Я закрываю глаза

Я укутываюсь глубже в объятия теплого одеяла. Ноги выглядывают из укрытия, и сразу становится противно и холодно. Прижимаю их ближе к себе. Сон ушел. Больше не придет. Я открываю глаза, и солнечные лучи бьют в лицо, точно прожекторы. Морщусь и закрываюсь с головой одеялом, делая из него козырек. В кровати привычно пахнет ее шампунем с запахом лесной малины. Она привередлива на запахи. Мой с персиком ей не зашел, и теперь я пользуюсь ее. С запахом лесной малины.

Долго смотрю на ее спящее лицо. Ловлю все веснушки и вспоминаю, как она рассказывала, что в детстве ее поцеловало солнышко. Я верю в это, потому что иначе быть не может. У нее каштаново-светлые волосы, похожие на застывшую карамель. Они вьются до самого живота. Она любит собирать их в хвост и постоянно давится ими, когда они попадают в рот. Выглядит это всегда очень забавно.

Спящей, она напоминает мне недовольного ёжика.

Мне интересно, что ей снится. Таких загадочных девушек, как она, всегда посещают занимательные сны. Вчера она видела пони, гулявшего по зеленой полянке цветов и лаванды. Что приснится сегодня, я обязательно узнаю — она расскажет. Мне тепло и хорошо. Я хитро пробираюсь холодными ногами к ее теплым, стремясь согреться. Пододвигаюсь ближе и тихонько греюсь, пока не прогнили. Она говорит, что я слишком холодная, и всегда предлагает обратиться к врачу. Я всегда верчу носом.

Мне нравится просыпаться раньше и гладить ее, пока не прозвенит будильник. Я сплю в длинной футболке и штанах — они иногда слетают, и я остаюсь без них, а она в обтягивающей майке, потому что ей всегда жарко. Из-за пижамы я называю ее «стешняшкой», потому что это ее самая открытая одежда, и мне не разрешено смотреть на неё, когда она в ней больше десяти минут.

«Ну, пожалуйста! Можно я тебя сфоткаю! Всего один разочек!»

Сколько ни умоляй и ни прыгай, как зайчик, она отнекивается и прячется под одеяло.

В моем фотоаппарате до сих пор нет ни одной ее фотки в пижаме. Зато есть куча других, которые я печатаю и вклеиваю в общий альбом-секретиков. Мы заполнили уже двадцать две страницы.

— Тут должна быть твоя фотка в пижаме! Моя же есть!

Мы включаем ночные фонарики под вечер, снова пересматривая альбом-секретиков. Уже десятый раз.

— Хорошо, но давай выберем мне что-то более приличное.

— Нет! Мне нравится эта.

Когда мне не спится, я строю коварный план, как сфоткать ее в пижаме. Возможно, когда она будет чистить зубы в ванной, или, лучше, когда выйдет из нее. Незаметно притихну за углом комнаты и сфотографирую.

Я хитро улыбаюсь — когда-нибудь этот план станет реальностью. Будто учуяв весь мой замысел, она открывает глаза. Карие, такие же темные, как луна в ночное время суток. И в них летают белые крапинки, как звезды в космосе. Я улыбаюсь. Она улыбается, только не губами, а глазами:

— Мне снилось, что я спала в лесу на зеленой траве.

Я внимательно слушаю, чтобы потом записать ее сон в ежедневник сновидений. Мне не снятся сны. Я вижу лишь черный экран. И когда она рассказывала о своих приключениях по ночам, лежа в кровати, мне становилось грустно и обидно. Тогда я начала записывать ее сны и проживать их в своей голове.

Она сонно зевает и продолжает, толком не успев проснуться:

— Там по небу плывут розовые облака, пушистые, как овечки, которых мы видели на ферме…

Я закрываю глаза и представляю все, что слышу. Иногда мне кажется, что она придумывает все это на ходу и ей тоже не снятся сны. Но я стараюсь не забивать этим голову, потому что тогда вся магия исчезает.

— Вокруг кружатся золотые бабочки и звезды. Цветы распускаются, стоит только взглянуть на них. Розовые пахнут корицей, синие — черникой, а фиолетовые — ванильным мороженым. У тебя есть возможность сорвать один. Какой это будет?

Я молчу и думаю. Пытаюсь почувствовать запах каждого цветка, но получается очень плохо. Она во снах не только видит картинку, но и чувствует запахи и прикосновения.

— Розовый.

— Ты срываешь его, и все вокруг мгновенно наполняется запахом корицы и пряностей. Тебе хорошо на этой полянке, лежа в густой траве, — она говорит успокаивающе медленно, передавая мне свои ощущения. — Ветер медленно сдувает пряди твоих волос с лица, и ты чувствуешь, как легкие не спеша наполняются свежим воздухом. Тебя ничего не беспокоит. Ты полностью расслаблена, наблюдая за своим дыханием. Чувствуй каждый вдох и каждый выдох. Как тело наполняется новыми силами при вдохе и как избавляется от страхов при выдохе.

Она продолжает говорить, но я уже не слушаю. Я открываю глаза и вижу солнце. Палящее, белое солнце. Я смотрю на него, но, не жмурясь — оно не настоящее. Мое тело парит, но я лежу на зеленой траве, такой высокой, что она закрывает ноги, отчего я их не вижу. А пахнет здесь… корицей. Я знаю об этом, пусть и не чувствую. Вокруг летают золотые бабочки и розовые звездочки. И все небо покрыто пурпурно-желтым закатом, как с картинки. Мне хорошо. Слышу, что вдалеке проходят люди, толпа людей, шумно о чем-то переговариваясь между собой. Мне на них все равно. Я слышу только отдаленные вопли птиц, журчание ручья где-то справа, скрип кузнечиков и шум ветра. Люди меня не волнуют. Сейчас хочется быть наедине с природой, стать частью чего-то большого, слиться с густой, ярко-зеленой травой и всю оставшуюся жизнь смотреть на розовый закат. Прежнюю жизнь стоит забыть, как страшный сон.

Сон.

Мне не снятся сны. Они снятся ей.

Я открываю глаза во второй раз. Передо мной тетрадка и ручка.

Понадобилась минута, чтобы прийти в себя.

Я закрываю тетрадь и медленно выхожу на кухню.

Дома она ходит в майке, чуть длиннее пижамной, и штанах с изображенными птицами. На руке болтаются четыре сплетенных мною фенечки. Первая — фенечка дружбы, вторая — любви, третья ничего не означает, четвертая — от злых духов и проклятий.

Я любуюсь, как она готовит завтрак, облокотившись о дверной косяк. По утрам она особенно прекрасна: строгий хвост, подтянутое лицо, идеальная фигура, бодрый вид, в сравнении с моим. Мои кудрявые волосы выглядят как мочалка, а лицо опухшее. Соленые огурчики, оказывается, нельзя есть на ночь.

Завтракаем вдвоем. Она ест вилкой и ножом, а я — руками и вилкой с тремя зубчиками.

— Ты дашь мне свою желтую футболку? — спрашиваю и одновременно запихиваю в рот жирный бекон.

— Ту, которая на два размера больше тебя? Или ту, которая на три?

Она любит смотреть на меня с таким видом, будто я нарушаю закон. А я люблю воровать ее вещи и не спрашивать разрешения. Не знаю, что сегодня потянуло на вежливость.

— Ту, которая на три, — отвечаю я и отпиваю глоток чая с малиной.

Она пьет кофе. Бе… он мне не нравится. Еще и без сахара! Как только можно травить свой организм такой безвкусицей?

— Ту, которая на три, ты уже забрала. Забыла?

Я прожевываю кусок бутерброда и мысленно вспоминаю содержание шкафа с вещами. Он настолько переполнен, что уже сложно точно вспомнить, что и куда я положила.

— А! Да! Кажется, она на третьей полке!

— Нет, не на третьей.

Хлопаю глазами и перестаю жевать:

— На второй?

— Неа.

— Ммм… Может… на первой? — с надеждой уточняю.

Честно, уже совсем не помню, где она.

— Снова промах.

— А ты, значит, знаешь, где она!? А, ну, скажи!

Она молчит. Думает, раскрывать ли мне секрет о пропаже желтой футболки или пусть это и останется тайной. И в итоге сдается:

— В той куче одежды на стуле.

Я вспоминаю, как запихнула ее туда еще две недели назад, и становится чуточку неловко. Я ойкаю и продолжаю есть в тишине. Больше спрашивать разрешения не буду. До тех пор, пока она не поставит на шкаф замок.

Она уходит, не закрыв за собой дверь. Я машу ей рукой, пока ее тень не исчезнет. Становится грустно, но не настолько, чтобы отложить уборку на следующий день.

Она любит зеленый чай, звезды в комнате, чистое постельное и музыку без слов. А еще ходить босиком по мокрой траве и воровать конфеты в магазинах — об этом знаю только я, и говорить об этом запрещено. Любит разговаривать молчанием и молочный шоколад, хотя ест всегда горький. Не любит собак и вообще равнодушна ко всем животным. Мы знакомы с четвертого класса, но первый раз заговорили только в девятом. Честно, все пять лет я считала ее немой. Все в классе так думали, потому что она ни с кем не говорила, даже у доски стояла молча. Она была закрытой дверью, ключ от которой я нашла в кармане своих джинсов.

Мы носим парные кулоны, парные браслеты на ногах, парные колечки и парные резинки. Так же одинаковые пижамы, носки и футболки. На всех этих бесполезных (как выразилась она) вещах настояла, конечно, я! Мне важно, чтобы все видели: «У этой девушки уже есть лучшая подруга». Наверное, в тот день, когда я предлагала накупить кучу одинаковых вещей, у нее было хорошее настроение, поэтому ответом стал энергичный кивок.

Надеюсь, теперь она не жалеет об этом кивке.

Я разглядываю себя в зеркале после утренних процедур. Это мое любимое занятие. Однажды я простояла так целый час, улыбаясь своему отражению. Она говорит, что это о-очень вредно и грозится в скором времени снять зеркало с петель. Я обещаю больше не подходить к нему. Теперь каждый день приходится нарушать обещание.

«На что похожи мои волосы?» — как-то поинтересовалась я.

«На апельсин», — даже не подумав, ответила она.

«Почему не на мандарин? Он же тоже оранжевый».

«Потому что твои волосы похожи на апельсин».

Мне так и не удалось понять, в чем отличие. А как бы тогда выглядели волосы, похожие на мандарин? Вероятно, я никогда об этом не узнаю.

Еще она говорит, что я похожа на звезду, но не на ту, которая выступает на сцене, а на ту, что где-то высоко в небе.

«А на какую именно звезду? Их же много».

«На ту, что ярче всех светит».

Я улыбаюсь, потому что поняла ее. Она — потому что рада.

Я смотрю на себя в зеркало и пытаюсь представить, а на что похожа она? На яблоко или виноград? Нет. Она ближе к осени, чем к зиме, и одновременно дальше от лета и весны. Она — это не рок и не спокойный джаз. Она — не птица и не зверь. Она… ни с чем не ассоциируется.

Она — воздух. Да. Прозрачный воздух, что наполняет меня каждый день. Что дает мне энергию вставать по утрам, делать зарядку и убираться в комнате. Она — это чистый-чистый воздух в дождливый день после грозы, когда асфальт заливает водой и решетки не успевают ее проглотить.

Я улыбаюсь, потому что наконец-то поняла ее по-настоящему.

Она приходит к шестнадцати с маленьким пакетом конфет в руках. Конфеты всегда разные и никогда не повторяются. В моем блокноте уже целая коллекция самых интересных фантиков: оранжевых, желтых, красных, фиолетовых, ярко-пурпурных и белых, но самые вкусные из них были конфеты в розовой обертке с красным зданием. Ей никакие не нравятся. Она покупает по десять штук каждую неделю, пробует одну, морщится и больше не притрагивается к ним. Остается доедать мне: не пропадать же добру зря.

В этот раз конфеты в голубой обертке с зеленой полоской. Я хватаю одну со стола. На вкус слишком странно, горько и приторно, начинка тягучая, отчего прилипает к зубам. Мне не понравились. Когда буду вклеивать обертку в блокнот, поставлю рядом 3/10.

— Они с ликером, — сообщает она мне, тоже открывая одну конфетку.

— Ммм… не понимаю, зачем делать конфеты с алкоголем? Они же не вкусные!

— Кому-то нравится.

Она морщится и выкидывает фантик в мусорное ведро под раковиной.

— Кому это может нравиться? — не понимаю я.

— Кому-нибудь. Помни, у каждого есть свое мнение и вкусы. Наше дело — научиться нейтрально относиться к чужим предпочтениям, а не тратить свои эмоции и время на убеждение, что это лучше, чем то…

Она продолжает лекцию. Мне скучно, потому что я слышала ее уже десять раз. Вместо того чтобы впитывать глубокую истину, разглядываю покупки: помидоры, макароны, сырный соус, замороженное мясо, огурцы, бананы, зелень, сыр, нарезанная колбаса, без дрожжевой хлеб, сахар и какая-то синяя упаковка с печеньем.

— Хочу приготовить пиццу! — с гордостью объявляю я, когда лекция заканчивается.

Она ничуть не удивлена, ведь ожидала именно такой реакции.

— Хорошо. У нас есть все нужные продукты. Тебе помочь?

Я киваю. Конечно, помочь! Без нее я смогу только нарезать колбасу и съесть ее.

Готовка занимает не больше часа. Она хотела помочь мне, но получается как обычно. Я помогаю ей. Вернее будет сказать, верчусь под ногами и подаю все что попросят, иногда, разумеется, подъедая остатки.

Она готовит в тысячу раз лучше, чем в мишленовских ресторанах!

— Не преувеличивай.

— Нет, правда! Посмотри, как ловко ты управляешься с ножом! А какое воздушное тесто получилось! Магазинное и то хуже.

— Магазинное — замороженное, поэтому не выглядит пышным.

— Неправда… твое все равно лучше.

Потом я говорю. Говорю долго, сидя на мягком стуле, прижав ногу к себе. Рассказываю о том, как провела день, как мне было скучно, под какую музыку я убиралась, сколько фотографий выложила на страничку, какие мысли плавали в голове… говорю-говорю… рассказываю обо всем, кроме зеркало, даже упоминаю, сколько людей насчитала, пока смотрела в окно.

Она слушает и молчит. Редко кивает и что-то отвечает, совсем изредка комментирует.

— Потом надо бы приготовить синнабоны! Такие красивые, чтобы, как с картинки!

Я открываю глаза.

В комнате душно, хотя окно было открыто всю ночь. Несмотря на духоту, я под теплым розовым одеялом со звёздочками. Она спит, положив обе руки под подушку. Хмурит брови, наверное, во сне кому-то вздумалось с ней спорить. Ее невозможно обыграть: из любых споров она всегда выходит победительницей. Учусь у нее этому мастерству, но пока выходит плохо, получается только ныть и обижаться, если кто-то не согласен с моим мнением.

Она ложится рано и просыпается поздно. Спит так крепко, что будильник звонит пять раз подряд, прежде чем она проснется. Она — спящая красавица. Любит проводить часы во сне. Если бы было можно, осталась бы в сонном царстве навсегда. Но здесь ее держу я. Она говорит, что без нее я обязательно пропаду, потому что ничего не умею самостоятельно. Я на такие слова обижаюсь, а иногда пожимаю плечами. Еще она часто говорит по ночам. Ни с того ни с сего может выкрикнуть что-нибудь в три часа ночи. У меня от этого мурашки по коже бегают, а она на утро ничего не помнит. Как-то в два часа ночи я вдруг услышала, «Убей ее!» Подскочила с кровати, спросонья разбив вазу на тумбочке, а она все спала, даже не шевельнувшись. В такие моменты бывает до ужаса страшно… но зато с ней никогда не бывает скучно.

Она открывает глаза, и я сразу улыбаюсь:

— Мне снился черный экран, а тебе?

Она молчит пару секунд, пытаясь до конца пробудить свое сознание и отогнать от него наступающий сон.

— А мне снилось море…

Начинает она, и я представляю себе море: лазурные волны, желтый песок, корабли, буйки в дали, запах соленой воды, чаек, кружащих над рыбой.

— Представь, как твои ступни и пальцы ног обволакивает морская, холодная вода. Ты поднимаешь голову и смотришь на небо через черные очки.

Я закрываю глаза и вижу солнце через темные очки. Песок греет меня, а море охлаждает. В песке я ищу ракушки. Просеиваю каждую горку через руку и копаю не глубокую ямку.

— Рядом лежит пластиковое ведерко, куда ты складываешь самые красивые ракушки и камушки. Таких не много, поэтому ведерко заполнено только наполовину. Тебе нужно собрать целое, — продолжает она.

Я просеиваю теплый песок, и он возвращается на прежнее место, в ладони остается закрученная ракушка.

— Как мне узнать, красивая ли она? — спрашиваю я у моря и показываю ему находку.

— А как понять, что она не красивая? — отвечает море, медленно покачивая свои волны.

Море — это музыка без слов.

— Если она мне нравится, значит, она красивая.

Чайка быстро ныряет в воду и взлетает в воздух с добычей в клюве.

Я кидаю ракушку в контейнер и вновь просеиваю кулак песка. Море поет свою мелодию.

— Тебе хорошо, и ничего не тревожит. Почувствуй запах свежести и соли, рыбы и воздуха. Почувствуй, как лучи солнца греют макушку, в желании превратить ее в часть себя.

Я пытаюсь почувствовать все, о чем она говорит, но ничего не выходит. Чем больше совершаю попыток, тем дальше от меня уходит море. Все дальше и дальше…

— Я не могу…

Море уже не слышит. Море растворилось в кромешной темноте черного экрана. Ракушки тоже исчезли. Но я не успела наполнить контейнер до верха…

Надо спросить, что произошло? Почему море вдруг покинуло меня, а песок перестал греть? Я открываю глаза.

Ее нет в кровати.

Она исчезла.

Я обхожу всю квартиру, чтобы поскорее рассказать ей обо всем произошедшем. Захожу в ванную, на кухню, в гостиную… но нигде ее не нахожу.

Значит ли это, что мы играем в прятки без предупреждения?

Я хитро улыбаюсь. Заглядываю во все шкафы и тумбочки, в которые, чисто теоретически, возможно залезть. Смотрю на балконе и даже под стопкой вещей. Открываю холодильник. Ее найти не удалось, зато завтрак в тарелке, накрытой пакетом, лежит на средней полке. Ни записки, ни единой зацепки, что она где-то здесь. Я радуюсь, что не осталась без еды, но тут же расстраиваюсь, потому что завтракать придется в одиночестве — это скучно и не интересно.

Она читает научные книги по психологии, а я фантастику и детективные романы. Она смотрит исторические фильмы с глубоким смыслом, а я пересматриваю детские мультики. Она следит за блогерами с полезными советами, а я смотрю «проверки парней на верность» и уже не удивлюсь, что никто из них ее не проходит. Она родилась 15.02 — зимой, а я — летом. Она пишет научные статьи, а я — короткие стишки с черным юмором:

«Иван косил траву,

Иван казнил свинью.

Свинья упала на траву,

И вдруг внезапно встала.

И бегала свинья в ночи без головы,

А ты сидишь себе в сети,

И ничего не знаешь».

Мне грустно, что моя зануда пропала, и я начинаю вспоминать, что она советовала делать, если скучно, а на душе тоска. Медитировать.

Я открываю глаза и вижу белый потолок. После долгого нахождения в одной позе с закрытыми глазами мир кажется нереальным. Он словно состоит из маленьких пикселей, расплодившихся по всему земному шару. Мне чудится, что и я вовсе не реальна. В глубоком медитативном состоянии не слышно посторонних звуков и запахов. Ты находишься в своем миниатюрном мире, наедине со своими мыслями и своим дыханием, больше ничего не волнует.

Запах возвращается, и я чувствую что-то жареное и соленое. На улице блистает солнце, а обещанный дождик проходит нас стороной. Я захожу на кухню, разминая суставы. Она стоит у плиты. Складывается впечатление, что все это время она была там.

— Что готовишь? — я становлюсь напротив и загадочно наблюдаю за ее руками.

— Болоньезе. Ты ведь его любишь, — отвечает она.

Я люблю все, что связано с мясом и макаронами.

— Где ты пряталась? — возмущенно спрашиваю, когда она накрывает бурлящие макароны крышкой, чтобы брызги не летели в разные стороны.

— А мы разве играли в прятки?

— Но ты неожиданно исчезла!

— Я не исчезла, — со странной строгостью говорит она. — Ушла гулять и перед этим предупредила тебя.

— Когда это? Совсем не помню такого! — удивляюсь я и продолжаю возмущаться. — Предупреждение, которое не было услышано, уже не считается предупреждением!

— По-моему, совсем наоборот.

Я надуваю губы. Она закатывает глаза.

Мы молчим и обиженно глядим друг на друга.

— Ладно, в следующий раз предупрежу дважды, а вместо извинений можешь попробовать, как вышли макароны.

Я улыбаюсь и радостно достаю тарелку:

— Как прошла прогулка? — с поднятым настроением спрашиваю я, пока накладываю длинные макароны в томатном соусе.

— Как обычно. Хорошо и спокойно.

Она не берет тарелку, потому что знает — придется доедать за мной. Из-за своей жадности или из-за того, что я очень голодна, всегда накладываю огромные порции еды, никогда не доедая их. Так мы приноровились есть из одной тарелки, даже в ресторанах.

— Где гуляла?

— Но набережной.

Больше никаких подробностей она не дает. Скрытная личность. Доверяет пересказ дня и мысли исключительно своему дневнику. Он под замком, и мне туда заглядывать не разрешают. Я и не рвусь… ну, если только совсем чуть-чуть…

Она гуляет одна. Любит проводить время в одиночестве, но с уверенностью, что дома жду я. Совсем нечасто берет меня с собой. Но я люблю говорить, а она — ходить молча. Гулять со мной ей неудобно. Говорит — от прогулок в одиночестве она получает силы и интерес к моим многочисленным историям. А еще советует мне молчать по тридцать минут в день (для профилактики), а не произносить все мысли вслух. Я парирую это тем, что советую ей говорить хотя бы двадцать минут в день, а не молчать, глядя в стену.

Гляделки со стеной она называет отдельной практикой для расставления накопившихся мыслей по полочкам. С виду она гипнотизирует стенку в окружении арома-свечей. Выглядит интересно и пахнет достаточно вкусно, но меня никогда не зовут на эти тренинги, потому что мой рекорд в позе лотоса — семь минут тринадцать секунд, дальше я начинаю ерзать.

Она накручивает длинные макароны вилкой и ест очень аккуратно. Я подбираю остатки фарша со стола и кладу в рот. Мне нравится, что она никогда не скажет, что я свинья и ем отвратительно грязно. Нет, она такого не скажет.

Я открываю глаза.

На улице ясное небо и солнце греет, принуждая надеть легкий топ и рубашку. Набережная красива, но особенно ее красота видна под вечер. В розовом закате ее фотографируют десятки человек, поэтому я гуляю только утром. Ранним утром. Птицы только просыпаются, и природа вместе со мной пробуждается, начиная жить. Здесь много кустов, много кто прячем в них мусор. Опускаешь взгляд на землю, и повсюду валяются фантики, использованные стаканчики, пустые бутылки, картонки, разноцветные упаковки и еще куча всего, чему глаз не радуется. Люди замечают лишь пакости себе подобных. Они ходят по набережной и обвиняют всех вокруг в хамском отношении к природе. Прохожие жалуются на правительство, что оно не убирает за них их же мусор. Люди видят лишь землю с выброшенными фантиками и осколками от бутылок. Люди катятся туда, куда смотрят. Они боятся взглянуть чуть выше, потому что боятся испортить все то, что осталось не тронутым. Я смотрю на голубое небо, на кроны деревьев и на прозрачную воду. Люди смотрят на землю, расписанные стволы и мусор, плавающий в воде.

Красота природы напоминает собой непредсказуемый сон.

Сон.

Мне не снятся сны. Они снятся ей.

Она хотела бы побывать в Париже. Ее мечта — увидеть Эйфелеву башню вживую и сделать на ее фоне селфи.

У меня нет мечтаний, которые сложно исполнить или для исполнения которых нужно очень долго ждать. Я предпочитаю иметь несколько мечтаний на каждый день. Сегодня моя мечта — съесть карамельное мороженое и запить всё кока-колой. Вредно, но мне очень хочется.

— Можешь смешать колу без сахара и пломбир, получится не так калорийно и сладко, — предлагает она.

В ее голове всегда рождаются самые забавные идеи! Я улыбаюсь:

— Да! Все, я иду в магазин за пломбиром и колой!

— Купи еще греческий йогурт, приготовлю кое-что.

— И что же?

— Секрет.

Она любит придумывать секреты и дразнить меня ими. Она сама — маленький ходячий секрет.

На улице тепло и прохладно одновременно. Считаю такую погоду самой благоприятной для внезапных прогулок. Можно надеть укороченную футболку и кофту-сетку. И тоже обмануть погоду, натянув на ноги кеды.

Я хожу в магазины не так часто. Покупками в нашей «семье» занимается она. Этому есть одна очень веская причина: когда я иду в магазин за хлебом и молоком, то покупаю все в красивой обертке, кроме хлеба и молока.

Видя сверкающую упаковку чипсов с сочно нарисованным крабом, рука сама тянется за ними. Ничего не могу с собой поделать.

Так, кроме долгожданного мороженого и кока-колы, я беру еще: Skittles, газировку, жвачку, сухарики, яблоки и розовое молоко с клубничным вкусом. Все, что выглядит красиво, я хочу попробовать! Не понимаю, как люди проходят мимо аппетитных булочек с клубникой? Джем в них блестит и говорит: «Возьми меня! Я принесу тебе гору счастья и не забываемые эмоции! Неужели тебе жалко пятидесяти рублей для хорошего настроения?» В корзинку падает булочка с клубникой и песочные корзинки с ежевикой.

Она постоянно говорит, что еда — это легкий способ получать дофамин, и если я продолжу есть исключительно ради эмоций, то скоро растолстею и буду есть еще больше из-за стресса.

«Что же мне на совсем отказаться от сладкого?» — восклицаю я, потому что не представляю себе, как отказаться от вкусняшек!

«Нет. Просто есть нужно в меру, а радостные эмоции искать в чем-то другом».

Я послушалась ее совета. И теперь закрываю шкаф с вредностями на замок, а ключ через силу отдаю ей. Так, она руководит моим весом и поощряет за достижения. Самое главное, что ключ у нее просто так не выпросишь. Я перепробовала все возможные способы: умоляла, угрожала, каталась по полу, обижалась, ругалась, искала ключ сама, будила ее ночью, снова обижалась, плакала, приказывала, просила по-плохому, просила по-хорошему, пыталась обменять ключ на заколку…

«Ты ведь сама мне его отдала, что же теперь ноешь?»

«Я отдала, чтобы ты не давала мне переедать в три часа ночи… и ты, как назло, хорошо справляешься с задачей…»

Наверное, лишний раз пообижаться — это тоже легкий способ получить радость.

Я останавливаюсь у входной двери и резко замираю. «Черт! Греческий йогурт!»

Она не удивляется тому, что я забыла его купить. Возможно, йогурт был своеобразной проверкой, которую я не прошла.

— Зато я купила тебе корзиночки!

— Молодец, — искренне хвалит она. — Ого, молоко… правда, не обычное…

— Угу, теперь попробуем клубничное!

— Овсянку ты тоже на клубничном будешь?

— Ага! — я победно качаю головой, уже представляя вкус розовой каши.

Она смешно закатывает глаза.

Вечером мы смотрим не интересный фильм про зомби и жуем попкорн из моей заначки. Она ест соленый, я — сладкий, сырный и соленый, потому что вместе вкуснее.

— Он идиот!? Зачем надо было туда идти? — восторженно спрашиваю я, чуть не уронив миску на пол.

Она пожимает плечами.

Кино мы тоже смотрим по-разному. Я ору на каждом нелепом моменте, пугаюсь маньяков в маске и комментирую всякий шаг героя.

— Нет! Ну, он что, не слышит, что за ним идут! А этот, главный, идет так, типа незаметно!

А еще я плачу на трогательных моментах и заливаюсь слезами, если все заканчивается похоронами.

Она все полтора часа сидит, ни испытав не одной эмоции и не сдвинувшись с места (я еще три раза бегаю в туалет). Иногда она поддерживает меня обнимашками или успокаивает, заваривая чай, если герой оказывается настолько тупым, что терпеть его не возможно.

— Нет, ну ты слышала, что он сказал!?

Она кивает.

— Нет, ну так же нельзя! Можно было и по-другому все сделать…

А потом фильм приходится приостановить, и я начинаю рассказывать, как бы поступила на месте главного героя, и как бы можно было обыграть сюжет интереснее. Она все внимательно слушает и, кажется, уже не горит особым желанием досматривать кино до конца.

Мы ложимся спать в 23:30, предварительно убрав крошки с кровати.

Я закрываю глаза. Наверное, ей приснится что-нибудь захватывающее.

А мне лишь черный экран.

Я открываю глаза.

В комнате царит темнота. Я моргаю несколько раз и шевелю пальцами рук и ног, чтобы убедиться, что проснулась. Поднимаю руку вверх и убираю волосы с лица. Я проснулась. За окном ночь, часы на полке показывают ровно три часа. Я почти никогда не просыпаюсь по ночам, обычно мой сон длится больше шести часов без пробуждений.

Что изменилось теперь?

Я ложусь обратно на подушку. Глаза привыкли к темноте, и показывают мне очертания потолка. Они больше не желают спать, они готовы работать, даже несмотря на позднее время. Я поворачиваю голову вправо. Она всегда спит с правой стороны, рядом с письменным столом. Она крепко спит, обнимая подушку и закинув на нее ногу. Она спит с закрытыми глазами, но видит все происходящее.

— Я думаю, что тебе снится сон про инопланетян, которые нападают на землю, а мы спасаем мир с помощью супер сил, — я говорю шепотом.

Чтобы избавиться от одной и той же мысли, кружащей в водовороте сознания, нужно произнести ее вслух, тогда она останется в воздухе и больше не придет обратно, пока ты ее не позовешь.

Она молчит, но все слышит. Возможно, своими словами я создаю ей сон, а возможно, порчу уже начатый.

Что такое сны?

Это краткий пересказ дня? Это события, которые произойдут в будущем? Это моменты, о которых мы когда-то забыли? Или… сны — это лишь наши неосуществленные мечты? По слухам, сны — это самые давние воспоминания о людях, событиях, ситуациях, навыках, о которых мы забыли. Сны — это напоминание о чем-то важном. Они все что-то значат.

Мне не снятся сны, значит, я никогда не вспомню то, что уже забыла.

«Как ты думаешь, почему мне не снятся сны?» — спросила я у нее, заплетая длинную косу из каштановых волос.

«Потому что у тебя и так насыщенная жизнь. Сны лишь прибавят тебе ненужных размышлений», — она перебирает в руках спицы и нитки. Я не умею вязать и не понимаю, как люди так ловко из клубка ниток и двух железяк создают целый свитер. Она связала мне шапку с ушками, перчатки без пальцев и подарила мне на день рождения вязаный кардиган из «бабушкиных квадратов» — так она его назвала.

«Ммм… но я так хочу видеть сны! Это ведь круто!» — восклицаю я и связываю окончание косы резинкой. — «Тебе нравится видеть сны?»

Она молчит. Я сижу на диване, а она на полу, потому что только так я смогу достать до ее волос и нормально разделить их на три части. Она высокая, поэтому, обнимая ее, мне приходится вставать на носочки. Мне нравятся высокие люди, и нравится свой рост — 1,65. А еще мне нравятся совсем низкие девочки, их хочется обнимать, даже не смотря на возражения.

«Не знаю. Порой они пугают меня. Не очень приятно открывать глаза посреди ночи, когда монстр выпрыгивает из ниоткуда. Мне нравятся сны, но не все», — делится она, наворачивая очередную петлю.

Я представила, каково жить в вечном кошмаре. Ты закрываешь глаза и видишь призраков и чудовищ. И так каждую ночи. А бывают ведь люди, которые заперты в одном и том же сне и не могут выбраться из него уже много лет. Жуть…

Я перевожу взгляд на потолок. Надеюсь, ей снится что-то более приятное, чем инопланетяне, которых я нагадала.

Я закрываю глаза.

Он не покидает меня с восьми лет. Темный туман преследует меня, куда бы я ни пошла. Сначала мне было страшно. Не видеть сны, не бывать в параллельных мирах, не пугаться от ночных кошмаров. Не видеть сны — значит погружаться в царство темноты и оставаться там наедине со своими мыслями. Слышать лишь биение сердца под подушкой и видеть только белые пятна, пролетающие в глазах. А может, мне снятся сны, но я их не помню? Как в песне: «Мне не снятся сны, а может, не запоминаю». Но тогда в чем смысл снов, которые я не могу вспомнить, пересказать или перерисовать на бумагу? В чем смысл вечной темноты?

Я открываю глаза и чувствую, как волосы падают на лицо, смахиваю их рукой и поднимаюсь. Голова кружится, а глаза слезятся от неожиданного пробуждения. Зеваю и снова плюхаюсь в кровать.

Ее нет.

Она снова исчезла. Потерялась, как вторая пара носков.

Сегодня суббота. По субботам она сидит дома. Все продукты куплены, и прогулка не стоит в ее расписании на сегодняшний день. Чтобы проверить это, заглядываю в ее ежедневник. Да, суббота — это свободный день.

Я ищу ее по всему дому, но ее нигде нет. В холодильнике не стоит завтрак, как в прошлый раз. Словно она растворилась в воздухе, не оставив после себя даже аромата духов.

Я выдергиваю телефон с зарядки. Меня охватывает паника, и мои нервы не в силах нормально функционировать. Мы всегда предупреждаем друг друга об уходе. Всегда.

Я трясущимися руками ищу ее номер. Мысли превращаются в несвязную кашу дурацких догадок: «Она шла па улице, и ее сбила машина», «Она вышла на общий балкон и случайно упала вниз», «Нет, ее толкнули, и она упала вниз», «Ее похитили и держат в заложниках»

Мозг выключается в стрессовых ситуациях.

Я листаю ленту номеров и контактов: мама, подруга, снова мама, мастер по маникюру, неизвестный номер, такси, мама, номер без имени. Так легко пропустить нужный. Нажимаю на строку поиска.

«Введите номер или имя пользователя»

Мои руки замирают.

Клавиатура расплывается. Все буквы сливаются воедино.

Я помню ее волосы: кудрявые, цвета темного каштана. Я помню ее лицо в веснушках, глаза, форму носа и губ. Она любит фиолетовый цвет, и ходить по траве босиком, выбирает кофе вместо чая и читает газеты вместо книг. Обожает гулять в одиночестве, запах ягод и длинные футболки. Я помню о ней все!..

Как ее зовут?

Я открываю глаза.

Лицо отпечаталось на столе, и щека терпимо побаливает. Я тяну руки к потолку и обещаю себе в следующий раз спать в кровати, а не на жестком стуле.

На улице сегодня туманно. За окном тишина, никто не спешит выходить из своих укрытий. Всем хорошо дома. Мне нравится такая погода. Она непредсказуема и очень завораживающая. Одновременно напоминает фильм ужасов и романтическую историю двух влюбленных.

Я улыбаюсь своему отражению в зеркале. Чувствую себя бодро. Странно. Может, спать на столе не так уж и плохо? Она… Интернет говорит, что это вредит осанке.

На завтрак я ем омлет со вчерашнего ужина и готовлю себе салат с креветками. Считаю завтрак своим любимым приемом пищи.

Я люблю рисовать в тетрадях, а больше на клочках бумаги портреты вымышленных персонажей. Они всегда получаются разными и придуманными мною в данную секунду.

Отчерчиваю контур головы. Я пока не знаю, какими будут ее волосы и глаза. Когда готов овальное личико, моя рука произвольными движениями придает объём чёлке, а затем остальным волосам. Я рисую только девушек. Сегодня у моей героини кудрявая, короткая прическа с большим объемом в левой части. У нее грустный взгляд. Вот пухлый нос и печальные губы, обмазанные гигиенической помадой. После лица я прорисовываю плечи, смягчаю их края и… сегодня она одета в домашнюю майку. Никто никогда не узнает, какого она цвета, потому что я рисую ручкой. Добавляю черные брови и ресницы, докрашиваю тени на лице и в волосах. И получает она.

Как мне назвать ее? В голове вертится сразу несколько имен, но ни одно из них не подходит. Сью? Маргарет? Элен? Бэн? Анжелика? Или Евангелика? Нет. Ей ничего не подходит.

Просидев над рисунком пять минут, я захлопываю тетрадь — мое терпение подходит к концу. Я не знаю, как назвать эту девушку, похожую на милую овечку, поэтому принимаю решение оставить ее без имени, а присвоить номер — 15.03. Ничем не запоминающийся, но он всплывает в воображение первым.

Я считаю, что обед — это время, которое делит мой день на две половинки. Обед — это некий перерыв между утренними делами и вечерними заботами о себе.

Туман рассеивается, но серые тучи не спешат прощаться, оставаясь на месте.

Мне не нравится пасмурная погода, она портит настроение и нагоняет тоску.

Она… в интернете советуют в такие дни включать побольше света. Наверное, чтобы заменить, таким образом, солнце. «Солнце не заменимо, и витамин «D» вас не спасет», — думаю я, сидя на диване в объятиях серого пледа, – он тоже портит мне настроение своим цветом.

Я смотрю фильм про ангелов и демонов, что спасают мир от апокалипсиса с помощью мальчика и собаки. Глупо, хочется смеяться, но я не смеюсь, потому что мне он нравится.

Я засыпаю в половине девятого, предварительно перемыв скопившуюся за день посуду. Не люблю мыть ее в течение дня и тратить на это время и силы. Предпочитаю разбираться с ней под вечер, когда вся работа спешно завершена.

Ночью по окну стучат резкие капли дождя. Дождь — это романтично, но не в три часа ночи, когда каждый шорох кажется монстром в шкафу. Дождь — это романтично, сидя в беседке с книгой в руках и горячим чаем.

Я закрываю глаза и вижу мрак.

Я открываю глаза через силу. Мои веки норовят погрузить меня в сон. Мое тело не готово бодрствовать, но мозг усердно подает сигналы: пора вставать. Теплое одеяло не желает отпускать меня. Оно поглощает в свои объятия и шепчет «останься!». Но я сильнее его!

Резко поднимаюсь на ноги и даю несколько секунд привыкнуть организму к вертикальному положению. В глазах перестает темнеть, и я кидаю взгляд на кровать. Вторая половина ровно заправлена. Я прислушиваюсь к звукам вокруг и слышу журчание воды в душе.

Она встает раньше меня только по четвергам и воскресеньям, чтобы помыть голову с утра. У меня же нет такого четкого графика, и я мою голову, когда она начинает чесаться.

Я ступаю ногами по холодной плитке. Стягиваю с себя майку и медленно снимаю пижамные штаны. Она моется только в душе, я предпочитаю ванную. Шторка в душевой закрыта. За ней мелькает черная тень.

Я залезаю в ванную и сразу включаю теплый душ. Волосы намокают, становятся тяжелыми. По всей комнате пахнет яблочным гелем для душа и лавандой.

Она прислушивается к звуком вокруг и замечая мое присутствие за перегородкой, выключает поток воды:

— Ты нарушаешь мое личное пространство, — жалуется она

Вода бьётся о кафель и поднимается вверх в виде прозрачного пара.

Я поднимаю голову выше, освобождая глаза от потока воды:

— Мне что, уйти? — взыскательно поднимаю брови и хмурюсь. Сейчас мне хочется поиграть с ней, пообижаться, но все равно остаться тут.

Я слышу ее дыхание за барьером. Она молчит, не желает отвечать на мой вопрос.

— Если я наберу ванную тебе, хватит воды? — спрашиваю я.

— Да, думаю да, — коротко отвечает она. Я слышу, как она присаживается спинок к черной перегородке и вздыхает. Я включаю кран и вставляю затычку в слив.

— Закрой глаза, — говорит она мне, когда вода дошла до края ванной. Я лежу, облокотившись об холодную спинку.

Наши волосы измазаны яблочной маской, и сидеть в ней придется еще 15 минут. Так волосы станут гладкими и блестящими — написано на упаковке. Не верю надписям, которые можно содрать вместе с белой этикеткой.

Я закрываю глаза. Вижу темноту и проблески белого света. Я знаю, что будет дальше.

— Ты сидишь у громоздкого водопада, и твои уши закрыты берушами, настолько его сила велика, — начинает она.

— Тебе снился водопад?

— Тебе снился водопад на самой вершине острых гор. Ты сидишь в полной тишине одна, но чувствуешь его присутствие за своей спиной.

Вода бьется о твердые камни. Я чувствую его холод за своей спиной. Я чувствую, как он рвется ко мне, хочет дотронуться, но не может. Я сижу в позе лотоса, и по моим волосам медленно скатываются капли воды. Они оставляют за собой прозрачную дорожку — частичку себя, и сливаются с насквозь мокрыми скалами. Мне так хорошо. Хорошо сидеть в тишине и наслаждаться чувством одиночества. Я делаю глубокий вдох, и холодный воздух забегает в ноздри, делает оборот в грудной клетке и возвращается на выдохе.

— Вдох… один, два, три, четыре. Выдох… один, два, три, четыре, пять, шесть… — тихо руководит водопад. Ему хочется, что бы я тоже стала его частью. Частью чего-то большего. — Вдох… один, два, три, четыре. Выдох… один, два, три, четыре, пять, шесть… Прочувствуй, как поднимаются ребра на вдохе и опускаются на выдохе. Не останавливайся.

И я следую течению, по которому меня ведет водопад, и я провожу камни и водоросли. Все препятствия становятся невидимыми для меня.

— Почувствуй тепло своих ладоней. Почувствуй, как горячо коленкам, которые их накрывают, — размеренно продолжает водопад. Он хочет, чтобы мне было так же легко, как ему. Он хочет подарить мне свой вечный покой и вечный сон.

Я открываю глаза.

Вода превратилась в ледяную, и мои губы успели посинеть. Я вылезаю из ванны, чуть не поскользнувшись на плитке и прислушиваюсь. Ее нет. Меня это пугает. Я точно помню — она была здесь

Как ее зовут?

Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Я вижу черно-белую плитку, яблочную маску для волос и розовую мочалку. Но не вижу ее.

Открываю общий шкаф с одеждой и резко замираю. По спине в одну секунду пробегают сотни муравьиных лапок. Становится холодно. Я вижу две забитые полки вещей. Остальные — ее. Они пустые. В них нет ни единой ровно сложенной футболки или майки. Только пыль и паутина в углу.

Я забегаю на кухню, трясущимися руками раскрываю верхнюю полку:

— Нет-нет-нет!

Где ее кружка?! Где сахарница, которую она всегда ставит именно на это место?! Где все ее вещи?!

Я пытаюсь успокоиться, делаю вдох и выдох.

Я не чувствую ее запаха. Ни ее духов, ни ее присутствие в этой квартире.

Ее здесь нет.

Она растворилась в воздухе… в этот раз это не проклятая игра, а реальность. Я протираю глаза руками: «Боже, пожалуйста, пусть это будет сон! Кошмар… кошмар…»

Мне не снятся сны, они снятся ей.

Я открываю глаза.

Мое сердце сжимается, руки становятся невыносимо тяжелыми. Мне хочется плакать. Она лежит передо мной.

Я смотрю на ее закрытые веки и истекаю потом. Я пытаюсь вспомнить ее имя, как она оказалась здесь и почему лежит со мной в одной постели? Мне делается страшно, настолько, что хочется вскочить и убежать. Убежать прочь от нее и этого ужасного места. Но я не могу. Я не могу пошевелиться.

— Или не хочешь?

Я ничего не ощущаю. Ни холода, ни страха, ни сомнения в том, что я не реальна. Я улыбаюсь:

— Ты обещала приготовить мне синнабоны, — жалобно напоминаю я.

— Ты хотела кое о чем спросить.

Я зависаю. Иногда мне кажется, что она читает мои мысли и знает наперед обо всех моих желаниях.

— Кто ты?

Вопрос испаряется. Его проглатывает гнетущая тьма, и дышать становится все тяжелее. Сложнее говорить и думать. Мысли превращаются в липкую паутину, которая растягивается и рвется на кусочки, издавая отвратительный звон. Я снова оказываюсь с ней наедине. С темнотой.

— Я лишь плод твоего воображения, — шепчет мне тишина. — Ты выдумала меня. Я не существую.

Я улыбаюсь:

— Нет. Ты есть. Мы познакомились в школе.

Это невозможно выкинуть из памяти. Я помню, как она сидела на задних партах, как всегда молчала и, не проронив ни слово в начальных классах.

— Я лишь плод твоего воображения.

— Нет! Это неправда! — кричу я.

— Хватит идеализировать меня.

По моей щеке скатывается что-то горячее и соленое. Я не дышу. Я просто забываю, как это — дышать.

— Нет…

— Я была для тебя загадкой. Ты видела всех, как открытую книгу, но не меня. Я привлекала твое внимание больше, чем они. Вспомни. Тебе ведь так хотелось узнать, что скрывается за обычной тихоней, — тьма говорит быстрее и громче, я затыкаю уши. Не могу больше слушать ее голос,но он продолжает звенеть в барабанных перепонках. — Я лишь плод твоего воображения! Ты дала мне все черты характера, составила внешность и именно ты продумывала мои последующие действия. Ты создала меня и воплотила в реальность! Сделала такой, какой сама хотела!

— Нет! Ты врешь! Она каждый день была рядом со мной! Всегда рядом, я… я помню слова… помню…

Мир исчезает. Растворяется и делится на миллионы пикселей, перебегающих из стороны в сторону.

Я закрываю глаза.

«Пожалуйста, пусть этот кошмар прекратится…»

Я открываю глаза.

Белый потолок. Я в своей комнате. По лбу стекает пот, руки крепко сжимают одеяло, мне холодно и жарко.

Она лежит рядом и смотрит на меня.

— Ты… ты ведь здесь, так? — мне хочется дотронуться до нее. Потрогать и убедиться в том, что она настоящая, что настоящая — я.

Она молчит. Она не моргает. Она напоминает живой труп. Она не дышит.

— Ты… не можешь быть… — мне страшно, голова кружится и уносит картинку за собой.

— Как меня зовут? — спрашивает она, и меня снова бросает в дрожь.

Как ее зовут?

Как ее зовут?

— Как меня зовут? — повторяет она.

— Я… не знаю...

Она молчит.

За окном горит солнце, оно впивается в прозрачное окно своими лучами, и кажется, будто весь мир окрасился в оранжевый свет. Я не слышу пения птиц и вопли детей. Я не слышу ничего, кроме пронзительной тишины, от которой становится плохо. Я не слышу собственного биение сердца, значит ли это…

Я не могу пошевелиться. Не могу закрыть глаза.

— Правильно, — произносит она и улыбается. — Я не представлялась.

Я открываю глаза.

Белый потолок становится жёлтым. Здесь пахнет лекарствами и спиртом. Здесь тяжело дышать. Я не могу встать и пошевелить руками или ногами. Я вижу только потолок с перегоревшей лампочкой и слышу чей-то плач.

Я закрываю глаза.