Я зомби жру мозги

Луна бельмо, и небо мутно грязью

Змеёй течёт свеча в руках отца

Я утянул из сна чужую чью-то фразу:

Мертвец целует в губы мертвеца…

В конце концов, протянул руку и выключил чёртов ящик, и стал ходить по комнатам, прижимая к груди свои руки, словно два тяжёлых толстых свёртка. Зачем-то бросился свёртывать ковёр, но вскоре бросил его, засуетился, встряхивая руками, и распахнул шкаф. Долго стоял перед ним, по-бычьи наклонив голову, и разглядывал его нутро. Наконец, вытащил аккуратно сложенные джинсы, которые до этого одевал всего дважды, и, скинув свои вытянутые спортивные штаны, стал забираться в холодные брючины. Вдруг замер, посмотрел вниз и стал стаскивать трусы. Затем, совсем запутавшись, выругался и, переступая ногами, освободился от джинсов, потом и от трусов. Осмотрел себя, с нарастающим ужасом замечая появляющуюся желтизну, чёрные полоски капилляров, болезненную влажность кожи там, где она тёрлась о себя же; провёл пальцем по ляжке, потрогал мошонку и с ужасом выпустил, представив, что со всем этим будет всего через сутки. В груди его вдруг рванулось сердце, и он, как был, по пояс голый, пошёл на кухню, и долго, с нажимом, пил воду из-под крана. Вспомнил, что, кажется, говорили, что это в воде, или в трубах – вспомнил какие-то фильмы, какие-то книги, но все мысли об опасности, все попытки объяснить происходящее быстро скользнули вниз по липкому горлу и бухнулись в желудок, как только он вспомнил, что для него-то всё теперь кончено. Выпрямился с одеревеневшей спиной, облизывая языком губы и тяжело дыша, как делают маленькие дети, когда выпьют слишком много. Вода продолжала бежать, слегка рыжеватая и тёплая, и слышно было, как она там, в трубе шелестела. Повернулся и, не закрывая кранов, направился в комнату. Подумал было помыться, даже замер рядом с открытой дверью, но, посмотрев на холодное, тяжёлое тело керамической ванны и синюю занавеску с дельфинами, передумал и зашагал дальше. Животу стало прохладно оттого, что промок, пока пил из-под крана. Снял рубашку, затем и майку и остался совсем голым, в одних носках. Проходя мимо зеркала, вдруг вздрогнул и, бросившись вперёд, стал изучать свой подбородок. Затем смотрел на зубы, пальцами раздвигал себе губы и уж совсем долго рассматривал язык, потяжелевший и распухший, будто с похмелья. Кивнул сам себе и пошёл одеваться. Выбрал чистые, эластичные трусы, надел новые джинсы и затянул купленной в военторге портупеей. Натянул белую, с вертикальными полосками сорочку, застегнулся и вновь подошёл к зеркалу. Поправил воротник, чтобы он почти лёг на плечи, как у Аль Пачино в «Лице со шрамом», вернулся и некоторое время искал свой джемпер. Вспомнил, что был в нём с утра, развернулся и стал ногами ворошить одежду, лежащую грудой на полу, заметил рукав джемпера и вытащил его вместе с прицепившейся тонкой светло-зелёной блузкой. Отложил джемпер, взял в ладони блузку и приложил к своему лицу. Стоял долго, раскачиваясь и дрожа и медленно, тяжело дышал. Потом убрал блузку от лица, стал складывать, но на полпути раздумал и, скомкав, отбросил в сторону, где она повисла на телевизоре. Взял в руки джемпер, встряхнул и осмотрел его со всех сторон. Заметив пятно, присмотрелся и понял, что оно от его же ботинка. Потёр ногтём, а затем отложил джемпер и пошёл на кухню, за тряпкой. На обратном пути остановился, снял с телевизора блузку и, размахнувшись, забросил её на шкаф. Нагнулся над джемпером, затем сел, положил его к себе на колени и стал тереть тряпкой. Тёр долго, не спеша. Закончив, осмотрел джемпер, затем встал, подошёл к окну и, отведя занавеску в сторону, осмотрел его ещё раз, на этот раз тщательней. Случайно бросил взгляд в окно, увидел их, шатнулся вглубь комнаты и с ногами залез на кровать, подошёл к стене, вжался лбом в пыльный ковёр, задышал, раздувая грудь. Опять стал рассматривать свои руки, но быстро отвернулся – чернота появилась уже и на кистях. Не оборачиваясь, натянул на себя джемпер, спустился с кровати, подобрал ещё влажную тряпку, двинулся к кухне, но затем повернулся, отвел руку назад и швырнул её на шкаф с такой силой, что она некоторое время провисела на стене, прилипнув к обоям. Вышел в коридор, взял в руки туфли и достал из ящика баночку «киви» - та оказалась засохшей. Следующие две оказались пустыми. Затем нашёл крем-краску, почти полную, почти аппетитную, похожую на шоколадный наполнитель для мороженого из «МакДональдса», окунул в неё губку и натёр ею туфли. Достал зажигалку, сходил на кухню за газетой, свернул её в трубочку, затем поджег и опалил свои туфли. Посмотрел в них, пытаясь уловить собственное отражение, но, вздрогнув, отвёл взгляд. Натянул обувь, прошёлся несколько раз от входной двери до кухни. Разозлившись, сбросил с себя начищенные туфли и стал рыться в брюхе обувного шкафа, вытаскивая наружу синие сапожки и белые балетки и ещё одни белые балетки и лодочки с отбитым каблуком, и, наконец, белые кроссовки. Сел на пол и рывками натянул их на себя, затем крепко зашнуровал. Прошёлся по коридору. Споткнулся обо что-то и посмотрел вниз. Увидел и синие сапожки, и белые балетки, и лодочки – всё сразу, и опять насупился, и опят замер, став похожим на быка, с разведёнными плечами, с выпирающим животом, с прижатым к груди подбородком. Наклонился и аккуратно сложил всю её обувь обратно в шкаф, выпрямился и вновь прошёл в комнату. Оттуда на кухню. Оттуда вновь в комнату, держа в руках хлебный нож, с зазубринами. Закатал рукава, сел на кровать и долго так сидел. Солнце садилось и в комнате становилось всё темней. Поднялся на ноги и включил свет, но свет уже не включался. Попробовал включить на кухне, но и там ничего не получилось. Тогда вновь прошёл в комнату и сел на кровать. Не опуская головы, задвигал руками. Затем переложил нож в другую руку и повторил операцию. Потом положил их на колени и стал смотреть, как в комнате становиться темнее. Закружилась голова. Захотелось встать, подойти к окну, открыть форточку, но вспомнил, что лучше этого не делать. Там, за окном, кричали они. Лучше уж в тишине.

Сидел долго, может быть час, затем вдруг встрепенулся и посмотрел по сторонам. Затем посмотрел вниз, на залитые кровью руки. Кровь была чёрной, слишком чёрной, и очень липкой. Поднёс кисти к лицу и, всмотревшись, увидел затянувшиеся раны. Попытался развести их пальцами, но они не дались. Уронил руки на испачканные колени и опять стал смотреть в окно. Подумал о балконе, но затем вспомнил про четвёртый этаж. Ружья не было. Газа не было. Ничего не было. Тогда он нагнулся, подобрал пальцами нож, но тот вновь стукнулся о ковёр. Лишь с третьей попытки удалось достаточно крепко его сжать. Стал работать рукой, чтобы деревянность в кисти прошла, но это почти не помогло. Тогда положил левую руку на колено, зажав между ног пальцы, и стал резать. Нож выпал. Подобрал нож и стал резать снова. Через некоторое время пригляделся, пощупал пальцем. Вроде глубоко. Выпустил руку из коленей и перебросил её на кровать. Посмотрел на правую, задумался, покачал головой. Без шансов. Лег на спину, почувствовал, что где-то вокруг него растекается тошнота и прикрыл ноги покрывалом. Полежал так, пытаясь почувствовать, когда то самое начнёт приближаться, но всё без толку. Попытался подняться на левой руке и рухнул обратно. Тогда приподнялся, помогая себе правой, развернулся и приставил лезвие к горлу, чуть ниже подбородка. Подышал, открыл глаза, осмотрелся, заметил свисающую со шкафа белую блузку. Затрясся, но, напрягшись, успокоился. Почувствовал, что плачет и, внезапно разозлившись, бросился всем телом вниз. Услышал какой-то звук, приоткрыл глаза, но, так ни в чём и не разобравшись, умер.

Очнулся и некоторое время барахтался во тьме, не понимая даже, где находится верх, а где – низ. Наконец, стукнув одной кроссовкой о другую, понял, что, значит, там и есть низ, а с ним вместе – пол. Стал двигать застывшими ногами, но лишь ещё больше запутался во тьме и решил остановиться. Услышал странные, дёрганые звуки и, затаившись, стал к ним прислушиваться. Вдруг, разом, ощутил всю свою спину и под ней – кровать, почувствовал те места, где они не соприкасаются и рывком их увеличил. Сел. Вновь услышал те же самые звуки, только теперь громче и, как будто бы ближе. Почувствовал, как что-то касается его подбородка, протянул руку и, дотронувшись до лица, вздрогнул. Некоторое время тыкался пальцами в щёку, пытаясь привыкнуть к тому, что это теперь его пальцы и это теперь его щека. Наконец, обнаружив большой палец, понял, что рука правая. Несколько раз сжал её в неправильный, кривой кулак – пальцы мешались друг другу, а мышцы не хотели его слушаться, и новь коснулся ладонью щеки и повёл ею вниз, до тех пор, пока не почувствовал ручку ножа. Аккуратно обхватил её не желавшими слушаться пальцами и дёрнул. Рука соскользнула; нож, выйдя на пару сантиметров, остался в шее. Он вновь нащупал рукоятку, сжал изо всех сил и, на этот раз без рывков, вытянул лезвие из шеи. Откинул нож в сторону и попытался встать, но, запутавшись в покрывале, всем телом рухнул на ковёр. Услышал глухое, утробное рычание и понял, что теперь это – его голос. Извиваясь, высвободился из покрывала, встал на ноги, помогая себе правой рукой – левая всё ещё не хотела слушаться. Хотел встать, но с размаху ударился обо что-то твёрдое и пополз по ковру. Добрался до шторы, уцепился за неё и потянул. Карниз затрещал и вывалился, ударив его по ягодицам, штора посыпалась ему на голову. Освободившись, он, наконец, увидел свет. С глазами творилось что-то неладное – он не мог подолгу смотреть на что-то одно, чем дольше он всматривался, например, в свою руку, тем хуже он её видел – взгляд мылился, фокус пропадал, все превращалось в размытую акварель. Попробовал покрутить головой, и это помогло – на секунду зрачок фокусировался, всё становилось чётким, а, как только фокус начинал пропадать, надо было просто вновь повернуть голову. Увидел кровать, залитую кровью, увидел нож. Держась за стенку, поднялся и, покачиваясь, шагнул. Вновь поднялся и вновь шагнул, но теперь уже почти не поднимая ногу от пола. Как только нога поднималась в воздух, то сразу же терялась почти вся чувствительность. Беспрерывно вращал головой, тяжело дышал, держался за стену и шагал. Дошёл до кровати и бухнулся на неё.

В этот момент, повернув голову, вновь заметил свисающую со шкафа блузку и тогда, без предупреждения, на плечи, на спину, на голову навалился весь ужас его ситуации – холодный, липкий и чёрный, словно засыхающая на ковре кровь. Завыв, повалился на пол. Долго извивался, стараясь сбросить с себя своё тело, избавиться от этой мерзости, пытаясь об ковёр стереть с себя все слова, которые теперь покрывали всю его кожу, заполняли голову, забились во все его внутренности. Медленно, по частям, его тело стало замедлять свои движения и, наконец, замер, лежа на ковре, с закрытыми глазами, прижав, как и прежде к груди свои огромные руки. В голове всё ещё отдавалось звонкое слово, обозначающее то, чем он теперь стал, но уже пробивались и другие слова. Мутация, нарушение, сохранение, сознание – лежа на полу, запертый в своём мёртвом теле, думал, а почему в его голове всё ещё остались какие-то слова? Почему всё еще сохранилось то, чем их можно было понимать? Почему ему всё ещё страшно?

Зашевелился, поднимаясь, пошёл к зеркалу и опять свалился на пол. Вновь встал и, шаркая по ковру, двинулся вперёд, вытянув перед собой правую руку. Добрался до зеркала, облокотился и, словно в прорубь, бросился в своё отражение. Захрипел, отвернулся, уставился в потолок, пока не пропал фокус, пока не пропал весь смысл слова «потолок», и не остался лишь светло-серый фон перед глазами. Надежды не было. В зеркало посмотрел мертвец. Мертвец с рассечённой шеей, с болтающимися руками, с губами, оттянутыми в смертной улыбке, и блестящими сухими зубами. Вновь посмотрел в зеркало и рассматривал себя, пока мог. Окровавленная рубашка, выбившаяся из джинсов, синюшное, опухшее и поцарапанное лицо, стёртое в кровь ухо и чёрные потёки крови на шее.

Опустил голову и посмотрел на свои кроссовки. Хотя бы они всё ещё оставались белыми и чистыми. Зашаркал к выходу, нащупал дверь, замок, замер на несколько секунд, а затем вернулся в комнату, встал на карачки и стал перебирать одежду в поисках ключей. Пришла мысль, что ключей здесь нет, и ему придётся остаться здесь запертым навечно, но, вздрогнув, отогнал её от себя. Наконец, из спортивных штанов вывалились, звякнув, ключи. Подобрав их, тяжело поднялся на ноги, долго искал нужный, дёргая головой, наконец нашёл, зажал его в пальцах и, волоча ноги, подошёл к двери. Опёрся на неё и долго искал ключом скважину, в конце концов, попал, два раза повернул влево, и, нажав на ручку, вывалился в коридор. Уже начиная привыкать, гораздо быстрее поднялся на ноги, вытянул вперёд руки и, ощупывая в темноте коридора стены, пошёл вперёд. Нашёл вторую дверь, с бьющим из-под неё светом, повернул ручку и вышел к лифту. Посмотрел на измазанный кровью пол, попытался перешагнуть – и упал на бетон. Зарычал. Поднялся на ноги, прихрамывая, вышел на лестничную площадку. Зашагал вниз, шлёпая по ступенькам измазанными в крови кроссовками. Добрался до домофона, долго нажимал на кнопку, затем, сообразив, просто надавил на дверь и та распахнулась. Покачиваясь и щурясь, он вышел на улицу.

Их увидел сразу. С десяток брело между застывших на асфальте автомобилей, ещё одна группка завязла на детской площадке. Они бились плечами о стальные перекладины, мотали головой и подолгу застывали, рассматривая качающиеся на цепочке кольца, или скрипящие на ветру качели. У всех них был такой вид, будто они ждали какого-то важного сообщения, как мужчины в родильном отделении; не зная, куда девать свои руки, они то начинали бесцельно ими размахивать, то вдруг хватались ими за всё подряд, вытягивали их вперёд или закладывали за голову. Светило солнце, ветер то появлялся, то вновь пропадал, гонял по асфальту мусор, шевелил окровавленные волосы, хлопал полами их пальто, курток и пиджаков. На улице стоял май. Один из ближайших повернулся, вскинул голову и скачками, поджав руки к животу, приблизился. Совсем старый, в грязном пиджаке с приколотой к нему георгиевской ленточкой. Беззубо ощерился, поворачивая голову, стал рассматривать побелевшими, не моргающими глазами. Брезгливо оттолкнул его в сторону, и старик упал, но сразу же вновь взметнулся вверх, оттолкнувшись то ли спиной, то ли даже головой – не успел разглядеть. Толкнул сильнее, и старик вновь упал и вновь вскочил. Обошёл его за машиной – старик только поворачивался на звук его шагов, но вновь приблизиться не решался.

Увидел открытый «Опель», заглянул в него, быстро мотая головой, замечая одни лишь картинки, как будто зажал мультишот на фотоаппарате. Сзади – детское сидение, красная замша, ремень расстёгнут. Ребёнка нет, крови, кажется тоже. Положил руку под руль, нащупал ключи. Повернул. Стартер нехотя загудел, машина дёрнулась назад. Протянул руку, нащупал рычаг, передвинул на нейтралку. Опять попробовал завести, и на этот раз машина дёрнулась вперёд и, клюнув носом бордюр, подпрыгнула, чихнула, замерла. Долго смотрел на свою руку. Это была не нейтралка. Затем залез в машину, посмотрел через лобовое стекло. Помотал головой. Хотел было нажать на глаз пальцем, как это делал один близорукий школьный друг, но вспомнил про нейтралку и передумал. Бесполезно. Он не мог видеть через стекло. Может, и смог бы, если начистить до блеска, но все эти точки, крошки и брызги притягивали его взгляд и не давали прорваться ему наружу. Вылез из машины, хлопнул дверью и, обернувшись, ударился плечом об девушку. Та дёрнулась и ударила рукой по стеклу. Потом ещё раз, и ещё – даже кулак не сжимала, так и била, как придётся, то запястьем, то костяшками пальцев. Обернулся. Возня с машиной привлекла их – шли вразброд, но определённо в его сторону. Взял девушку за волосы – в глаза бросилось разорванное, жалкое ухо с маленькой белой мочкой – и дважды ударил её об машину. Сползла на асфальт, широко, по акульи разевая рот, выпучив белые глаза, хватая его за джинсы. Опёрся локтём на машину, приподнялся и несколько разу пнул её в лицо. Она опрокинулась на спину, выгнув живот, стала трястись, биться об колесо. Перешагнул, чуть не упав, но устоял и зашагал дальше. Сзади раздались частые шлепки плоти по металлу. Не стал оборачиваться. Обошёл троих, держащихся друг за друга, и залез на тротуар. Из-под машины метнулась кошка, выгнулась, зашипела и бросилась обратно. Всё в какую-то секунду. Движения точные, быстрые, плавные. Живая.

Впервые встретил живых часа через два. Наблюдал, как из окна кирпичного магазина выбрались трое, в серых ватниках, с ломами в руках, и бегом бросились к грузовику. Попытался прочитать надпись на его борту, но так и не смог, зато по цветам и линиям догадался, что это «Кока-кола». Первый порыв кинуться к ним, закричать, попросить помощи, быстро прошёл, и теперь просто стоял и смотрел на них. Смотрел и хрипел. Хрипел, как понял уже давно, из-за дырки в шее. Недавно трогал – никак не заживёт. Наверное, из-за того, что постоянно двигался, а может, из-за того, что постоянно дышал. Трое стали выгружать коробки – вначале на асфальт, по три штуки, затем бежали к окну, забрасывали их туда и бежали обратно. В окне заметил ещё одного. Все смуглые. Узбеки или, может, таджики. Вдруг заметили что-то, и, отбежав от грузовика, замерли, заговорили на своём. Достали ломы, разделились, двое обошли грузовик, а один, подождав, стал несильно бить ломом по кузову. Выскочил из-за угла – голый, тощий, жалкий. Половина лица чёрная, обугленная, глаз нет. Вытянул руки на звук, будто чего-то просил и заковылял, бухаясь иногда в грузовик плечом. Появились двое в ватниках, с занесёнными ломами, накинулись сзади, сбили с ног и стали бить. Иногда ломы сталкивались, и тогда звякало железом. Тело обгорелого от ударов подбрасывало, руки и ноги болтались во все стороны. Чуть выше улыбалась разноцветная реклама. Смотреть не смог, отвернулся. Увидел двоих, шамкающих, с довольными лицами. Прошли мимо, к грузовику. Те заматерились, оставили обгорелого и, повернувшись к этим двоим, застыли. Подпустили поближе, а затем, рассекая воздух, ударили снизу вверх, переломали одним ударом, и вновь стали бить. Пока били, всё время подбадривали друг друга, подпрыгивали, ухали и сплёвывали, как будто делали тяжёлую, нудную работу. Надоело. Ушёл.

Двинулся к центру. Эти по пути встречались всё чаще – вначале кучками по пять, а иногда и по десять. На Панфиловском, рядом с третьим отделением, стояла толпа, сотни в три, или больше. На крыше – живые, маленькие фигурки на фоне неба, разглядеть невозможно. Стреляют вниз, целятся в голову. Вокруг стоял вой – какое-то стенание, или шелест, будто все вокруг молятся про себя, быстро-быстро читая молитву. На мосту беснуется живой, размахивая толстым колуном, бьёт наотмашь, матерится, кричит им в лица, хохочет. Весь искусанный – даже отсюда разглядеть можно. Решил не подходить к нему, и двинулся по проспекту в сторону станции. В Стоматологической выбиты окна, внутри, в темноте, ходят люди. Живые или нет - не понятно. Смотреть вверх не было никакой возможности – небо слепит, застилает всё зрение разом, и теряешься, и хочется упасть, и не хочется жить. Вообще, цветное всё больше раздражало. В двух супермаркетах никого живого – стеклянные двери разбиты, тележки разбросаны там и тут. Всё равно зашёл в ближайший, прошёлся по нему, увидел двух разорванных и некоторое время рассматривал. Думал, как такое можно сделать руками, но мысли бились друг об друга, разлетались в стороны, а потом уже никак не склеивались. Думал, что руками невозможно. Потом вспомнил про зубы. Пошёл дальше. Нашёл стойку с элитным алкоголем – как ни странно, целую, разбил витрину локтём и вытащил коробку «Хеннеси». Попытался достать из коробки и, конечно же, разбил. Левая всё ещё не слушалась. Тогда взял «Джеймсон», но, оказалось, что с локтя вниз натекла-таки кровь, и бутылка выскользнула. Аккуратно вытер пальцы о белую с полосками рубашку и взял в руки бутылку «Дьюарс». Прижал левой рукой к животу, отвернул крышку, поднёс ко рту. Сделал несколько глотков, потом допил до конца. Губы одеревенели, глотать мог с трудом. Из шеи текло на плечо. Бросил бутылку на пол, взял текилу, отвернул пробку и тоже вылил себе в рот. Затем – две бутылки «Хеннеси». Потекло из носа. Посмотрел вниз и увидел раздутый живот, внезапно стало трудно дышать. Присел рядом со стойкой и стал ждать. Подобрал осколок бутылки, надрезал палец и наблюдал, как затягивается рана. Надоело. Встал, сделал пару шагов, затем нагнулся. Текло изо рта, из носа и из шеи, текло рывками, без всяких усилий с его стороны, почти такое же чистое, как и на входе. Разъярился, развернулся и ногами расколотил витрину в мелкую крошку, хватал бутылки и кидал их в зал, так далеко, как мог. На звук погрома вылез синюшный мальчишка, стал ходить босыми ногами по стеклу, мычать что-то и недовольно морщиться, будто бы его обидели. Не выдержал этого мальчишку, и повалил этого мальчишку, и забил его ногами. В голове – ураган, буря, электрические смерчи, но тело оставалось деревянным. Стоял так, выпучив глаза, и смотрел на то, что наделал. Откуда-то всплыли слова. «Никогда ты за собой убрать не можешь». Затем вспомнил блузку, и балетки, и лодочки, а вместе с ними – всё остальное. Всё остальное вылезло разом, толстое, раздутое, и всё вылезало и вылезало, а он всё стоял и стоял. Затем зашевелился мальчишка. Стоял над этим мальчишкой и вспоминал, а он лежал снизу и продолжал шевелиться. Оставив его, прошёл к стеллажам, нашёл литровую банку кукурузы, смял немного с боков, чтоб было удобнее держать, и пошёл обратно. Мальчишка отполз от витрины метра на четыре, но двигался вслепую и уже дважды упирался в одну и ту же стену. Постоял над ним, подышал. Начал было думать, зачем всё ещё дышит, но быстро бросил это дело и размахнулся. Прицелился. Опустил. Размахнулся, прицелился, опустил. Размахнулся, прицелился…

Опустил.

Дошёл до станции и понял, что ничего не чувствует. Толкался об них плечами, но даже отвращения не чувствовал – сам ведь тоже. Стоял перед забаррикадированным центром, пытался проорать «живой», но всё напрасно. Ни губ, ни языка. Только «у-у-у» и «ы-ы-ы». Подумал написать табличку и поднять её повыше, но понял, что пристрелят. На Заводской пробило трубу – постоял под струёй, тёр руками лицо, грудь, голову. Затем стоял под солнцем и обсыхал. Другие боялись воды, обходили её и даже старались лишний раз не смотреть. Когда обсох, стал думать. Думал о самоубийстве. Думал, что жить теперь незачем. Потом думал, что и умирать теперь незачем. И бояться теперь тоже нечего. Так и не понял, хочется всё-таки умереть, или, всё-таки, не хочется. Решил переодеться и вспомнил, что где-то рядом был Военторг, и тогда пошёл по Заводской улице вниз. Впереди стояла небольшая толпа – штук, может, двадцать. Приближался к ним, не боясь, раздумывая не убить ли их, просто так, от нечего делать.

Вдруг на дорогу выскочила машина, милицейский «козлик». Все вздёрнулись, обернулись, вытянулись – и он расшвырял их в стороны, словно ненастоящих. Захрустело, завизжало, и машину повело юзом по мокрому асфальту, водитель вывернул руль – и наткнулся на их остатки, спешащие в его сторону. Густые, частые удары, а потом «козлик» перевернулся, придавив трёх, или, может, двух, и брызнули стёкла, и металл по асфальту – так громко, что, будьте уверены, услышали все, и замер, замер, замер – прямо рядом, прямо здесь. Шагнул к нему, но сразу же остановился – внутри кто-то кричал. Потом водительская дверь, оказавшаяся теперь сверху, открылась, и показалась рука, плечо, голова, а затем и весь целиком, мужик в бронежилете, толстый, одышливый, на бедре пистолет, в руках – «калашников». Заковылял от него в сторону. Мужик расстрелял двоих, которые настойчиво и уверенно к нему приближались, затем и ещё одного. Крикнул внутрь «Рожок!», и выстрелил ещё два раза. Перезарядил, вылез на крышу, подал руку и вытянул какую-то женщину, растрёпанную, испуганную. У женщины тоже был «калашников», но она держала его за ремень, на расстоянии от себя, очевидно его боясь. А к машине всё шли и шли. Мужик посмотрел внутрь, затем на женщину.

- Ключи! – спросил он у неё. – Ключи у тебя?

Женщина что-то ответила.

- Где там? – мужик заглянул вниз – Где именно?

Женщина захныкала. Мужик, скривившись, посмотрел на неё, затем вновь вниз, затем на приближающуюся к ним толпу и затем снова на неё.

- Пошли, - сказал он и спрыгнул на асфальт. Помог спуститься женщине. Они бросились к станции, несколько раз выстрелили, но, испугавшись их количества, бросились назад и побежали вверх по Заводской. Женщина запнулась, выронила автомат, обернулась и побежала назад, но мужик схватил её за шкирку и потянул вниз с дороги – к домам из красного кирпича. Вскоре оттуда донеслись выстрелы. И в этот же момент внутри машины кто-то истошно, дико и страшно закричал, закричал по-звериному, забывая даже сглатывать набежавшую слюну. Кричала женщина, кричала всего одно слово.

- ВААА-ЛЕЕЕЕ-РАААА! – кричала она, а затем набирала воздуха и кричала снова.

Поднялся, бросился к машине и тут же упал. Снова встал и пошёл уже не спеша, раскачиваясь и стараясь держать равновесие. На машину уже лезли. Подошёл, взялся руками за женскую ногу, потянул на себя, и скинул её на асфальт, а затем и ещё одного. Встал на запаску, рывком бросил свой живот на крышу и подполз к раскрытой двери, там же поймал вертлявую толстую бабу, постучал её головой о крышу и столкнул вниз. Спустился, неуклюже ткнувшись лбом в железо, распорол ногу об рычаг, потом выгнулся, схватился за сидение и уперся лицом в железную сетку. Она вжалась в сидение, поджав ноги к груди. Истерика. Несколько раз ударил ладонью об сетку. Тогда она завизжала и забила в сетку ногами. Покачал головой. Затем поднял руку. Тяжело, неохотно сложил пальцы – сначала один, потом другой, потом третий. Она всё ещё билось спиной и головой об сидение, волосы её прилипли к щекам, глаза широко раскрыты, отвратительно широко. Бухнул плечом изо всех сил в сетку так, что она в двух местах отстала от края, и прижал руку напротив её лица. От удара она задохнулась, замерла, выпучив глаза, застыла. Ещё раз, несильно, шлёпнул рукой об сетку. Она дёрнулась к ней глазами, затем вновь к лицу, и вдруг, вздрогнув, наконец-то увидела. Долго рассматривала, затем повернулась, и, сощурившись, стала разглядывать полностью. Шлёпнул об сетку ещё разок. Она, наконец, поняла, что от неё требуется, и, растопырив два пальца, подняла их вверх. Кивнув, поднёс ко рту палец и постучал им по растянутым губам. Она, помедлив, сделала то же самое, а затем кивнула.

- Молчать… Я поняла.

Сверху рухнул, придавил всем весом и захрипел, заворочался. Нашёл на ощупь голову, сжал, придвинул к рулю и стал бить, а затем наклонил назад, до хруста. Полез вверх, ступая по нему, локтями опёрся о кузов и ногами забил его в самый угол. На крыше были ещё, и много. Вылез, лёг на спину и стал сталкивать ногами. Равновесие не держат, падают с размаха. Аккуратно слез, осмотрелся. Много. Посмотрел на левую руку, сжал её в кулак. Заработала. Вытянул руки, расставил пальцы и двинулся к ближайшему. Правой схватил за волосы, вытянул на левой указательный, и аккуратно выдавил им вначале один, а затем и второй глаз. Отпустил голову, машинально вытер пальцы об джинсы, взял за волосы лезущую на машину женщину – и волосы остались в руке. Ошарашено посмотрел на парик, затем отбросил в сторону и схватил её за шею. Она стала крутить головой, пытаясь вырваться. Пришлось торопиться – теперь просто хватал пальцами и вытягивал. Затем выпустил женщину и пошёл к следующему.

- Ты здесь? – заплаканный голос из кузова. – Эй!

Вытянул руку, костяшками выбил по крыше «Спартак-Чемпион».

- Ты здесь, - уже спокойней. – Спасибо.

Спустил за ноги третьего, тот шлёпнулся об асфальт, и приподнял окровавленную голову с выбитыми от падения зубами. Нагнулся и, придавив коленями, выдавил сразу два. Подумал об отвёртке. Забыл об отвёртке. Обошёл машину и взял за галстук молоденького парня с выбитой нижней челюстью и, стоя у него за спиной, стал щупать, давить, искать…

Всё это время, каждую секунду, думал – а что, если найдёт здесь…

Блузка, лодочки, балетки…

Выпустил, наконец, паренька и, вытирая пальцы, двинулся к следующему.

Работал целый час, иногда делая перерывы. Слепые ходили и ползали вокруг, стонали и хватали руками асфальт. Старался на них не смотреть. В какой-то момент почувствовал слабость, тошноту, головокружение – всё сразу. Вспомнил, что давно уже ничего не ел, а затем вспомнил кто такой, и что должен есть. Сел рядом с машиной, привалившись к её нагретой солнцем крыше, и стал смотреть на ещё зрячих, которые упорно продолжали пробираться в сторону автомобиля.

- Эй! Это ты?

Ударил затылком в крышу. Затем ещё раз.

- Ты же зомби, да?

Не раздумывая, бухнул головой в железо.

- Это да? Или нет?

Внезапно стало смешно. Ну как на это отвечать?

- Да – один раз, хорошо?

Ударил.

- Ты – зомби?

Ударил. Потом ударил дважды.

- То есть нет? Или да?

Поднял голову и посмотрел на небо. Опять оно заполонило всё зрение, навалилось всей тяжестью, вызвало мысли о смерти. Отвёл глаза.

- Если ты не зомби – то кто?

Двое внезапно развернулись и побрели в сторону машины. Старая женщина и красивая девушка в чёрной юбке и в туфлях с отбитыми каблуками. Вздохнул.

- Ты не знаешь, кто ты, да?

Бухнулся затылком и стал подниматься на ноги.

- Ты же не бросишь меня, эй, зомби? Не смей меня бросать, слышишь? Пожалуйста…

Она опять заплакала.

Руки, все липкие, грязные и неприятные. Вытянул их и пошёл на встречу.

- Как ты думаешь спасать меня? Как ты отсюда меня, вытащишь, а?

Внезапно разъярившись, обернулся и, изо всех сил ударив ногой в крышу, не удержался и повалился на асфальт. Глубокая, очень глубокая вмятина. Удовлетворённо кивнул сам себе. Ещё повоюем.

- Не злись, хорошо? И… не бросай меня, а? – опять плачет. – Меня теперь все бросили… никого не осталось… Толька я и вы все…

Поднялся, помогая себе руками и аккуратно, почти нежно, привлек себе старушку. Одного глаза у неё уже не было, поэтому с ней он закончил быстро. Посмотрел на молодую. С её бёдер, округлых и мягких, свисали, болтаясь над асфальтом, длинные и широкие подтяжки.

Задумался.

Аккуратно, потому что было уже темно, спустился в открытую дверь «козлика» и легонько стукнул в сетку.

- Это… ты?

Стукнул ещё раз. Потом, думая, что этого недостаточно, стукнул ещё раз.

- Ты… зачем?

Устало, тяжело вздохнул. Взялся руками за сетку, подвигал локтями, привыкая к пространству, и стал сжимать её, тянуть и раскачивать. Загрохотало, забилось, закряхтело – и сетка вдруг выскочила с одного угла. Не спеша оттянул её, загнул и затем раскачал. Несколькими сильными рывками выдрал почти до половины. Остановился, откинулся назад. Она не шевелилась. Тогда он ещё дважды стукнул по устоявшему краю сетки.

- Мне… вылезать? – слабый, испуганный голос.

Стукнул по сетке один раз.

В темноте что-то зашевелилось, зашуршало, затем вдруг показались тонкие, испачканные в крови руки – и она выползла, изгибаясь и глубоко дыша. Смотрел на неё, и думал, что, чёрт побери, не зря. Не зря.

Зацепилась за сетку джинсами, чертыхнулась, затем, всё-таки, высвободила ногу и попыталась куда-нибудь её поставить, но куда ни ставила – везде был он. Стала дышать глубже.

Ударил по сетке один раз.

- Можно? – робко и тихо, как будто ребёнок.

Ещё один удар.

Опёрлась на него кроссовкой, и высвободила вторую ногу. Затем, вдруг вывалившись вся, почти упала на него и задрожала, отодвинулась, задыхаясь, испуганная и жалкая.

Помолчали.

- А теперь? – спросила. – Что теперь?

Вздохнув, начал двигаться. Отодвинул её в сторону, упёрся ногой в руль, и, с большим трудом, выбрался на крышу. Перевернулся на живот и сунул вниз руки. Она не двигалась. Пришлось ждать.

Наконец, она несмело взялась за его ладони. Осторожничая, вытянул её на крышу и усадил рядом с собой. Она сразу же отодвинулась и стала тереть руки о джинсы.

- Извини, - сказала она. – Просто… извини.

Затем она заметила их и, вскрикнув, придвинулась. Сидел, наслаждаясь моментом. Вспоминал, как когда-то точно так же поступали и другие девушки – привлеченные его размерами, его массой, его силой.

Рывком спрыгнул на асфальт, подошёл к ним и, взяв ближайшего за воротник, подтянул весь круг к машине. Она смотрела сверху вниз, поджав ноги и прижав кулак к трясущимся губам.

- Мне что же? Вовнутрь? К ним? Они же… Я не могу, это… я не могу…

Вместо ответа взял одного из них за лицо и глубоко, до самой кисти, засунул указательный палец ему в глазницу. Она опять вскрикнула, отшатнулась.

- Они что… ты что, их…

Она вновь стала тереть руки о джинсы. Терпеливо ждал.

- А другого… в смысле…

Ждал.

Наконец, она, охая и оглядываясь, спустилась с крыши и подошла – но не к ним, а к нему.

- Вначале я хочу знать… мне же можно спросить, да? А почему ты… не зомби? Ну, - она смутилась. – В смысле, зомби – но нет? Как так получилось? У тебя иммунитет?

Пожал плечами.

- Ты делал что-нибудь такое, что… другие не делали? Ну, лекарства пил, или… не знаю…

Обернулся, посмотрел на них и затем снова на неё. Снова пожал плечами. Затем вдруг, вспомнив, закивал и протянул к её лицу руки. Она отшатнулась, ударилась о крышу и замерла. Всё так же продолжая стоять с протянутыми руками, опустил вниз запястья. Наконец, она несмело подошла и уставилась на глубокие, едва заросшие шрамы.

- Ты сам себя, - догадалась она. – Ты же убил себя до того, как всё произошло, да?

Отвернулся, подошёл к козлику и гулко ударил ногой в его крышу.

- Это же… это же прорыв, ты понимаешь? Это прорыв! – Глаза раскрыты, губы дрожат. Возбудилась. – Ты же уникум, это надо исследовать!

Покачал головой.

- Да прекрати же ты! Тебя никто не тронет! Я тебя проведу, у нас в торговом центре собрались люди, всякие люди, они всё пытаются… а ты же – ты же лекарство! Ты же всех спасёшь, понимаешь?

Задумался. Затем вновь помотал головой.

- Если это, - она кивнула на связанный ремнями круг, - сработает, мы же сможем добраться до центра, так?

Чёрт его знает.

- Не разводи руками, мы сможем! А там, я тебе клянусь, - тебя никто не тронет! Пойдём, пожалуйста пойдём! Ты будешь такой молодец! Ты даже не представляешь, какой ты будешь молодец! Ты же всех спасёшь, ты понимаешь? – она положила свою руку ему на плечо, рывком, как будто в прорубь, и в нём что-то сильно и тонко зазвучало. – Если ты смог – то и другие смогут, так?

Долго, долго молчал. Смотрел по сторонам. Смотрел на них.

Затем кивнул.

- Ты молодец! – и тут она вдруг порывисто обняла его и тут же отшатнулась, вытирая руки. – Ты действительно молодец, а я… извини… просто ты… так…

Обернулся, подошёл к связке, грубыми, тяжёлыми рывками раздвинул, приоткрыл для неё вход и замер. Она тихо, опасливо, проскользнула между ними – между ними всеми – и, встав по центру, резко, все телом задрожала.

- Ты же… ты же не позволишь, чтобы они… ну… покусали, да?

Вместо ответа с силой, с удовольствием пнул ближайшего и забрался в круг.

Никогда, никогда не мог устоять перед красивыми девушками.

«Никогда» – вот, что хотелось ей ответить.

Шли медленно, эти всё время падали и их приходилось поднимать. Она стояла по центру, дрожала и зажимала ладонью рот. Когда вокруг начали появляться зрячие, она совсем было струсила, и некоторое время даже пришлось волочь её за руку. Наконец, она успокоилась, и пошла сама. Вокруг стонало, дышало и скорбело. На круг наваливались, брались за лица, иногда они натыкались на толпы, и тогда приходилось искать обходные пути. Настала ночь. Теперь уже не видно было даже и зрячим – никакие огни не работали.

- Скоро, скоро, потерпи… - говорила она. – Уже скоро. Видишь это здание? За ним центр, там нас встретят, потерпи… ты только потерпи, хорошо?

Терпел, конечно же. Когда на них наваливались, то подходил вплотную, вытягивал руки и выдавливал глаза тем, что стояли ближе всех. Потеряв зрение, они падали на асфальт, и круг переступал их. Оказавшись по центру, упавшие, растопырив руки, шарили ими по асфальту, будто искали что-то, и тогда приходилось бить их ногой. Головы их бились об асфальт, и снова вспоминались фильмы – на этот раз про скинхедов, и снова приходилось поднимать и опускать ногу. Подумал – как хорошо, что одел кроссовки. Очень хорошо, что одел кроссовки.

Наконец, они уткнулись в гигантскую, перемещающуюся толпу рядом с торговым центром. Остальные все ходили вокруг него, закручиваясь, словно вода в раковине, а сверху всё стреляли и стреляли живые. Внутри центра горел свет и, видимо, это их и привлекало. Это действительно привлекало, даже её – она вдруг вся взбодрилась, подобралась и достала из кармана телефон.

- Сейчас! – она почти смеялась. – Сейчас, я телефоном посвечу и покричу им, а ты главное – не подпускай их, хорошо? А то мало ли…

Она зажгла телефон, полыхнувший серебряным светом, и подняла его высоко над головой, став вдруг до смешного похожей на статую Свободы.

- Э-Э-Э-Э-Й! ТА-А-А-А-А-М! Э-Э-Э-ЭЙ!

Она кричала и кричала. Сверху, прямо над ними, вдруг перестали стрелять, лучи фонариков, порыскав по толпе, наткнулись на круг, замерли, задёргались.

- Они заметили! – жарко прошептала она и, вновь подняв телефон, заорала. – Э-Э-Э-Э-ЭЙ!

Услышав выстрелы, повернулся и заметил даже, как она дёргается под пулями. Почувствовал, как две или три шлёпнулись в него, бросился к ней и успел увидеть, как автомат выбил из её глаз жизнь, бросил наземь и стал топтать. Стреляли в три, может даже в четыре руки. Затем заглохли. Попытался поднять её, но сразу же выронил – из неё текло. Попытался взять её за лицо, но тут же стал вытирать руки о джинсы – так же, как она недавно. Смотрел на неё и смотрел. Смотрел и смотрел.

Он смотрел.

Он поднялся, и он посмотрел по сторонам. Заметил несколько устоявших мертвецов в связке, вращающих головами с пустыми глазницами, заметил и других, взбудораженных выстрелами, толкающихся, ползающих, трогающих всё вокруг себя. А затем он заревел. Он всё ревел и ревел, зная что от этого рёва тем, в центре, ещё страшней, и он пошёл, и перелез через кольцо, и стал толкать в плечи, в спины в голову. Он толкал до тех пор, пока толпа, его толпа не повернулась, наконец, в нужную сторону и не пошла туда, где двумя джипами, где колясками, где мебелью не был завален главный вход, и они стали крушить всё это, и толкать, и двигать, не обращая внимания на автоматные очереди, что лились на них сверху, а он всё ревел и ревел, и остальные, один за одним, стали вторить ему, и тоже стали реветь, вначале несмело, а потом – всё громче и громче, и когда они ворвались внутрь, когда их ноги, шаркая, отдались эхом в этом огромном, тёмном здании, когда они бежали вверх по эскалаторам – тогда в его голове, в его большой, пульсирующей голове, наконец, сложилось осознание того, кто он и что он, и он заревел об этом во всё своё пробитое горло. Он ревел о своей судьбе, но, в то же время, он ревел и об их судьбе тоже.

Я – Зомби, - ревел он, и ему вторили тысячи голосов. – Я – Зомби!

я зомби

и я

жру

мозги