводами.

Цвета гудели, грохотали в голове Марины, и она закрывала уши, чтобы не слышать этот барабанный бой, она боялась, что придут соседи, будут жаловаться, что слишком шумно, но никто не приходил. Иногда приходила сестра Ольга, но когда Марина ей рассказывала про музыку цветов, Ольга только пожимала плечами и советовала хорошо высыпаться, чтобы не страдать галлюцинациями. Но Марине это помогало мало, она была уверена, что голубой цвет звенит тонкой мелодией колокольчиков, что красный погружал в тягучий джаз, а желтый уносил в разнузданные тропические ритмы, и рисуя – Марина пританцовывала и напевала, но тут ее отвлек раздался звонок в дверь. Ольга пошла открывать.

Это был курьер. Он привез еду. Пока Ольга проверяла заказ, курьер заглянул в комнату Марины, она обернулась – перед ней стоял молодой парень в ярко-желтой куртке и смешных наушниках. Он всмотрелся в картину Марины и вдруг воскликнул:

– Ух ты! Это так круто! Я прямо слышу эту картину, хочешь, я запишу эту музыку для тебя?

Глаза его странно блестели, он открыл в телефоне приложение с нотным станом, и стал торопливо записывать что-то, поглядывая на картину. А когда он закончил – включил запись. И картина зазвучала на самом деле. Это мелодия качалась, дробилась и поднималась под самый потолок, где рассыпалась живой мелодией, окутывающей эту маленькую комнатку в разноцветную дымку, перенося Марину и курьера в мир, что растекался пятнами на холсте.