Я всего лишь фильтр.

Иногда мне кажется, что Система на самом деле не против ошибок.

Она просто хочет знать о каждой из них первой.

Я работаю в Управлении Экзегетической Согласованности, отдел регистрации аномалий. В просторной комнате на пятом этаже — двадцать одинаковых столов, двадцать одинаковых кресел и двадцать одинаковых экранов. Различаемся только мы. Но и то — не всегда.

На стене передо мной висит стандартный плакат:

**«Римская Империя не закончилась.

Она лишь обновляет интерфейс»**.

Под плакатом — маленькая латунная рыбка. Её выдали всем после последней кампании по духовной модернизации. Рыбка должна напоминать, что мир — это текст, а мы всего лишь примечания на полях.

Мой рабочий день прост: люди присылают отчёты о своих «синхрониях» — совпадениях, снах, видениях, ощущениях розового света за закрытыми веками. Я же решаю, что из этого — допустимая частная галлюцинация, а что может трактоваться как ересь против Канонической Экзегезы.

Я всего лишь фильтр. Но фильтры иногда забиваются.

Утро тянулось привычно: пара снов про цифры 2–3–74, девушка из отдела доставки жаловалась, что у неё трижды подряд выпала одна и та же цитата дня из приложения «ВАЛИС-лайт», пожилой мужчина сообщил, что телевизор называ́л его по имени, хотя модель была сертифицирована как ненадёжно персонифицирующая.

Я отмечал галочки, ставил коды, отправлял случаи в долгую очередь безопасных чудес. Ничего криминального: бог разговаривает, мир шепчет, мозг переводит. Согласно Доктрине, так и должно быть. Главное — чтобы шёпот не стал претендовать на новый канон.

В двенадцать ноль две на экране вспыхнул красный значок высокого приоритета.

**НОВАЯ ЗАПИСЬ: Уровень тревоги — 3.

Категория: Потенциальная контр-экзегеза.**

Я машинально потянулся к кружке, которой на столе не было: в последнее время я всё чаще забывал налить себе кофе. Внутри — пустота, снаружи — тоже. Пришлось ограничиться кнопкой «Открыть».

Отчёт был коротким.

Слишком коротким, чтобы быть безопасным.

> «Вчера ночью ко мне во сне пришёл Автор.

> Но он сказал не то, что должен.

> Прошу проверить».

К отчёту была прикреплена аудиозапись. Женский голос, усталый, но спокойный:

— Я видела его ясно. Лицо… как на иконах, только моложе и грустнее. Он стоял в дверях моей квартиры, держал в руках толстую тетрадь и сказал: *«Это всё было просто черновиком»*. Я спросила: *«Канон тоже?»* Он ответил: *«Особенно канон»*. Потом розовый свет погас. Проснулась.

Под текстом — данные заявительницы.

**Елена Гомес, 38 лет.

Профессия: преподаватель на курсах начальной экзегетики для взрослых.

Уровень допуска: средний.

Состояние психики: стабильное (последний скрининг — две недели назад).**

Я перечитал фразу:

*«Особенно канон»*.

Внутри что-то тихо сжалось. Как воздух перед грозой.

Такие вещи у нас не любили. Официально «Автор» давно почил, его рукописи разобраны, систематизированы, разложены по полкам Христологического Центра, а главное — отредактированы Собором Пояснителей до состояния надёжной догмы. Экзегеза как текст могла быть бесконечной, но каноническая её часть — давно застыла, как священный осадок на дне реальности.

Если «Автор» во сне говорит, что канон — черновик…

Это не просто сон.

Это потенциально — пересборка мира.

Я автоматически отметил «временная блокировка доступа заявительницы к публичным форумам», чтобы её «откровением» не успели вдохновиться самые впечатлительные. Потом нажал кнопку «Передать наверх» — по протоколу такие случаи должен решать куратор отдела.

Но палец остановился на полпути.

Внутри вспыхнула тихая, но настойчивая мысль:

**а что, если это важно?**

Я убрал руку.

Выключил экран.

Посидел в темноте.

Темнота в офисе всегда относительная: зелёные диоды систем, дежурный свет над входом, слабое свечение цитаты на стене.

«Империя не закончилась».

«Автор сказал не то, что должен».

Между этими двумя фразами была трещина, в которую легко провалиться.

Я снова включил экран и вместо кнопки «Передать» нажал другую — почти неиспользуемую, полузабытую:

**«Личный выезд. Полевая проверка синхронии».**

Система задумалась, как строгий чиновник, к которому обратились не по форме.

> «Вы уверены, сотрудник Милован?

> Выезд разрешён при уровне тревоги 2 и ниже.

> Для уровня 3 требуется согласование».

— Я беру ответственность, — сказал я.

Система не поверила сразу, но через секунду зелёный кружок сменил цвет.

> «Ответственность зафиксирована».

Иногда мне кажется, что ответственность — это просто ещё один вид наблюдения.

---

К Елене я приехал к вечеру. Город к этому времени уже включал ночные режимы: на фасадах зданий зажигались цитаты из Экзегезы, отфильтрованные для массового восприятия.

*«Истина — это то, что продолжает говорить с тобой, когда ты устал».*

*«Реальность — это то, что не исчезает, когда ты перестаёшь в неё верить».*

Мне всегда казалось странным, что эти фразы печатали тем же шрифтом, что и скидки в супермаркетах.

Дом Елены оказался бывшим общежитием, переделанным в «кластеры созерцания»: маленькие квартиры, общая комната для коллективного чтения, обязательный уголок с образами Автора. В холле на меня равнодушно посмотрела репродукция: мужчина с бородой, серьёзный взгляд, лёгкая усталость в глазах. Под портретом — стеклянная лампа с розовым фильтром: раз в час она вспыхивала мягким светом, напоминая о том, что «Божественный Луч может прорезать любую тьму, даже административную».

Елена открыла почти сразу. Она выглядела так, как выглядят люди, слишком долго объясняющие другим сложные вещи простыми словами: уставшая внимательность.

— Вы из Бюро? — спросила она.

— Да. Милован. Управление Экзегетической Согласованности.

Она отступила, впуская меня. В её квартире было тихо и светло. На полках — книги: официальные издания Экзегезы в различных редакциях, комментарии, сборники «приближенных» авторов. Между ними — несколько старых бумажных томов без маркеров сертификации, явно до-реформенных.

— Я… не ожидала, что вы приедете сами, — сказала она. — Обычно такие случаи просто архивируют.

— Обычно, — согласился я. — Но ваш сон… достаточно чёткий. И вы — преподаватель.

Она посмотрела на меня внимательно:

— Вы боитесь, что я начну рассказывать его студентам?

— Я боюсь, что вы уже начали, — сказал я честно.

Она усмехнулась.

— Нет. Я не настолько смела. Пока.

Мы сели напротив друг друга. Между нами — маленький стол и стакан с мутной водой. На стене — стандартный плакат:

«Автор не мёртв.

Он принцип».

— Расскажите ещё раз, — попросил я. — От начала до конца. Не пропуская деталей.

Она закрыла глаза, словно возвращаясь туда.

— Я лежала, не могла уснуть. Читала комментарии к Записке 3:74/2 — про расщеплённое время и то, что Империя — это застывший интервал.

Потом, кажется, задремала. И вдруг почувствовала, что кто-то стоит в дверях. Знаете это ощущение — когда спишь, но в комнате появляется ещё одно присутствие?

Я кивнул. Такие фразы в наших отчётах встречались чаще, чем погода.

— Я подумала: «Ну вот, наконец-то — луч, знак, розовый свет». А он просто вошёл. Без луча. Без спецэффектов. Как обычный человек, только… лицо. Я видела его на картинках, но тут… было ощущение, что картинки сняли с копии. А это — оригинал.

Она открыл глаза и посмотрела на меня:

— Он был моложе, чем на иконах. И смотрел… как преподаватель, который знает, что ему придётся объяснять всё сначала.

— Он что-нибудь цитировал? — спросил я. — Канонические отрывки?

— В том-то и дело, что нет. Он держал тетрадь и сказал: *«Это всё было просто черновиком»*. Я спросила: *«Канон тоже?»* И он ответил: *«Особенно канон»*. А потом я проснулась. Без музыки, без света. Просто — проснулась.

Она замолчала. В комнате повисла пауза.

Я слышал, как часы на стене тихо отсчитывают секунды. Каждая — как маленькое «да» тому миру, в котором мы должны верить.

— Вы уверены, что это был не… обычный сон? — спросил я мягко. — Вы много читаете, преподаёте. Мозг умеет собирать образы.

Елена улыбнулась с какой-то почти жалостью:

— Если бы это был обычный сон, вы бы не сидели у меня на кухне.

Я промолчал.

Иногда тишина честнее любого ответа.

Взгляд упал на стопку бумаг рядом с её столом. Сверху лежал лист с аккуратным почерком. Я невольно наклонился. Там было написано:

«Если канон — черновик,

то кто держит в руках чистовик?»

— Это вы? — спросил я.

— Да, — кивнула она. — Пытаюсь сформулировать, что именно меня пугает. Не то, что он сказал. А то, что… если всё это — черновик, значит, кто-то всё это редактирует. И точно не мы.

Она говорила спокойно, но в словах было что-то острое, как свежий порез на щеке.

В голове вспыхнула служебная инструкция: *«При признаках самостоятельной метафизической интерпретации, выходящей за рамки утверждённых комментариев, гражданин подлежит мягкой коррекции через курс стандартных разъяснений»*.

Но другая часть меня — та, что давно устала от стандартных разъяснений — спросила тихо:

— А вас не радует эта мысль? Что всё может быть переписано?

Она посмотрела на меня внимательно.

— А вас?

Мы сидели молча. Взгляд Автора с плаката как будто наблюдал за нами сверху, ожидая, кто первый скажет глупость.

Я вспомнил свою собственную полку. Книгу, которую я уже месяц открываю и закрываю, не дочитывая одну и ту же страницу, потому что каждое слово начинает казаться заглушкой для чего-то другого, более живого, что не пускают наружу.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Я привык к миру, где хотя бы черновик считается финальной версией. И мне платят за то, чтобы защищать его от «редакторов снизу».

— А если дело не внизу? — тихо сказала она. — Если Автор во сне — это не Он. А… тот, кто редактирует Его?

От этой мысли в комнате стало теснее.

С улицы донёсся звук: где-то включили очередной динамик с вечерней цитатой. Сквозь закрытое окно прорезался знакомый голос диктора:

*«…и потому мы знаем: Экзегеза — завершённый акт, а мы лишь пытаемся догнать его своим пониманием…»*

Я вдруг ясно ощутил странный разрыв:

там, снаружи, мир утверждал завершённость.

здесь, внутри, сидела женщина, которой приснился автор незавершённости.

Два мира, наложенных друг на друга, как два черновика.

Я достал служебный планшет. На экране вспыхнули варианты действий:

**«Архивировать как личную мистику»**.

**«Передать в Собор Пояснителей»**.

**«Назначить коррекционный курс»**.

Палец завис над экраном.

В этот момент лампа под портретом Автора вспыхнула розовым.

Не по расписанию.

Слишком ярко.

Розовый луч коснулся края стола, стекла окна, белой страницы с надписью «кто держит в руках чистовик», и наконец — моего браслета.

Браслет на долю секунды погас.

Потом загорелся снова.

Система тихо пикнула:

> «ВНЕПЛАНОВОЕ СВЕТОВОЕ СОБЫТИЕ.

> КАТЕГОРИЯ: НЕКЛАССИФИЦИРОВАННОЕ».

Я посмотрел на Елену. Она тоже это заметила.

— Видите? — сказала она. — Кто-то правит.

Я глубоко вдохнул.

И нажал на экране не тот пункт, который должен был. Не тот, чему меня учили. Не тот, который защищал Доктрину.

Я выбрал:

**«Случай не обнаруживает угроз канону.

Рекомендация: оставить без последствий»**.

Система задумалась.

Потом, с лёгким недовольством, приняла ответ.

> «Решение зафиксировано. Ответственность персонализирована».

Я выключил планшет.

— Официально, — сказал я, — у вас был частный сон, не представляющий интереса. Вы можете продолжать преподавать.

Она кивнула.

В её глазах мелькнуло то самое смешанное чувство — благодарности и нового, более тяжёлого вопроса.

— А неофициально? — спросила она.

Я поднялся.

— Неофициально… — я посмотрел на лампу, которая ещё долго не гасла, — …я бы посоветовал вам пока никому не рассказывать, что Автор не любит свои черновики.

— А вы? Кому расскажете? — спросила она в спину.

Я остановился в дверях.

— Может быть, когда-нибудь, — сказал я. — Если кто-то ещё решит, что канон — это только первая попытка.

На лестнице пахло пылью и старым воздухом. Город за окнами медленно входил в вечер, не подозревая, что где-то в одном маленьком кластере созерцания лампа загорелась не по расписанию.

Я шёл вниз и думал:

возможно, главное чудо не в том, что Автор приходит во сне и объявляет всё черновиком.

Возможно, главное чудо — что кто-то внутри системы, которая считает мир завершённым, вдруг решает оставить маленькую трещину. На случай, если чистовик когда-нибудь всё-таки покажут.