Йаари-Ра /как воля и представление/ + Голубая Глубина

ЙААРИ-РА

/как воля и представление/

Был сильный отлив, море уползло далеко, обнажило дно до самого конца каменного пирса.

Мы шли босиком по плотному ребристому песку между лужами, между островков грустно распластавшихся по неожиданной суше водорослей, между камней, под которыми замерли маленькие розоватые крабы, настороженные, готовые дорого продать свою свободу.

Я нес годовалую Танёнку у груди, крепко ухватив поперек тела, а она размахивала руками и норовила приложить меня в живот круглой пяткой.

- Да-да-да, - говорила Танёнка и тянулась к убегающему со всех ног крабу на песке.

- Не уйдешь! - кричал семилетний Витька, мчался за крабом и заточал его в ведро.

- Деднис, у меня уже четыре! - Витька поднял ведро над головой, прямо к Танёнкиному лицу.

- Да-да! - закивала она и потянулась к воде, где крабы сердито толкались, не радуясь Витькиному гостеприимству.

- Шесть! Деднис, шестой попался! - от торжествующего крика Алены Витька подпрыгнул, побежал, заметался между камнями - нужно было срочно нагонять сестру.

Я смотрел на внуков – загорелых, юрких, беззаботных, и чувствовал абсолютное счастье и покой. Уверенность. Гордость за крепкие мостки, которые проложили мы с Ларой в будущее над пропастью хаоса и разрушения.

Мой луч преломился о плоть, отразился в Ларе - и родился Володя. И вот уже его луч расщепился на три, а потом их станет шесть, потом два десятка - и мощный свет нашей любви согреет и осветит неизвестные, невообразимые нам пейзажи отдаленного будущего, заиграет там радугами, заскачет солнечными зайчиками.

Дети бегали за крабами, брызгали друг на друга теплую воду из луж, кричали, хохотали, размахивали ведерками. Танёнка улыбалась солнечному дню, тоже хотела так бегать, пробовать мир на вкус, на запах, на тепло и яркость. Море лучилось до самого горизонта, мягко лизало песок, тихо шептало о хорошем, о доброй жизни, спокойной любви, легкой и нескорой смерти.

Странно, но ветер я почувствовал в ту же секунду, как подумал о смерти. Я ощутил его голой спиной, как удар холодного хлыста между лопаток, вздрогнул и перехватил поперек подгузника съехавшую Танёнку.

- Ба-ду, да, - неодобрительно сказала она.

Я повернулся, обреченно, не ожидая ничего хорошего, повернулся навстречу ветру Йаари-ра. Он пах острым медом пустынных пчел, пылью старых камней, синим порохом, безбрежной высотой холодного белого неба над Звёздным Садом. Тот, кто стоял на краю пирса, принес этот ветер с собою.

Высокий, костлявый, в черной футболке и джинсах - его можно было бы принять за местного таксиста, или слесаря, или туриста, которых так много летом в нашем провинциальном приморском городке. Но своим вторым зрением я отчетливо видел на месте его коротко стриженой головы и простоватого лица блестящую черную голову ворона с тремя глазами. Тот, что посередине лба - круглый, птичий, два по бокам - человеческие. Крупный клюв был крепко сжат, перья на затылке чуть топорщились от ветра другого мира, ветра Йаари-ра.

Вран прижал руки к груди, вывернув ладони вверх - жест ритуального приветствия. От меня подобной гимнастики суставов не требовалось, я просто кивнул, позволяя ему приблизиться. Он спрыгнул с пирса на песок, ловко приземлившись на ноги и даже не покачнувшись. Подошел ко мне, по-птичьи склонив голову в поклоне. Замер в полуметре.

- Говори, - сказал я по-русски. Птичьи черты отвлекали, я поморгал и сконцентрировался на человеческом образе поверх них. Не особенно привлекательном, нужно отметить - резкое лицо с выпирающими скулами и длинным подбородком. Смотрел он чуть смущенно, с приличествующей случаю мудрой грустью, как и полагается посланцу, принесшему тебе весть о смерти.

- Моя новость тебя опечалит, странник, - сказал Вран. Голос у него был хриплый, что, в сочетании со внешностью наводило мысли не о межпространственном холоде, а о раннем курении и затяжном алкоголизме. Я опять кивнул, выражая согласие выслушать печальную новость.

- В Йаари-ра новый Садовник. Твой отец, сияющий Хаммиах, перестал быть. Память о его свете будет лететь сквозь мир вечно.

- Да, пускай летит, - согласился я и помахал детям рукой. С сияющим Хаммиах у меня были свои сложные счеты. - Витька, Аленка, ну-ка, далеко не убегайте! Я испытал грусть, посланник, - бросил я ему через плечо.

- Это еще не самая грустная часть, - с упреком сказал Вран. Я повернулся, холодея.

- Твой брат Эрелим - новый садовник Звездного сада. Во избежание будущих битв он решил обрезать твою ветвь.

Я помолчал, размышляя.

- Сколько у меня времени? Местного?

В Йаари-ра время тоже существует, как везде во вселенной с тех пор, как Изначальное Яблоко распустилось в Мировое Древо, ветви которого все продолжают расти, удаляясь друг от друга - но в земных языках нет терминов для измерения времени в Звездном Саду. Нет их и в земной математике.

- Три дня.

Мы пошли по морскому дну - крабы разбегались из-под ног Врана, даже там, где их и не видно было. Из-под песка выпрыгивали, в явном стремлении убраться от него подальше, какие-то морские блохи. Танёнка примолкла, только булькала, очевидно, наполняя подгузник.

- Охотники уже в пути. Ты будешь биться?

Я поразмыслил. Я был очень стар. Во всех единицах времени, во всех мирах. Я устал. Я покинул Йаари-ра уже уставшим и пресытившимся. Этот мир подарил мне много счастья и радости, чудные последние аккорды перед вечной тишиной. Я не возражал против тишины. В ней, возможно, ждала меня Лара - по крайней мере, она обещала попробовать дождаться. К тому же битвы звездных существ разрушительны для плотных миров и их обитателей, даже если ведутся по их законам и физике. В этом было достаточно проблем и разрушений даже без моей попытки отстоять свое существование развернутыми ьоевыми действиями.

- Нет. Я приму волю брата. Три дня - достаточно времени, чтобы привести все дела в порядок.

Вран споткнулся. Человеческие глаза его расширились от удивления, птичий моргнул, но вестник ничего не сказал, кивнул. Мы остановились. Я помахал внукам - возвращайтесь! Солнце уже начинало розоветь, склоняясь к закату.

- Но успеешь ли ты подготовить детей к смерти? - спросил Вран задумчиво. - Они еще так юны, им будет сложно понять..

- Они знают, что я стар, хотя и крепок, - сказал я. - Конечно, им будет трудно и больно меня потерять. Но в целом смерть родителей родителей здесь - приемлемое явление. В их случае - и родителей тоже, мой сын погиб пару лет назад. Это - сильная боль для нашей семьи, грустно будет ее усугублять...

- Странник, - сказал Вран веско. Он протянул руку и положил на мое плечо - рука была тяжелая, как из холодного камня. - Ты не понимаешь моего послания. Садовник повелел обрезать твою ветвь. Всю ветвь.

Я покачнулся от неожиданности и чуть не выронил задремавшую на моем плече Танёнку. Она всхлипнула, вывернулась и упала бы, если бы Вран не поймал ее - мгновенно и легко, как пушинку.

- Зачем? - спросил я потрясенно. - Это же... Они же не имеют к Йаари-ра никакого... Они из этого мира, плотного мира, они никогда его не покинут - плотные, плотские, из воды и угля, и соли...

- Четверть их крови - твоя.

- Не моя, а этого тела, - я постучал себя по груди.

- В которое ты пророс и сделал своим. Ты силен, Странник. Четверти тебя для Садовника воплне достаточно.

- Деднис, чего звал? - Витька прибежал, размахивая ведром. Сквозь шок я подумал - крабы там, как на центрифуге, катаются, молятся, поди, всем своим крабьим богам - о спасении, о свободе.

- Я своих уронила, - грустно сказала, подходя, Аленка. - Они сразу врассыпную, заразы.

Оба они вопросительно смотрели то на меня, то на незнакомца, ожидая, когда я их представлю и можно будет на него наброситься с вопросами и/или историями про поимку крабов.

- Ку! - сказала Танёнка и ухватила Врана за клюв. Она не должна была, не могла его видеть вместо испитого человеческого лица, но как-то увидела, как-то просунула руку на следующий план и дотронулась до птицы внутри.

Я распрямился, глубоко вздохнул и забрал у вестника свою внучку, сгреб старших за плечи свободной рукой. И набрал полную грудь воздуха, весь воздух над морем втянул я в себя.

- Я буду биться, брат, - крикнул я через пространства и миры, обдирая человеческое горло небесным голосом. Я знал - Эрелим услышит, не нужно посылать ворона обратно. - Я буду биться с твоими охотниками до последнего предела этого тела, пока оно не иссякнет. Тогда я покину его и уничтожу их в своем настоящем облике. А потом я приду за тобою, брат, и Мировое Древо вздрогнет всеми ветвями, и ты вспомнишь ту минуту, когда всего этого еще могло не случиться. Когда ты позволил бы умереть только мне.

Кровь потекла по горлу изнутри, я проглотил солено-горький глоток.

- Деднис, - сказала Аленка. - Что это было?

Вдалеке зашумело море, собираясь в шторм, облака у горизонта закрутились штопором, вытянулись в устремленный в небо клинок. Подул ветер, заскрипели деревья на берегу.

- Ты открывал рот, а звука не было...

Я показал Врану на свое горло, потом на детей.

- Денис Иванович опять горло сорвал, - сказал он им спокойно. - У него так бывает, вы не знали разве? Мы когда с ним познакомились лет тридцать надад - я-то еще пацаном был, а он уже...

Я посадил Танёнку на плечо, морщась от запаха и скользящей теплой тяжести в подгузнике - и мы побрели к набережной, к большому светлому дому, который я только в прошлом году достроил для своей семьи - из своего труда, силы и времени, инструментов и материалов этого мира.

- Денис Иванович, ну я сбегаю, а? - Вран вошел в образ настолько, что я даже клюв его перестал видеть. Суетится пьющий приятель-сантехник, маленькие глазки блестят, длинный нос шмыгает. - Чекушку взять? Или бутылку? Или... Вам для горла полезно будет! Да и для настрою...

Я только рукой махнул - лети, вестник Звездного Сада, Ворон, живущий в вершине Мирового Древа. Лети за водкой. Только паленую не бери.

#

- Мама! Ура! Все, кончилась командировка?

- Тихо, тихо, не вылезайте из-под одеял! И не визжите, Танёнку разбудите!

- А ты нам привезла чего-нибудь?

- Подарочного!

- Может и привезла, только сейчас не скажу. А может и не привезла. Завтра узнаем.

- Мы на крабов охотились! Кто больше наловит.

- И я победил!

- Случайно! Я ведро уронила! А Деднис встретился со старым товарищем каким-то сегодня, в гости его позвал.

- Они на кухне распивают крепкие алкогольные напитки. И разговаривают. "Бойцы вспоминают минувшие дни, и битвы, где вместе рубились они!"

- Ох, не нравится мне, когда вы его "Деднис" зовете. "Дэд" это "мертвый" по-английски.

- Ну мы же по-русски зовем! "Дед Денис" же. Живой.

- Это ты, Витя, его так звать начал, когда говорить только начинал. И Алёнка подхватила. Но теперь-то вы оба большие уже и хорошо говорите... И много! Звали бы его обычно, "дедушкой" например.

- "Дедушка" - это старик! А он не старый еще совсем. Почти.

- А сколько ему?

- Много! Ты даже до такой цифры не сможешь досчитать, потому что дурак мелкий!

- Алёна! Перестань! Как вы с дедом-то неделю эту прожили? Нормально?

- Хорошо! Ты, мама, как хочешь, но Деднис готовит лучше, чем ты. Особенно блины!

- Хм. Ну ладно. А ничего он... странного не говорил опять?

- А что?

- Ничего. Переживаю за него. Когда организм стареет, мозг порою не справляется и начинаются всякие... явления. Иллюзии, искажения реальности. А Денис Иванович уже и пятнадцать лет назад, когда мы с вашим папой познакомились, странности проявлял. И бабушка ваша ему потакала...

- Расскажи про странности!

- Нет, расскажи как вы с папой познакомились!

- Ну я же уже сто раз вам... И я устала и мне бы в душ с дороги-то. Самолетом воняю...

- А ты по-быстрому расскажи!

- Но не пропускай ничего!

- И по-сказочному!

- Ну ладно. Редиски вы. Ну, в общем в некотором царстве, в некотором государстве жил-был прекрасный принц, который любил читать, был добр к животным и работал в научно-исследовательском институте...

#

Они всегда знали или догадывались, что мы к ним приходили, и мы всегда приходили к ним.

Те, что из Слова, те, что из Света, те, что наоборот.

"His dark materials" - прозревал один. "Полное благодати и истины" - надеялся другой. "Очарованные частицы" - поэтизировали физики. Кварки, барионы, адроны. Свойство бесконечности - ее можно делить бесконечно в поисках изначальной частицы и никогда так и не закричать триумфально: "Я нашел!". Свойство квантовой запутанности - время стягивает пространство в тугой клубок без начала и конца, и Древо на самом деле по-прежнему Яблоко, и Йаари-ра находится за миллионы световых лет от Земли, и в то же время можно шагнуть из одного мира в другой просто натяженим воли.

Наше время, время таких как я, не равно времени воды и углерода, не равно времени воды и кремния, не равно времени воды и магния. На чем бы ни была основана их жизнь, они всегда меряют себя тем, что от них остается после смерти, когда они сгорают - горсткой вещества, золы, сухого остатка. Они не меряют себя тем, что при этом уходит - вода, вода, она не исчезает, она снова поднимается в атмосферу их планет. Уходящей воды не видно - и они не отождествляют себя с нею, хотя ею являются в куда бОльшей степени, чем всем остальным. А вода вечна, и именно ею поливается мировое Древо, от нее растет и цветет вечный Сад, Звездный Сад.

Я наблюдал за людьми пару их столетий, просто удерживая свое внимание тут и там, испытывая интерес к существам, которые были одновременно из Слова, Света и Тьмы - и тут я говорю не о биохимии, а о той самой "воде жизни". Они существовали и мыслили, подвешенные между этими тремя полюсами, иногда немного смещаясь туда или сюда, но всегда во всех трех мирах.

Прежде чем продолжить странствие, я решил углубить опыт, проследить за кем-то одним от начала до конца - и выбрал его случайно, просто остановив внимание в произвольной точке пространства, где было темно - ночь - и двое людей, обнимаясь, перекатывались по большой кровати.

- Ох, колени как кисель, - сказала женщина, когда они, наконец, оторвались друг от друга и упали порознь, тяжело дыша. - Ну ты и дал сегодня жару, Иван Дмитриевич! Поди и вправду скучал за мною...

Мужчина довольно усмехнулся в мокрые от пота усы и ничего не сказал - только поднял и прижал на мгновение к губам ее белую, бессильную руку.

- Сердцем чую, понесла я сегодня, - сказала она ему прежде, чем заснуть.

- Хорошо бы мальчика, - отозвался он тихо. - А потом и девку можно. А потом уж - кого бог даст.

Ребенок сгущался из воды и железа, из всех элементов мира, а еще - из света, который виделся ему красным и приглушенным, и тяжелого, темного биения женской крови. Рожая, женщина чуть было не истекла ею, но, съезжая вниз, в холодное спокойствие, успела таки уцепиться за край - вытащила себя обратно, к мужу и этому, новому, нареченному в честь знаменитого гусара Дениса Давыдова, которому свежеиспеченный отец был большим поклонником.

Мальчик пил молоко, спал у материнской груди в любви и золотистом тепле, и рос, врастал в мир.

Гули-гули-гулечки,

Садились у люлечки,

Стали гули ворковать,

Стал Дениса засыпать...

Мальчик слушал эти нежные речитативы и смеялся, выдувая пузыри, и бил в толстые ладошки, и тоже становился из Слова. Оно взяло его сильнее, чем многих - лет с шести Денис Кудашев и сам писал стихи.

Серый котик бежал далеко

У коровы он крал молоко

Родители его из милости, а также потому что женщина первыми родами сильно повредила здоровье, взяли на воспитание двоюродных племянниц, осиротевших, когда Денису было восемь лет. Старшая, Лариса, была на год его старше и характерами они сразу не сошлись. К неудовольствию родителей, частенько дом содрогался от погонь и возмущенных криков, склоки и ссоры случались с обидной регулярностью. Денис подкладывал кузине в варенье дождевых червей и посвящал ей вирши.

Нас всех уродливей Лариса, -

Сказали Мышь, Овца и Крыса!

В четырнадцать лет Денис уехал учиться в губернский кадетский корпус, а через два года, летом, приехав домой на каникулы, вдруг осознал, что безмерно и глубоко влюблен в Ларису, и, очевидно, случилось это чувство уже давно, только повернулось сначала неузнаваемой стороной.

Он называл ее "Лара" - это взрослое имя больше ей подходило. Ночами они крались по дому, вылезали из окон - спальня девочек была на втором этаже и ей приходилось перепрыгивать с карниза на ветку дерева, а потом спускаться по стволу. Они целовались в мокром от росы саду - Денис дотрагивался до ее груди под тонкой ночной сорочкой и в теле его натягивались и звенели горячие, готовые тут же оборваться, струны.

Молодые люди обещали любить друг друга вечно и непременно пожениться, как только Денис закончит военное училище и получит распределение в полк.

Люди воевали все время, что я за ними наблюдал, это было их общим свойством - рано или поздно у одной группы возникало и назревало непреодолимое желание отнять что-либо у другой группы, и вскоре они называли тех "врагами" и начинали действовать. Сами группы и их интересы становились все сложнее и изощреннее, а также в последние пару сотен лет люди тренировались все более эффективно убивать друг друга в больших количествах и на расстоянии, без того, чтобы видеть, кого и как именно.

Запомнит турок на века

Силищу русского штыка!

Так написал Денис Кудашев в своем походном дневнике вечером 15 сентября 1855 года, выпив нагретого с сушеной гвоздикой вина и густо намазав почти голую кожу над губой патентованным стредством "усатин "Перу", дорого купленным в Москве перед отправкой в армию генерала Муравьева. Генерал, по слухам, вот-вот должен был дать приказ о штурме крепости Карс.

И уже через день, сотню раз перепроверив седло и оружие и улыбаясь друг другу приклеенными бравурными улыбками, ехали они сквозь воняющий порохом утренний туман между колючих кустов и каких-то турецких саксаулов. Никто не верил в свой конец, не верил и Денис - мальчишкам не так уж страшно умирать, ведь в душе все они бессмертны. Что-то большое бухнуло и тут же взорвалось поблизости, горячий воздух ударил его наотмашь, как лопатой. Кобыла, верная, отцом подаренная Фульвия, начала заваливаться на бок, хрипя кровавой пеной - а у Дениса самый страшный страх был, что придется ему когда-нибудь свою лошадь пристреливать, чтобы не мучилась. Добрый он был мальчик, никакому живому существу от него обиды не было. Страх за лошадь и был его последней мыслью прежде чем его головой о землю приложило. А когда он очнулся, Фульвия уже околела, и клоки дыма тенями мелькали в выгнутом черном зеркале остановившихся лошадиных глаз. Денис заплакал от горя и облегчения и, потерянный, как маленький ребенок в тумане, полуоглохший, куда-то побрел через поле битвы. Страшно ему было не очень, все казалось ненастоящим каким-то, будто с ребятами в войнушку за стогами сена затеялись, хотя порою где-то что-то бухало так громко и кто-то визжал так тонко, что даже сквозь его глухоту пробивало.

И тут на него выбежал немолодой турок с такой растительностью под носом, будто бы он много лет успешно пользовался "усатином "Перу". В одной руке у Усатина была сабля, в другой - пистолет. Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, не понимая, что теперь им делать - и тут на лице турка выразилась внезапная решительность, смешанная с отвращением, рот его открылся, будто он что-то крикнул, и он размахнулся и изо всех сил ударил Дениса саблей. Тот машинально поднял руку, чтобы защититься, и сабля застряла в кости. Боли он не испытал - только силу удара и резкое возмущение тела от нарушенной целости. Усатин моргнул непонимающе - дернул саблю из Дениса, а сам поднял левой рукой пистолет и выстрелил ему в лицо. Пуля прошла сквозь глаз, Денис упал и уже ничего больше не видел, только последним усилием угасающего своего разума из распоротого тремя осколками пули внутри его головы мозга успел поднять вокруг себя деревья сада в Тополёвке, и побежать от смерти туда, в глубину темной аллеи, где у старой яблони ждала его Лара.

Как ни странно, на умирающего набрели свои почти сразу, минут через пять - командир отрядил двоих солдат, Дениса подняли и унесли на перевязочный пункт, а оттуда - в шатер полевого госпиталя, где хирург тут же произвел ампутацию руки чуть ниже локтя. Доктор он был опытный и славился своей быстротой, на все про все ушло у него пятьдесят восемь секунд. Фельдшер прижег и забинтовал культю, замотал раненому голову и следующим обозом отправил Дениса в госпиталь 3-й линии, рассудив, что быстро он в себя не придет.

А он все глубже убегал в свой сад. Вот что-то белеет в конце аллеи, это она, она, чудная девочка, будущая его жена.

Из страсти пожара

Зовет меня Лара

В глазах ее чары

И песни гитары...

Он еще долго жил, почти целую неделю. Мое наблюдение "от начала до конца" кончалось. Сердце Дениса Кудашева, очень сильное молодое сердце, наконец сдалось и остановилось в тот стылый, странный час перед рассветом, когда смерть особенно часто приходит за теми, кто ею помечен. Ночная сиделка грустно перекрестилась - такой красивый был мальчик, кожа свежая, волосы - чистое золото. Накрыла усопшего простыней и продолжила свой скорбный обход.

И тогда, не отдавая себе отчета в намерении, я потянулся к этому еще теплому, но уже пустому телу - и вошел в него, полностью, всем собою. И захрипел от шока - от тяжести мира, от плотности тела, от запахов, от боли. В ту первую, минуту я еще мог передумать и отлететь из тела вслед за самим Денисом, никто не заметил бы, я был бы для них лишь светом, волной, колебанием пространства на пределе их органов чувств. И я продолжил бы свое странствие по пустынным закоулкам Звездного сада.

Но я медлил, не решаясь отказаться от опыта, от этого тела, знакомого мне каждой черточкой, от этой жизни - во плоти, в быстром земном времени, среди Слова, Света и Тьмы. И, решившись наконец, я начал прорастать в тело Дениса Кудашева, пусть память о его свете летит через мир вечно.

Сердце снова забилось и я сделал свой первый вдох.

#

Утренний фельдшер удивился, что помеченный мертвым мальчишка снова дышит, но сердце билось ровно, смерть отступила, да и слава тебе, господи - разбираться некогда, новый обоз с ранеными на подходе. Никто не опознал Дениса, родителям в Тополевку отправили похоронное извещение, и отец его, как я узнал после, через неделю после того скончался от сердечного приступа.

А я лежал пластом под серым, жиденьким казенным одеялом и был очень занят – я заново сращивал мозг из рубленого киселя, в который его размолола пуля усатого турка.

Через пару месяцев кто-то из раненых сослуживцев, направленных в госпиталь, узнал Дениса - что было очень кстати, меня как раз собирались отправлять в тыл, без имени и званий, неизвестным молодым изуродованным телом – доживать уж сколько бог пошлет бедняге.

- Ну раз у него семья и поместье где-то под Москвой, в Москву и отправим, - сказал, сердито шмыгнув носом, секретарь медицинской канцелярии. - Заберет может его семья-то, если не звери. Хотя...

Они приехали уже через две недели, а значит – как только получили письмо, сразу, не медля. Матушка вбежала в палату первой, и восстанавливающимися своими чувствами я почувствовал ее запах, такой родной для этого тела – и замычал.

- Узнал! – закричала матушка, падая на колени рядом с койкой. Мне открыли глаз. Матушкино лицо было красным, опухшим от слез. У стены стояла Лара, белее мела, и младшая сестра ее, Дуня – изрядно вытянувшийся за год подросток с угрюмым отвращением на лице.

Меня в тот же день перевезли в Тополевку и выписали из Москвы сиделку Таисию – ходить за мною. Лара ей много помогала, проявляла живой интерес к облегчению страданий - не только моих, но и вообще. Все расспрашивала Таисию – как повязки менять, как температуру тела проверять. Лара быстро выучилась правильно перетирать еду, кормить меня с ложечки, массировать горло, чтобы я проглотил. Несколько раз, когда Таисия уезжала в город по семейным делам, приходилось ей делать и грязное, тяжелое - мыть меня, отирать нечистоты, переворачивать, переодевать.

- Не то, чтобы я не видела этого раньше, господин Кудашев, - сказала она мне грустно, омывая теплой губкой мой член, растирая полотенцем кожу живота и курчавые волосы внизу его. - Но никогда не ожидала увидеть вот так...

Она не плакала, ни разу не заплакала, не пожаловалась. Она много разговаривала со мною - рассказывала новости, читала книги, вспоминала забавные истории из детства, планы и мечты, которые строили они с Денисом. Говорила и о том, чего ему никогда раньше не говорила - тайное о себе, о своих секретных страхах, боли потери родителей, девичьих тяготах, общие мысли и взгляды на жизнь, о которых речь раньше у них никогда не заходила.

Дуня не одобряла сестру с категоричностью четырнадцатилетнего подростка.

- К нам же Митя Черкасов полгода ездил, после смерти Ивана Дмитриевича так и каждый день! Он же к тебе ездил, дура, только посвататься все не решался, а теперь и подавно не решится. Ну зачем тебе этот однорукий, одноглазый калека, который под себя ходит и говорить разучился? Его же там и нет уже, Дениса-то, одна оболочка осталась!

Дуня была во многом права.

Ко мне в комнату она не заходила, говорила "Фу, воняет!" Но один раз зашла надолго, постояла, корча рожи мне в лицо.

- Лежишь? - спросила Дуня, когда ей надоело. - Жрешь и срешь, а деньги уже из нашего приданого берутся. Знаешь, когда мы думали, что ты помер, то даже легче было...

И вдруг разрыдалась - резко, некрасиво, до соплей, вытирая лицо рукавом. Наклонилась и мокро поцеловала меня в лоб, и тут же убежала.

Мать заглядывала ко мне в комнату дважды в день - с утра и перед отходом ко сну, улыбалась широко и натужно, сидела по нескольку минут. Разговаривала, как с маленьким Дениской - гулила, пела песенки, поднимала мою бессильную правую руку и вслух считала пальчики.

- А как пальчики называются, Дениса? Давай вспомним, вот этот - указательный...

Через месяц, починив первичную моторную зону мозга, я смог ей улыбнуться. Она радовалась этой улыбке, как той, самой первой, когда с младенцем наперевес она в слезах бежала на кухню, чтобы показать кухарке, как он улыбнулся, потому что мужа дома не было, а душа трещала от счастья и умиления.

Еще через пару недель я стал садиться в кровати, а постоянная, раздирающая головная боль, которой это тело мучило меня с самой первой секунды, прошла - как будто в голове настала тишина, и в тишине этой стало возможно говорить и думать. Лара учила меня ходить - мне заказали специальную рамку-ходунки. Приезжал сосед, Митя Черкасов, мы с ним когда-то дружили и бегали рыбачить. Он мрачно смотрел, как сияющая Лара ведет меня через лужок к веранде, допил свой чай и поднялся.

- Вам бы написать в Военную Канцелярию, пенсию Денисову стребовать, - сказал он, прежде чем уехать.

- Хороший человек, прагматичный, - сказала матушка ему вслед, взглянув на Лару с некоторым сожалением.

Через месяц я смог ходить сам, через два - сесть на лошадь. Ощущения ожившего тела, радость натяжения мышц, чувство плотности, материальности, отдачи мира наполняли меня безмерным счастьем.

- Эге-гей, - кричал я, как когда-то кричал Денис, направляя лошадь с холма - в реку, в мелководье, в радугу брызг и запах прогретой летним солцем воды.

Лара ждала меня в саду у старой яблони - белое платье, сумрак, запах летних деревьев - в точности, как в предсмертном видении мальчика Дениса, бедного влюбленного безусого поэта.

- Мне нужно тебе сказать, важное, - начал я, и ее лицо вспыхнуло, и я понял, чего она сейчас ждет и испытал неожиданную боль от того, что придется ей причинить.

- Я - не тот, кого ты знала, - сказал я. - Не тот, кого полюбила, не тот...

Я понял, что чем больше сейчас приведу деталей, известных только им двоим, тем сильнее будет ее неверие.

- Я - не человек, - сказал я мягко. - Я - космическая сущность, обитающая на ином плане, у нас иная природа. Я испытал... интерес к Денису Кудашеву и следил за его жизнью, из любопытства, я полагаю, если переводить в человеческие термины. Когда он умер - а он умер, Лара, думая о тебе... Тело осталось и я вошел в это тело. Благодарю тебя за уход за ним, пока я чинил его изнутри. Жизнь в плоти - неповторимый опыт, немудрено, что некоторые из нас иногда выбирают воплотиться и его испытать...

Лара смотрела на меня спокойно и грустно - а я ожидал возмущения, неверия, слез.

- И кто же ты, если не человек?

- Ну... самым близким понятием по-вашему будет ангел. Хотя и оно неточно.

Мы долго молчали.

- Любишь ли ты меня, ангел? - спросила она наконец.

- Нет, - ответил я, слово упало в ночь, тяжелее мертвой звезды.

- Я не могу, - попытался я объяснить. - Во мне нет Слова, в нас только Свет. Только те, кто из Света и Слова, могут любить, проповедовать любовь, учить ей, как этот, которого вы потом расп...

- Хватит, - сказала Лара. И ушла.

Ночью я проснулся, и Ларино лицо нависало над моим, белое в лунном свете. Она была голая, горячая, шелковая.

- Ну и пусть ты рехнулся и думаешь, что в тебя ангел вселился. Зато ты живой, Денис, живой, здесь, выздоровел. Говоришь - изменился, не любишь, ну и пусть! Иди сюда, болван дурной!

И она потянула меня в себя, к себе, и я не смог и не хотел бороться с этой жаркой, темной гравитацией. И тело стало светом, стало огнем, стало пустотой - наблюдая снаружи, я не понимал, что оно вот так. Что они тоже - свет.

Утром я собирался уезжать - пообещал матушке писать каждую неделю, поцеловал ей руки, строго велел не болеть. Дуню одной рукой поднял, покружил в воздухе, она все визжала "отпусти, дурак здоровый!", но смеялась и радовалась. Я обежал весь дом и сад, чтобы проститься с Ларой, но ее нигде не было и никто не знал, куда она подевалась. Я взял бумагу и перо.

"Если я буду тебе нужен, позови меня трижды, глядя на свет," - написал я. Потом счел нужным уточнить. "Не на свечу или лампу, а на настоящий свет - солнечный или звездный."

Не зная, как подписаться, я просто свернул бумагу, вошел в Ларину строгую, но красивую комнату и оставил записку на подушке. От ее запаха на постели тело бросило в горячую дрожь - мне захотелось не уезжать, остаться здесь, с нею, постараться полюбить ее. Но не ради этого я сошел вниз, в плотный мир, в это тело - а чтобы из человеческого восприятия найти то, что недоступно было мне в космическом.

#

Я искал Слово пять лет.

Словом не было "странствие" - я скитался по стране и миру, не забывая еженедельно писать матушке. Так как я говорил на любом земном языке, меня нанимали толмачом англичане в Китае, я плавал в Японию с русским консулом, пил водку с алеутами и даже поднимался по узкой скальной лестнице к воротам тибетского монастыря.

- Чего ты ищешь, звездный странник? - спросил меня молодой и очень красивый монашек, не торопясь открыть мне ворота. - Много лет мы не видели таких, как ты.

- Я ищу... смысл, - сказал я. - Слово.

- Все наши слова - для людей, - сказал монашек, улыбаясь приветливо. - Я могу тебя впустить, но ты не найдешь здесь своего. Ты уже оставил его позади.

- В Йаари-ра нет Слов, - сказал я надменно. - Только воля, и желание, и власть над светом. И Звездным садом.

Повернулся и пошел вниз - пять тысяч ступеней с горы.

Словом не было "богатство" - я подобрал в Сибири несколько самородков, мне не нужно было их искать, я чувствовал блеск золота издалека. Взвесив и оценив его в Красноярске и уплатив государеву пошлину, я через банк отправил половину денег в Тополёвку, а остальную стал тратить. Физика человеческого тела накладывала серьезные ограничения на количество удовольствий, которые я мог получить, к тому же большинство их дурно влияли на здоровье этого тела, которое давалось мне слишком большим усилием, чтобы выбрасывать на ветер. К тому же я чувствовал, что тело это – все, что осталось от Дениса, и плохой было бы благодарностью небрежение им.

Но Словом не было и "здоровье" - глаз было восстановить сложнее, чем руку, но через три года я снял повязку и взглянул на мир объемный, яркий, еще более бесконечный. Я мог голодать неделями и становился лишь суше и крепче, я пробегал по десять верст, и тело мое пело на морозном воздухе. Но в его песнях не было Слова, и постепенно я начал чувствовать легкую скуку и пресыщение, такие же, как изгнавшие меня из Йаари-ра.

А потом меня позвала Лара - я был в Персии, пил крепкий кофе на мозаичной террассе и слушал, как муэдзин напевным и пронзительным азаном сзывает правоверных на молитву.

"Приходи, - донеслось до меня в мерцании вечернего солца. - Поспеши."

Я отодвинул столик так резко, что опрокинул кофейник, и помчался вниз по лестнице.

В Тополевке Лару положили в той же комнате, где когда-то почти год выздоравливал я. Так она попросила.

- Бывают дни - так слаба Ларочка, что и не встает, - говорила мне матушка по пути с нового железнодорожного вокзала, дотянули, наконец, полотно и до нашей губернии. Матушка сама приехала за мною на бричке - она раздалась, пополнела, но крепкая была, красивая, я ощутил радость, увидев ее. - А бывает что и вскочит с утра, веселее прежнего - напевает, смеется, по саду гуляем с нею. Как раньше все, только кашляет в платок и румянец такой характерный, чахоточный во всю щеку. Я тогда притворяюсь, что как раньше все, что ничего не изменилось. Что и девочки мои просто в саду гуляют, и ты вот-вот домой вернешься, и Иван Дмитриевич сейчас из-за угла выйдет, в усы усмехнется да меня по имени позовет...

- А сегодня какой у Лары день? - спросил я, помолчав, и поправил пустой рукав сюртука, накинутого вопреки погоде, чтобы скрыть восстановившуюся руку.

- Плохой, - сказала матушка с тяжелым вздохом. - Теперь для нее каждый плохой может быть последним, так лекарь сказал.

И хлестнула кобылу, будто та была в чем-то виновата.

- Дуняша к вечеру обещалась приехать, посидеть с Ларочкой. Я тебе писала ли, Дениса про нее? Выдали же мы ее в прошлом году за Митю Черкасова. Хорошо живут, очень он ее любит. И недалеко, приезжает девочка моя чуть ли не каждый день.

Лара мне обрадовалась, даже сил у нее прибавилось, встать попыталась.

- Звала? - спросил я. Она засмеялась.

- Скажешь, от солнышка услышал? Я матушку еще месяц назад просила в письме тебя попросить приехать. Побыть со мною напоследок...

И тут же закашлялась, хлюпая кровью. Я сел с нею рядом на кровать, гладил ее по спине - машинально, как котенка. И вдруг понял, что впервые за неисчислимые промежутки времени - любого времени - чувствую себя целым. Потому что со мною - она. Я понял, какое Слово я искал и замер, ошеломленный, смиренный. Лара прокашлялась, откинулась на подушки, обессиленная.

- Я полежу, - сказала она. - но ты не уходи...

Я лег рядом с нею поверх одеяла, она положила голову на мое плечо и тихо, шепотом начала мне рассказывать, как жила эти годы - как выучилась в Крестовоздвиженской обители, как поехала сестрой милосердия в Крым, потом в госпиталь под Полтавой.

- Я всегда вспоминала, как я за тобой ходила, Денис. В каждом раненом и больном тебя видела. И ни страха мне не было, ни брезгливости, ни в чем. Будто бы за плечом моим стоял... - она запнулась, хмыкнула, но договорила, - ангел.

Из глубины дома послышались быстрые шаги, в комнату влетела Дуня, воздух посвежел, зашелестел шелком, запах свежей травой и цветочными духами.

- Ларочка! - воскликнула она. - Денисочка! Ну какой же ты стал крепкий да красивый! Даже с одним глазом – ну чистый романтический пират Артурио, гроза морей, покоритель караибских девичьих сердец! Ты себе крюк вместо руки не приладил? А что это у тебя с волосами? Неужто лысинка наметилась?

Лара повеселела, села и даже напилась чаю с вареньем.

- Помнишь, как ты мне один раз червяков в блюдце насовал? - спрашивала она, блестя глазами. - Я же тогда одного так и съела!

- Ну и как он на вкус? - спрашивала Дуня в веселом ужасе.

- Скользкий и хрусткий!

Дуня уехала и Лара уснула. Я долго ходил по саду, среди теней чужого детства, и уже не понимал, чужим ли оно было? Наблюдал ли я за ним или переживал его по-настоящему? Остался ли Денис в этом теле, или здесь теперь был только я? И что мне следовало теперь делать с найденным Словом?

Я пришел к ней в комнату, как когда-то она пришла ко мне. Лара не спала, смотрела через открытое окно на звезды и луну, такую яркую сегодня, что предметы отбрасывали тени.

- Денис? - позвала она вопросительно, но не удивилась.

Я снял с глаза повязку, положил на стол. Сбросил сюртук, сел опять с нею рядом, взял ее руку обеими своими. Ее глаза расширились, вздох замер в горле.

- Господи Иисусе, - сказала она медленно. - Ты не сумасшедший. Ты - ангел во плоти. А Денис умер.

Я думал - она заплачет, отвернется, но она не отняла руки.

- Что ж, - сказала она. - Я тоже вот-вот умру. Подумаешь. Не оставляй меня, ангел.

- Не умирай, - попросил я. - Останься со мною, здесь. Ты когда-то меня спросила, люблю ли я тебя. А я так долго шел к этому Слову, слишком долго. Без него все остальное не имеет значения. Все движется только им, это - главный смысл, единственный. В нем - Свет и Тьма, им, словно соком, налито Изначальное Яблоко. "Любовь, что движет солнце и светила", помнишь? А Денис... умер, но и не умер тоже. Мне все сильнее кажется, что он – это я. Или наоборот. Вот послушай...

Без тебя мои года

Потемнеют навсегда

Лара - спутница, жена

Днем и ночью мне нужна!

- Как давно я не слышала этих ужасных стихов, - сказала Лара, улыбнувшись сквозь слезы. - Просто кровь из ушей, как всегда, впрочем.

- Я люблю тебя, Лара, - сказал я. Потом повторил небесным голосом, от которого заболело горло, а огонек свечи на столе взметнулся, как факел, до потолка. - Будь со мною. Будь моим Словом, смыслом, женой, подругой. Я не знал, зачем я сюда пришел, в этот мир, во все миры, а теперь вдруг знаю. Пожалуйста...

- Хорошо, - сказала она наконец, когда свечка уже догорела. - Хорошо, Ден... День? Пусть будет День. Я попробую. Но у нас очень мало времени, я тяжело больна и умру независимо от своих намерений. Но ты ляг со мною, полежи, ладно? Мне очень холодно все время. Залезай под одеяло, ну сними ты брюки свои, ты бы еще в сапогах со шпорами в постель полез...

Она уснула, а я напряженно думал - как ее спасти? Не было у меня никакой власти над чужими телами, не мог я и сам перейти в тело Лары, чтобы вычистить из ее легких и печени туберкулы - тогда я стал бы Ларой, а она бы ушла по звездному мосту в Вечный сад. У меня было только это тело, Денис Кудашев, в которого я пророс и, кажется, им и стал. Плоть и кровь с отголосками звездной пыли.

Когда Лара проснулась, я задумчиво крутил в руках свой острый нож из черкесской стали.

- Играешь в Лермонтова, День? - поинтересовалась она ехидно. - Люблю тебя, булатный мой кинжал / товарищ светлый и холодный? Печальный демон, дух изгнанья - это про тебя?

- Да, - сказал я, - про меня.

Я взял миску для кровопускания, поднял над нею левую руку и открыл вену на запястье.

- Пей, - сказал я, поднося руку к ее губам. Она смотрела с ужасом. - Червяка ела? Теперь пей кровь! Три больших глотка и не мошенничай.

С тех пор я давал ей своей крови полтора десятка раз, Ворон.

Дважды туберкулез возвращался. Дважды Лара рожала мне мертвых детей - и едва не умирала вслед за ними. Очень сильно ее ранило подо Львовом в пятнадцатом году, в сентябре, ровно шестьдесят лет спустя с той самой первой и последней битвы Дениса. Мы тогда оба приписаны были к военному госпиталю в Галиции, я раненых штопал, Лара - выхаживала. Ядро ударило в палатку, я жену потом двадцать верст на руках нес, останавливался, вену резал, заставлял пить - и дальше нес. Сразу после революции уговорил ее в Париж уехать, потом в Америку. Но в конце тридцатых – вернулись мы, Лара сказала: "Я должна быть со своим народом. И с тобой. С вами обоми."

Сложное тут было время, ну да мы с нею сразу с тайгу ушли, перезимовали там со староверами, а потом взяли золота и сделали себе новые документы и новую жизнь. Счастливы были сильно, полюбила меня Лара, я знал - настоящего меня полюбила вместе с Денисом своим, а может и еще сильнее.

И опять была большая война, самая страшная из их войн. А у нас Володька родился. Живой! Крепкий! Горластый!

Лара сказала: "хватит с меня кровищи и смертей" и мы в тылу остались - принимать роды, заботиться о недужных, растить сына.

Старела она медленно, но старела, да и я начал - никакая звездная пыль не остановит полностью наступления времени на плоть. Но у нас еще было его много, этого времени - и для радости, и для горя, для всего, что описывалось нашим Словом. Это очень важно, когда для любви достаточно времени - как бы оно ни шло в каждом конкретном мире.

- Ты теперь из крови и плоти, из Света и Слова, - сказала мне Лара перед смертью. - Ты стал больше, чем был, мой День. Теперь никто у тебя этого уже не отнимет. И, знаешь... спасибо тебе. Хотя ты и болван иногда. Есть и был. Одни червяки чего стоили!

Когда ее сердце перестало биться, я почувствовал ледяной холод, холод одиночества, который раньше полагал естественным и даже желанным состоянием, гомеостазом. Первым порывом моим было тут же вырваться из своего тела ослепительной вспышкой, выжигая все на своем пути, испепелить его, чтобы пепел моей плоти смешался с пеплом Лары, если даже нашим душам не суждено быть вместе в силу разной природы – я не знал точно, но очень того боялся.

Но тут зазвонил телефон - я знал, это Володя звонит из Питера, потому что он тоже ощутил холодное дуновение потери. Я взял трубку.

- Пап, - сказал наш сын. - Что, всё?

Я молча сидел и кивал в трубку. Там, далеко, на другом конце провода, заплакал младенец - Витька проснулся, что-то сонно забормотала Наташа.

- Покорми ребенка, Володя, - сказал я. - Пусть твоя любимая поспит.

- Хорошо, папа.

Я сжег тело Лары в местном крематории - потому что не мог дотянуться ни до какой звезды. Пока не мог. Мне надо было построить дом и забирать внуков на лето из петербургской сырости, чтобы они прогревались и напитывались солнечным светом, черешней и абрикосами, морем и прочими витаминами.

Я отвез прах жены в Лондон и его спрессовали в алмаз - белый-белый, острогранный, мерцающий, как звезда сквозь земную атмосферу. Я вставил его под кожу, вот здесь, на виске.

В ночь, когда Володя разбился, возвращаясь по трассе из Финляндии, из-под камня пошла кровь - это меня и разбудило. Я прижал алмаз пальцами, а кровь все текла и текла, слабо мерцая в темноте. Остановилась только к утру, когда я уже стоял в аэропорту на регистрацию на первый утренний рейс в Санкт-Петербург.

Наташа даже не плакала, слишком была растеряна - стояла на похоронах, беременная, опухшая, потерянная, как девочка в тумане. Я перевез их сюда, к морю. Море успокаивает людей, волны шумят, как сердце, вода солона, как кровь. Наташа много бродила по кромке прибоя, не замечая даже, что галька под ногами острая. Или же наоборот, радуясь тому. Через месяц Танёнка родилась - я сам роды дома принял, пальчики пересчитал, матери на грудь положил...

И вот, когда все уже начало становиться спокойным, ты принес мне весть из Йаари-ра, Ворон. И мне страшно. Я боюсь не успеть. Боюсь потерять свою ветвь и наше Слово.

#

Вран поднял пустую бутылку, посмотрел на свет. Потом так же проверил первую и вторую. Перья на его затылке встопорщились, мне захотелось потянуться и пригладить их рукою. Я рассказал Вестнику так много, что испытывал сейчас к нему самую настоящую пьяную нежность, будто бы мы были старыми друзьями-забулдыгами, не раз пили вместе на берегу моря южной ночью, на брудершафт ссали в воду с пирса, а потом, хохоча, убегали от ментовской машины, с мигалками медленно догоняющей нас среди цветущей сирени и акаций.

- Тут, вообще-то, есть варианты, Денис Иванович, - начал Вран уважительно. Птичий глаз его моргнул.

Я обернулся - в дверях стояла Наташа. Она сложила руки на груди и скептически оглядывала остатки пиршества богов - бутылки из-под водки и минеральной воды, пустые пачки колбасных нарезок и - священная традиция приморских городков - связку голов сушеной таранки, с хребтами и чешуей, аккуратной горкой сложенными на отдельной газетке.

- Хорошо расслабились? - спросила Наташа, улыбаясь и кивая Врану, словно рада была принять в доме незнакомого испитого мужичка.

Хорошая она девочка, жаль, что у них с Володей так мало было времени вместе, поздно он ее встретил, уже за пятьдесят, хотя в нем текла моя кровь, и впереди у них, если бы не та фура, еще столько же было бы.

- А что, Наташенька, - спросил я неожиданно для себя самого. - Если бы я тебе вдруг сказал, что я не человек, а древнее звездное существо, пришедшее на эту планету сто шестьдесят лет назад? Ты бы сразу психиатрическую неотложку вызывала?

- Не сразу, - ответила Наташа и пошла ставить чайник. - Но морально продавливала бы резкое ограничение по спиртному. И, возможно, таблеточки - и не такие, какие ты сам себе назначишь.

- А если бы я сказал тебе, что над детьми нависла угроза, потому что мой вселенско-космический брат, который недавно пришел к власти после смерти отца, отправит на Землю эфемерных энергетических убийц, чтобы извести мой род?

Наташа обернулась с ножом в одной руке и чайником в другой. Перевела глаза с меня на Врана, обратно, выдохнула обиженно и облегченно.

- Ты, Денис Иванович, значит, звездный принц? Гамлет в изгнании? «The time is out of joint»? Но может не надо про детей так шутить?

- Эта смертная женщина высказала интересную мысль, - задумчиво сказал Ворон, уставившись всеми тремя глазами в стенку за моим плечом, где прилеплена была гордо распечатенная Аленкой на цветном принтере ферма с коровами из "Майнкрафта". – Я мог бы изменить правила. The time could be out of joint. Я выгнул бы его вот так, - он проиллюстрировал свою мысль, подняв и выгнув подковой рыбий хребет, так что хвост и шея сошлись в одной точке.

- Зачем? - спросил я устало. - Зачем бы ты сделал это, Ворон? Ты не вмешиваешься в наши дела с тех пор, как... Да в общем никогда еще ты не вмешивался.

Вран поднялся из-за стола во весь рост - высокий, долговязый, чуть нескладный, в волосах запуталась чешуя от тарани.

- Потому что именно ты должен стать Садовником Звездного Сада, странник. Ты, а не Эрелим. У тебя теперь есть Слово. Ты сам - Слово. Ты преодолел свою природу и стал больше, чем был. Я открою тебе тайное окно в Йаари-ра. Мы прибудем еще до того, как твой брат пошлет охотников. Дети останутся в безопасности, а вы будете биться в вершине Древа. И ты победишь, потому что он будет биться всего лишь за власть, а ты - за тех, кого любишь. А потом, - сказал он, отрыгнув рыбой и луком, - я сожру побежденного. И им будешь не ты, - уточнил он.

- Господи, - сказала Наташа растерянно. Вода в раковине давно переливалась за край чайника. - Вы же совсем безумные оба. Сколько же вы выпили? Вы меня разыгрываете, да? С ума вроде бы вместе не сходят, только поодиночке. Денис Иванович, скажи же, успокой меня, ты же врач?

- Деднис, - сказал из коридора незаметно подошедший Витька. Он сонно моргал - в пижаме своей полосатой, с фиолетовым кенгуру, с которым всегда спал - его когда-то Володя привез из Австралии. - Деднис, а почему у твоего друга вдруг стала воронья башка?

- Решай, - сказал Ворон небесным голосом. - Прямо сейчас.

- Я не успею подготовиться к битве, - сказал я.

- Ты уже готов.

- Хорошо, - сказал я. - Дай мне еще два мгновения, вестник.

Наклонился к Витьке.

- Я ухожу, - сказал я внуку. - Из этого тела - в звездное, из этого мира - в другой, далекий, из которого уже не вернусь к вам.

- Почему? - спросил Витя, совершенно не удивляясь факту моего перехода между мирами, но обидевшись, что не вернусь. - А ты бы туда - и сюда обратно?

- Так нельзя. Там другое время. Если бы я и вернулся - сюда - вас тут уже не будет.

- А где же мы будем? - обиделся Витька. Я видел недоумение на его курносом лице - даже предположить не могут семилетки, что возможен мир, где их не будет, где они уже много сотен лет как распадутся на ржавчину и углерод, а их вода прольется дождем, вознесется в тучах, промчится в реках, волнами ударит в далекие берега. Как не могут и представить мир до-себя, где миллиарды лет происходило все то же самое. Мир имеет смысл только при нас. Только пока мы дышим и любим.

- Не грусти, - сказал я своему маленькому внуку, веточке на моей древней ветви. - Я уйду, но не исчезну. Бабушка Лара ушла, твой папа ушел - из этого мира. Но где-то, когда-то - они есть, звучит их музыка и летит их свет сквозь вселенную вечно.

- Вечно - это очень долго, - согласился Витя. Я обнял его и повернулся к его матери.

- Все документы - в сейфе наверху, - сказал я. - Там есть и деньги, но не так уж много, впрочем, вам надолго хватит. Полиции скажи, что мол, водки мужики выпили паленой. А девочкам по-настоящему объясни, уж как сама поняла.

- Денис Иванович... - сказала Наташа. Глаза у нее были огромные, неверящие. - Ну, Деднис...

- Прощай, доченька, - сказал я. - Хорошо живи и любить не бойся, никогда. А сейчас глаза прикройте оба, а то обожжёт.

И кивнул Ворону - пойдем. Еще успел человеческими глазами увидеть край собственной вспышки и гаснущими нервами почувствовать, как тело плашмя осело на дощатый, моими же руками сколоченный пол. Услышать горестный вскрик Наташи.

И я развернулся, всем собою, не стянутым больше оковами плоти, растянулся во все небо – холодное белое небо над Звёздным Садом. Вдохнул ветер Йаари-ра – пахнущий медом пустынных пчел, пылью старых камней, синим порохом, безбрежной высотой.

Я летел к Вершине Древа – на битву за тех, кого любил, и рядом со мною парил черный ворон, ослепительно сиял мой Свет, и во мне билось мое Слово.

А все остальное, как говорится, "rust and stardust".

ГОЛУБАЯ ГЛУБИНА

1. дед Егор

Когда я впервые увидел деда Егора, мне было шесть лет.

Мы ехали на семейную встречу – через лес по частной дороге, через озеро по мосту, в огромные кованые ворота.

- Как же я ненавижу это место, - сказала мама и потянула с шеи шарф, будто он ее душил. Ее духи пахли тревожно. Я пролез рукой между боком машины и сиденьем, и вцепился в мамино пальто. Мама накрыла мою руку своей. На меня она не смотрела, щурилась вперед, где из зелени ухоженного сада выступали колонны дома.

- Кто его любит, - процедил папа, паркуя машину среди десятков других. Наша не была большой и блестящей, выглядела менее дорогой, чем машины родственников – даже в шесть лет я это понимал.

Мы отстали от папы, потому что я уронил свой том Чуковского в усыпанную осенними листьями траву и мама его вытирала шелковым шарфом с птицами. Она присела и ее глаза стали вровень с моими.

– И вот что, Кирюша, - сказала она. – Говори поменьше. А лучше вообще помалкивай. Книжку открой и сиди читай, хорошо?

- Мам, а разве эти люди – не наша семья?

Мама кивнула.

- И твоя и папина? – я знал, что обычно это два разных набора родственников и встречаются с ними в разных местах. Но у нас была одна, потому что у мамы и папы был один прадед. Такое бывало, вот например у Пушкина родители были троюродные, а его я очень уважал – за Лукоморье и царя Салтана, которые знал наизусть.

- Маш, ну вы чего застряли? – позвал от высокого мраморного крыльца папа. – Раньше сядем – раньше выйдем.

- Ахаха, - ответила мама, поднимаясь и отряхивая пальто. – Немного тюремного юмора скрасит любую ситуацию.

- Это просто семейная встреча сегодня, - тихо сказал папа, прежде чем нажать золоченую кнопку звонка. Над дверью на мраморе были выбиты высокие латинские буквы, я стал пытаться их узнать, но понял только последнее слово, «honore». Папа был бледен.

– Всего лишь обед, а не...

- Заткнись, Юр, - сказала мама сквозь зубы.

И тут же широко, легко улыбнулась в открывшуюся дверь.

- Леночка! Ты сегодня швейцаром? Швейцаркой? Шампанское прямо с порога? Ах, декаданс и роскошь!

Они смеялись, целовались и пожимали руки – вокруг было очень много людей, все всех знали, хотя многие очевидно давно не виделись. Мы вошли в огромный зал с куполом наверху, как в соборе. Везде был мрамор, блестящее темное дерево, какие-то сложные золоченые штуки.

- Ты, наверное, Кирилл, - сказала мне очкастая девочка на голову меня выше. – Меня Аней зовут. Мы с тобой какие-то пятиюродные... ну неважно. Пойдем в детскую? Мы там прятки затеяли. Меня за тобой прислали. Ты же здесь не был еще ни разу?

Я покачал головой и неуверенно взглянул на маму. Она стояла с узким бокалом в руке, очень красивая в синем платье.

- Можно мне пойти с этой девочкой? – спросил я без слов с другого конца комнаты. – Чего ты боишься, мама? Почему ты такая бледная?

Мама прикрыла глаза – иди. Кивнула. Улыбнулась мне – не волнуйся, все хорошо.

Я не очень поверил и шел осторожно, запоминая дорогу, чтобы можно было убежать. Аня спрашивала, в каком я классе, чем занимается мой папа, что за книжку я принес, какие у меня домашние животные.

- Мама говорила – вы затворники. Живете далеко, не по средствам, с семьей мало общаетесь.

- Почему не по средствам? – удивился я. У нас был большой дом, сад, много игрушек, машина, компьютер. Папа говорил - мы богатые и поэтому должны воспитывать ответственность. Я кивал, но не воспитывал – не знал, как.

- Не знаю, - вздохнула Аня. – Слишком бедно вроде. А наша семья – особенная, надо соответствовать. Ладно, проехали. Вот детская. Это Мишка, Ефим, Ива, в коляске Зойка спит, моя сестра мелкая, ей два года, а остальные прячутся.

И снисходительно усмехнулась, глядя на мое ошеломленное лицо.

Детская была высотой с трехэтажный дом. Потолок спускался вниз, где-то далеко, на другом краю огромной комнаты, переходя в стену. На полу были упругие маты, лестницы уходили вверх, откуда свисали разноцветные сетки и канаты, блестели горки. Улицей стояли яркие деревянные домики, еще несколько скворечниками висели на стенах – к ним поднимались веревочные лестницы. В желтом сидел мальчик лет девяти, сосал леденец и играл в электронный «тетрис».

- Это Гришка, - сказала Аня, проследив за моим взглядом. – Он то ли дебил, то ли аутист. Папа говорит – в семье не без... ну, понимаешь.

Хлопая крыльями, пролетел огромный попугай с ярко-синими перьями и желтым ободком вокруг глаз. Он сел на ветку дерева, которое росло прямо из стены и склонил голову набок, внимательно меня рассматривая.

- Его звать Ара, - сказала Аня, посмеиваясь над моей оторопью. – А внизу Бассейн, но сегодня нас туда не пустят. Туда можно скатиться по водной горке прямо из Детской и сразу глубоко, метров десять. Ты плаваешь хорошо? Папа говорит – в нашей семье все как рыбы, это в крови...

- А чье это все? – спросил я, наблюдая, как по горке с визгом проносится девочка в полосатых носках. - Мы-то гости, а чья Детская?

- Наша, - сказала Аня. – И твоя тоже. Для всей семьи. Дед Егор специально все сделал, чтобы весело было. Он детей любит...

Я поверить не мог, что мама с папой меня до сих пор не привозили в это восхитительное место. Я уже обожал деда Егора и хотел приезжать к нему в гости хоть каждый день, особенно в бассейн.

- Ну давай, чего стоишь? – Аня подбодрила меня тычком в спину. – Спорим, обгоню?

Я быстро осмелел. Я карабкался, скатывался, прятался, наперегонки бегал с другими смеющимися, взмыленными детьми – когда прятки закончились и всех нашли, их оказалось почти два десятка. Мой ровесник Мишка показал мне, как залезть на платформу под самым потолком и там поделился со мной шоколадкой. Мы сидели, болтали ногами. В окне, далеко внизу, виднелась полная машин парковка и край пруда, где на воде качались два лебедя. Под нами кузены постарше строили крепость из матов.

И вдруг все остановились, затихли. В дверях детской стоял крепкий мужчина в сером костюме. Мне сверху была видна его густая темная шевелюра, плечи и ярко-красный галстук.

Поднялся гвалт, дети бросились к человеку, обнимали его, цеплялись за руки.

- Дед Егор! – крикнула Аня.

- Дедушка! – гомонили все.

- Давай спускаться, - сказал Мишка, заталкивая в рот остатки шоколадки, – поздороваться надо.

- Может, не надо?

Я бы отсиделся.

- Надо, - сказал Мишка, подтянул поближе канат и ловко по нему съехал.

- Здравствуй, дед Егор! – уже говорил он, а я все сидел, как заколдованный. И тут дед Егор поднял голову и посмотрел прямо на меня, будто все это время знал, что я наверху.

- Ну, что же ты, Кирюша? – спросил он негромко, но голос, казалось, заполнил всю огромную комнату. – Спускайся, знакомиться будем. С остальными-то мы хорошо знакомы, да?

- Да! Хорошо! С детства! – звучали голоса, пока я неловко слезал вниз. В паре метров от пола нога сорвалась и я повис на руках, понимая, что не удержусь и сейчас грохнусь. Двинувшись вперед с необыкновенной скоростью, дед Егор поймал меня, на секунду прижал к жесткой холодной груди и поставил на пол. От него пахло одеколоном, а под ним – солью и морем. Глаза у деда Егора были голубые и мне вдруг стало страшно от его взгляда. Будто под тоненькой поверхностью, как под ледком на луже, плескалась стылая вода – темная, глубокая.

- Поймал, - сказал дед Егор. На вид он был лишь чуть старше папы. – Вот ты, значит, какой, Кирилл Ермолаев! Ну, что мне скажешь?

В коридоре я увидел толпу взрослых – многие улыбались, а впереди стояла моя мама исмотрела на меня умоляюще.

- Спасибо, - сказал я. – Спасибо... дедушка.

- Говорят, ты много читаешь и стихи наизусть учишь, - сказал дед Егор. – Молодец, значит, память хорошая. Ну-ка прочитай мне что-нибудь.

- Я не знаю, что, - пробормотал я.

- Ну, посмотри на меня и первое, что в голову придет, прочитай.

Мама из коридора показывала мне какие-то знаки – складывала руки домиком, округляла пальцы. Я посмотрел в светлые безжалостные глаза человека передо мною.

«А акула-каракула правым глазом подмигнула, - услышал я свой голос. – И хохочет, и хохочет, будто кто ее щекочет...»

Взрослые в коридоре замерли, переглядываясь, моя мама уронила руки, оперлась на стенку.

- Вот как, - сказал дед Егор. Подмигнул мне правым глазом и расхохотался. Все облегченно подхватили его смех.

2. мама

- Мам, а что ты мне подсказывала? – спросил я в машине, когда мы возвращались домой сквозь густеющие сумерки. Папа облегченно насвистывал, будто испытание осталось позади, а мама так и не повеселела. Сказала, что ее тошнит, и села со мною на заднее сиденье.

- Показывала «из-за леса, из-за гор ехал дедушка Егор». Мог бы потешку прочитать.

- А он что рассказал? – поинтересовался папа.

- Про акулу-каракулу, - сказала мама.

Машина вильнула, папа вцепился в руль и на секунду обернулся на нас, будто проверял, не делись ли мы куда-нибудь.

- И что?

- И ничего, - ответила мама ровно. – Видишь же – домой едем. Если будешь за дорогой следить и ногу с газа снимешь, может и доедем.

Папа отвернулся. Я видел в зеркале его испуганные глаза. Я понял, что сделал что-то плохое, и заплакал. Старался не подавать вида, но тут же стал давиться соплями и всхлипами, отстегнул ремень, бросился к маме.

- Я не понимаю! – рыдал я.

Мама гладила меня по голове и молчала.

Книжку я забыл в Детской.

Через полгода у меня родилась сестра. Папа сказал, что я могу предложить, как мы ее назовем. Я выбрал Ассоль, Сехмет или Нику – богиню победы, последнее имя мне казалось самым скучным, но папа оживился.

- Ника – отличное имя! Машенька, тебе нравится?

Мама лежала, вытянувшись на кровати, и безразлично смотрела в окно. Рыжее солнце горело в московском небе, ложилось яркими мазками на мамино бледное лицо, на пластиковую прозрачную колыбель, в которой спала моя сестра - крохотная сморщенная инопланетянка.

- Я хочу спать, - сказала мама.

- Может покормишь Нику? Кирюшу ты сразу к груди взяла, помнишь?

- Не помню, - сказала мама и отвернулась к стене. – Ничего не помню. Ничего не хочу. Спать хочу.

Папа вздохнул, склонился над нею и поцеловал в светлую макушку.

- Мам, - позвал я. – Мамочка...

Она не обернулась, но нашла мою руку и крепко сжала ее своей.

Мы вышли в коридор – светлый, яркий, непохожий на больничный. Папа поговорил с медсестрой в больших очках и розовой форме, потом мы поехали в парк Горького, катались там на аттракционах, я бросал мячи в кольца и выиграл плюшевую обезьяну.

Папа вернулся в больницу, а я остался на ночь у семьи «троюродных Ермолаевых» и с радостью встретился с Аней и подросшей Зойкой. Они жили в огромной квартире на двадцатом этаже, там была оранжерея в одной из комнат и пахло джунглями.

- А... – протянула Аня, когда я ей рассказал, как странно изменилась за последние полгода моя мама, и как она не рада маленькой Нике. – Это потому, что в нашей семье так: если один ребенок, то не тронут, а если больше – то может пасть жребий.

- Кто тронет? Какой жребий?

Аня многозначительно пожала плечами и взамен рассказала мне, что выбирать не приходится, потому что контрацепция для людей с нашей наследственностью не работает. Я спросил, что такое контрацепция, и Аня объяснила, заодно рассказав, откуда вообще берутся дети (тайна, которой мне до этого дня не приходило в голову озадачиться) и нарисовав несколько пояснительных картинок. Я сидел, придавленный новыми знаниями.

- Секс! – сказала невесть как оказавшаяся рядом Зойка. Она всё за Аней повторяла. – Член! Пиз...

- Эй, эй, - испугалась Аня и принялась рвать рисунки. – Ты при маме с папой не вздумай... Кир, отвлеки ее чем-нибудь! Быстро!

Я разучил с Зойкой «Муху-Цокотуху» и за ужином она выкрикивала «клоп-клоп сапогами топ-топ». Тетя Лена и дядя Вова были очень довольны моим облагораживающим влиянием, спрашивали про наш дом, про новую сестричку, про маму. Вздыхали. Переглядывались и говорили горничной подложить мне мороженого.

- Поправится мама твоя, - сказал дядя Вова. – У многих так бывает. Сам понимаешь, Кирилл, мы - семья особенная. Большая у нас сила и власть, но и цену приходится платить.

Я ничего не понял, кроме «мама поправится».

Мама не поправилась.

Она все время молчала, почти не подходила к Нике, а когда та плакала – давала ей бутылку и тут же снова клала в кроватку. Меня она иногда обнимала и я чувствовал, как она мелко дрожит, будто не может согреться.

Мы с папой купали Нику, ходили с нею гулять, возили в поликлиннику на прививки. Через неделю приехала бабушка Наташа – папина мама.

– Маша всегда слабовата была, - говорила она папе за ужином, к которому мама не вышла – так и осталась лежать в спальне и смотреть в стенку.

- Хорошая она девочка, знаю, как ты ее любишь, Юра. Но не в ту семью она родилась, в нашей такие долго не задерживаются

- А куда они деваются? – спросил я испуганно.

- На кудыкину гору, - ответила бабушка, подумав дольше, чем требовалось для такого незамысловатого ответа.

Папа встал, вышел на кухню и вернулся с бутылкой водки. Бабушка поджала губы, но ничего не сказала. За вечер папа выпил всю бутылку, поднялся в спальню и бушевал, кричал на маму, так что я сжимался в своей кровати и изо всех сил обнимал зайца Михаила – мама его мне когда-то сшила из своего старого свитера. Потом протопали папины шаги, хлопнула дверь, стало тихо.

Из школы меня забирала бабушка, приходила с коляской, ждала, махала мне рукой – высокая, очень красивая, совсем еще не старая. Папа взял отпуск и много пил. Маме выписали таблетки, но они не помогали - тенью она бродила по дому, иногда приходила ночью ко мне, залезала под одеяло. На мои вопросы отвечать не хотела, но рассказывала мне стихи, сказки.

- «На полярных морях и на южных...» - или, - «Мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима...»

- Давным-давно из изначальной тьмы вышли сущности, - тихо говорила мама. – Они принадлежали разным стихиям – воде, воздуху, огню... Некоторые выбрали воплотиться. А плоть смертна. Но способна любить и создавать новую плоть, с новой, свежей кровью... И вот стали ангелы и демоны входить к дочерям человеческим и они стали рождать им, чтобы те могли не умирать, не возвращаться во тьму, в небытие за порогом...

Я засыпал, и в моих снах перекатывались огромные волны, качая кораблики с отважными капитанами, которые обнимали беременных красавиц, похожих на маму, а под водой, сужая круги, ждал темный ужас, от которого не было спасения в их отваге.

Однажды утром мама встала тихо-тихо, так осторожно, что я проснулся. Мы с Михаилом вылезли из кровати и тихонько покрались за нею.

Бабушка стояла в коридоре с Никой на руках, кормила ее из бутылочки. Она улыбнулась, но вгляделась в мамино лицо и губы ее задрожали.

- Машенька, - сказала она растерянно. – Ну как же так, девочка?

Мама пожала плечами.

- Посмотри на свою дочь, Маша. На руки возьми. Смотри, какая она теплая, сонная – запах почувствуй. Позволь себе любить. Что ж, что ее могут у тебя забрать? Разве это отменяет ценность ее жизни и твоей любви? Раньше все так жили, всегда - до антибиотиков и прививок. И нищие, и короли знали, что не все дети выживут. Что же теперь, не любить?

Мама покачала головой, спрятала руки за спину.

- Ну как знаешь, - сказала бабушка и ушла в комнату, не оглядываясь. Мама накинула легкое пальто на ночную рубашку, сняла с крючка ключи от машины и, позабыв закрыть дверь, вышла во двор. Там она долго смотрела на деревья, птиц в розовом рассветном небе, на розы, которые сама сажала и очень любила. На одном из кустов распускался большой темно-алый цветок. Мама наклонилась, понюхала его, пошла к машине. Я выбрался из-за вешалки, выбежал во двор, спрятался за кустом, не решаясь ей показаться. Вроде бы ничего страшного не происходило, но по сердцу ползали ледяные муравьи, трогали его липкими лапками. Мама посмотрела на дом и увидела незакрытую дверь. Она вернулась и затворила ее.

Я быстро залез в машину и спрятался на заднем сиденье под мягким розовым пледом. Он пах детским шампунем и кислым молоком. Мама громко включила радио и мы куда-то поехали, все быстрее и быстрее. Она казалась спокойной и сосредоточенной, смотрела только на дорогу. Я собирался с нее глаз не сводить, но заснул.

Когда я проснулся, машина не двигалась, а мама стояла на дороге, у ограды высокого моста. Пальто осталось в машине, она была в одной ночной рубашке и босиком. Мама привстала на цыпочки, наклонилась. Ее длинные волосы упали с плеч, полетели вниз, к светлому зеркалу реки. Я собирался выпрыгнуть из машины и побежать к ней – но она покачала головой и пошла обратно. Мы опять поехали быстро, я боялся показаться.

На этот раз мы ехали недолго. Машина остановилась. Мама вышла, хлопнув дверью. Я сел, тяжело дыша, уставился в окно.

- Мама! – кричал я. – Мама!

Но она не слышала меня, не оборачивалась, шла, переступая босыми ногами, через пустую парковку у особняка деда Егора. Он ждал ее у крыльца – высокий, мощный, красивый, в белой рубашке и черных брюках.

Мама подошла, замахнулась, будто собиралась его ударить, но тут же устало уронила руку, повесила голову. Дед Егор что-то ей сказал, протянул руки, она подошла и спрятала лицо на его груди. Он гладил ее по голове, что-то спрашивал, она кивала. Потом он отодвинул ее, заглянул в лицо. Она помотала головой – «нет». Дед Егор вздохнул, обнял ее за плечи и повел в дом. Двери закрылись.

Я выбрался из машины и побежал к дому. Стучал в двери, но мне никто не открыл. Я обежал дом, пытаясь заглядывать в окна, но все они были слишком высоко. Вокруг было так зелено, красиво и мирно, что я не понимал, почему испытываю ужас и отчаяние. Я хотел залезть обратно в машину, но не смог открыть дверь. Я поднялся на крыльцо, сел на прохладный мрамор и смотрел, как по деревьям бегают белки, как утки на озере препираются с лебедями. И тут вдруг будто черная волна прошла по моей крови, ударила в голову горячим торжеством, страшным непонятным счастьем, я задохнулся, захрипел и потерял сознание.

Когда я очнулся, надо мною стоял дед Егор, смотрел на меня сверху вниз, как бог Зевс на букашку. Его волосы и одежда были мокрыми, а по белой рубашке плыли розовые пятна. Глаза казались черными, неподвижными, нечеловеческими. Я тоже смотрел на него и молчал. Мне хотелось заплакать и спросить «где моя мама?», или «дедушка, можно водички попить?» Но эти жалкие, детские голоса заглушил другой голос – взрослый, сильный, разбуженный во мне тем, что я только что испытал.

Дед Егор невесело усмехнулся. Он собирался было мне что-то сказать, но тут во двор влетела синяя бабушкина машина, разбрасывая гравий из-под колес, она резко затормозила у самого крыльца, одним колесом вильнув по нижней ступеньке и завизжав тормозами. Из водительской двери выпал папа – поднялся на ноги, посмотрел на нас, закричал с таким отчаянием, что я весь сжался. Лицо у папы было красное, а губы – белые.

- Где Машенька моя? – крикнул он. – Кирилл, а ты..? Как же?... Ах ты...! – и он пошел на деда Егора, сжимая кулаки, во взгляде его была ненависть, я сжался и снова стал маленьким и испуганным.

Дед Егор поднял руку, папа резко остановился и упал на колени, замычав.

- Не надо! – крикнула бабушка, она выбралась из машины и стояла у крыльца, держа у груди младенца. – Дед Егор! Лотан седа но валаарис!

По ее лицу текли слезы. Ника проснулась и заревела, отчаянно и громко. Папа стонал, скреб скрюченными пальцами мрамор ступеней.

Дед Егор отвел от него глаза.

- Поднимайся, Кирилл, - сказал он мне и протянул руку. Рука была холодная и мокрая. – Иди в детскую, там жди. Юрий, и ты вставай. Хватит. Наташа, успокой Нику и завари-ка нам всем чаю...

Я брел по огромному пустому дому, как призрак. Наверное, мне следовало надеяться увидеть маму, звать ее, искать в длинных коридорах. Но я отчего-то знал, что ее здесь больше нет. Что ее вообще больше нет.

В детской я нашел свою потерянную книжку. Попугай Ара слетел и сел на крышу домика рядом. Я обнимал зайца Михаила, читал книжку, старался ни о чем не думать.

Домой нас отвезла бабушка.

Она резала овощи, чтобы сварить мой любимый суп с фрикадельками. Я сидел напротив – пустой, холодный, растерянный. Бабушка подняла глаза от доски и остро посмотрела на меня. Ее глаза были полны слез от лука.

- Можешь задать один вопрос, Кирюша, - сказала она. – Один. Больше мне не выдержать.

- Дед Егор - человек? – спросил я наконец. Про маму не мог спрашивать, вот не мог теперь и всё.

- Во многие знания многия печали.

- У меня и так много.

- Тогда нет, Кирюша. Ответ мой – «нет».

И стала дальше резать лук, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

3. папа

Бабушка прожила с нами до конца лета. Папа перестал ходить на работу и каждый день пил, иногда прямо с утра. Бабушка сильно с ним ругалась, потом перестала.

- Твое дело, Юрочка, - сказала она. - А только если в могилу тебе хочется, ты сделай как Маша. Хоть польза от тебя для семьи будет. Честь.

Папа поднял мутные глаза и рассказал ей, на чем вертел всю семью и ее честь.

- И я тебя не просил меня рожать, - сказал он зло. - Вообще ненавижу тебя за это.

- Ну Юра, тебе же уже не двенадцать лет, - всплеснула руками бабушка. - Ты же взрослый, сыночек мой, ты же отец...

На следующий день папа уехал. Бабушка сказала – вернется, когда починится. В сентябре ей нужно было возвращаться в Питер, Нику она забирала с собой, а меня не могла. Поэтому я отправился к родственникам – эти жили в просторном коттедже в Подмосковье и держали ездовых лошадей. Комнат в доме было много, но меня подселили к Грише, которого я когда-то видел в Детской.

Гриша оказался не аутистом, а просто очень странным. Он подолгу рассматривал предметы и людей, склоняя голову к плечу, улыбался, игнорируя приказы перестать пялиться. Он был на два года меня старше, много читал, а писать не умел и не хотел учиться. Говорил Гриша плохо, будто все слова у него во рту пережевывались, выплевывались искореженными – но я его почему-то хорошо понимал. Еще у него все время подтекала слюна, он забывал ее вытирать.

Я скучал по маме и всегда спал со своим зайцем Михаилом.

- Похоже, будто у него запор, - прокомментировал Гриша мордочку зайца, напряженную в вышитом усилии.

Я собирался броситься на него с кулаками, но неожиданно расхохотался, Гриша подхватил, и мы катались по полу, смеясь до слез. Он не ходил в школу, был «на домашнем обучении», хотя никто его ничему не обучал - пока я был в школе, он сидел с книжками, а потом мы с ним играли, гуляли, перед сном подолгу болтали.

Были и другие дети – Димка, Ива, еще какие-то мелкие, все или намного старше нас, или сильно младше. Тетя Аня была молодой мачехой, пригревшей сироток от первого брака.

- Я вот такой получился, - говорил Гриша и показывал на свой странно искривленный череп. – Так-то у нас в семье уроды не рождаются. Но мама бы меня, наверное, и таким любила... Если бы я ее не убил, когда родился.

Я сглатывал и переводил разговор на другое.

- Дед Егор? Конечно, не человек! Он - древний демон глубины. От него у всей семьи сила, власть, здоровье и деньги. Девиз наш видел? «Честь семьи меня превыше». А не станет деда - исчезнет защита. Сейчас мы все – неприкасаемые. Поколение за поколением, тысячи лет дед Егор семью крышует, - и Гриша смеялся неприятным блеющим смехом.

- Ну и чо?

Ситуация виделась мне сносной.

- Есть закавыка! – сказал Гриша и наклонился поближе, прямо к моему лицу. От него пахло кислым. – За это семья его кормит, чтобы он не старел и не умер. Не догадываешься, чем? Детьми!

Я отодвинулся от Гриши и с усилием засмеялся, понимая, что это он в отместку за вчерашний мой длинный и кровавый рассказ про Черную Руку.

- Только детей ест? – спросил я иронически, вспоминая дорогой костюм деда Егора, и вдруг, с оторопью - его ледяные глаза и розовые пятна на мокрой белой рубашке.

- Взрослых тоже может. Но такой уж в семье уговор сложился тысячи лет назад. Тогда детей не так жалко было, наверное. Раз в два-три года тянут жребий. Из имен тех, кому между шестью и шестнадцатью.

- Ну если все такие богатые и могущественные, - придумал я аргумент, - зачем своими детьми-то кормят? Жалко же, наверное. Чужими бы кормили...

- Потому что в нас его кровь, - страшным шепотом сказал Гриша, почему-то совсем не комкая слова и не заикаясь. – Кровь демона, которая, возвращаясь к нему, дает ему силу. Чужая не подойдет. Поэтому в нашей семье все и женятся на троюродных-пятиюродных. Так положено, чтобы кровь не разбавлялась. Иначе демону будет некого есть и он умрет. Семья такого позволить не может. Детям, конечно, этого всего не говорят... Потом, когда взрослеют, деляют посвящение...

Поднялся ветер, мчался мимо наших окон, жалобно скрипел деревьями в саду, беспокоил лошадей в конюшне. А в комнате было душно и темно, и голос, говоривший со мною, казалось, вовсе не был Гришей.

- Говорят, что когда деду Егору приносят жертву, он сбрасывает человеческую плоть и становится огромной акулой. И семья – ну, ближний круг – стоят вокруг бассейна, и говорят ритуальные слова. А ребенку делают укол какой-то, чтобы страшно не было... И вот его бросают в бассейн, он уходит под воду, но не тонет – у нас в семье никто не тонет... И акула делает несколько кругов, а потом пожирает свою жертву, и вода в бассейне становится розовой, а наша черная кровь кипит от счастья. И тот, кого жрут, тоже радуется и ему не больно... Я надеюсь, что это правда. Потому что я – следующий. Они это уже давно решили. Потому что я – урод и пользы никакой семье не принесу. Поэтому меня так, без жребия...

В комнату упала полоса света, дверь открылась, за нею стояла тетя Аня.

- Гришка! Опять сказки рассказываешь? Кирюша, не слушай его! Ну-ка спать!

Когда дверь закрылась, мы долго молчали в темноте.

Гришка был моим лучшим другом почти два года. Когда папа вернулся, закодированный, и забрал меня домой, я скучал по нему. Бабушка приезжала с подросшей Никой – та превратилась из большого розового пупса в нахального кудрявого карапуза, папу побаивалась, на меня щурилась недоверчиво.

- У нее хорошая няня, - сказала бабушка. – Говорит на трех языках. И садик развивающий, монтессори. Если у вас, Юра и Кирюша, все наладится, может следующим летом Ника к вам вернется. А пока пусть со мной живет.

Папа кричал на нее, спорил, но бабушка вздергивала подбородок и смотрела на него сверху вниз, он вскоре смирился. Катал Нику на плечах, она смеялась. Я ей читал вслух, у нее оказался хороший вкус – Чуковский понравился.

Папа и бабушка стояли в дверях и смотрели на нас, почему-то с грустью.

- Знаешь, мам, я решил больше за них не бояться, - сказал папа тихо, но я услышал. - Если бог так со мной поступит – если он еще кого-нибудь у меня заберет, я его, суку, убью.

Вечером, укладываясь спать, я представлял как вместо земли – пушистая облачная вата. Посреди белизны стоят высокие кованые ворота – как у особняка деда Егора. У ворот господь Бог и святой Петр, стоят, ждут, болтают. Петр крутит на пальце связку ключей, Бог семечки грызет. И тут подходит папа – безоружный, в одних трусах. Ну и как он собирается убивать всезнающего и всемогущего?

Я поделился с папой своими сомнениями, когда он пришел меня поцеловать на ночь. От папы пахло лекарством, но смотрел он остро, цепко.

- Всегда можно найти способ, если воля сильна, - сказал он без улыбки. Потом подумал и добавил, - Если другого выхода нет, оружие можно сделать из себя, Кирюша. Самому им стать.

- Папа... – спросил я. – А мы еще увидимся с мамой?

- Обязательно, сынок. Не в этом мире, но она ждет нас – когда-нибудь, в солнечном свете, в запахе весны, в голубой глубине...

4. Гриша

Жизнь налаживалась. Я ходил в школу во вторую смену, папа успевал меня забирать после работы в Москве. Его взяли в семейную фирму на крупную должность, но работал он без радости, а «для самодисциплины». Никаких слуг и помощников по дому он нанимать не хотел, готовить тоже – мы покупали готовую еду или заказывали из ресторанов. Сад совсем зарос, мамины розы одичали, расползлись, цвели буйным алым цветом до самого октября.

Так шли годы, смеркалось.

- Придется ехать, - сказал папа и положил в магазинную тележку бутылку виски. – Я пытался спорить, но ультиматум. Свистать всех наверх. Бабушка не сможет приехать, Нику мы не увидим...

Я погрозил папе пальцем и поставил бутылку обратно на полку.

- Но-но! – сказал я строго. – Я зато Гришку снова увижу! И Аню, и...

Я подбивал сальдо кузенов, а папа шел рядом мрачнее тучи.

Я думал – я уже вырос из Детской, она покажется уменьшившейся, скучной. Но она по-прежнему потрясала и я, смеясь, гонялся за Гришкой среди пряно пахнущих деревьев, а над нами хлопал крыльями Ара и десяток каких-то мелких птичек, ярких, как россыпь леденцов. У стены стоял стол с едой и лимонадом. Через пару часов, когда все набегались, чьи-то мамы принесли коробку с купальниками, плавками и надувными игрушками, а дядя Вова торжественно открыл дверцу в стене и включил воду на широкой желтой горке, уходящей вниз, в темноту.

- Ну, кто первый-смелый? – спросил он. – Дед Егор велел вас, головастики, запустить в бассейн – самого его срочно вызвали в высокое место. Дальняя дорога - казенный дом, но про вас он всегда помнит...

Аня, путаясь в лямках красного купальника и спотыкаясь, растолкала малышей и первой унеслась по водной горке. Секунд через двадцать снизу раздался торжествующий вопль и громкий всплеск. Я отошел к окну и успел увидеть, как дед Егор садится в черный кряжистый лимузин, за стеклом которого вдруг узнал острый, до печенок знакомый всей стране профиль. С отвисшей челюстью я повернулся к дяде Вове, а он понимающе усмехнулся.

- Давай, Кир, катись, - сказал он и приглашающе махнул в журчащую темноту. Я сел, оттолкнулся, понесся вниз так быстро, что сердце замирало, горка выплюнула меня из темноты под ярко-синий потолок огромного бассейна, закрутилась спиралью и вдруг исчезла из-под задницы в трех метрах от воды. С визгом, которого я вообще-то надеялся избежать, я ухнул в воду с высоты. Вынырнул, хохоча, чувствуя пузырящуюся радость. Бассейн был огромным и очень глубоким.

Крошечная кудрявая девочка лет полутора ныряла за кольцами, которые ей бросала ее смеющаяся мама – на ней было синее платье и она была так похожа на мою, что я чуть не завыл. Радость ушла, я вылез из воды.

В плетеном кресле у стены сидел папа – у него было расслабленное лицо и стакан коньяка в руке. Ополовиненная бутылка стояла у ног. Поймав мой укоризненный взгляд, папа поднял стакан, хитро мне улыбнулся и отпил, не морщась.

- Кир, догоняй меня! – крикнул из воды Гришка. Вокруг него в бассейне было пусто – другие дети отплывали подальше. Гришино перекошенное лицо лучилось счастьем, на губах выдувались пузыри. Я почувствовал к нему любовь и острую жалость, прыгнул в воду и погнал его к другому углу бассейна.

Это случилось, когда обед был уже позади, все ждали в Детской, дядя Вова, поглядывая на часы, сказал «ну что, наверное не вернется сегодня, пора разъезжаться», а самые мелкие товарищи, измотанные купанием и неистовым весельем, уже спали – кто на маме, кто на брошенной на пол подушке. В груди у меня вдруг заломило, сердце пропустило удар, налилось холодом, дышать стало трудно. И отпустило. Все вокруг так же охнули, малыши проснулись и заорали. Семьдесят человек смотрели друг на друга, побледнев и держась за грудь. В эту секунду я по-настоящему понял, что мы – одной крови и что мы – не такие, как все.

- Витя, Артур, вы со мною, - скомандовал дядя Вова, мгновенно протрезвев, утратив всякое благодушие. – Все по домам, кроме ближнего круга. Звоните нянькам-дворецким, пусть за детьми срочно приезжают. Все подготовьте. Не знаю, сколько у нас времени...

Тут же начались охи, вздохи, засветились экраны телефонов, зашуршали шаги, семья пришла в движение. Маленькие дети плакали, взрослые беспокойно переговаривались. Я огляделся – моего папы не было. Гриша сидел в углу, уронив руки, смотрел прямо перед собою. Потом поймал мой взгляд и несколько раз кивнул мне с очень странным видом. Вытер слюни, закрыл глаза, опять сел, как статуя искореженного акушерскими щипцами Будды.

Отца я нашел в одной из боковых комнат – лиловые портьеры, дубовая мебель, большая кровать, растянувшись на которой, папа давал такого храпака, что слышно было из коридора. Разбудить его я не смог. В коридоре затопали – я тихонько подошел к двери, не узнавая голосов.

- Стреляли, суки, засада в лесу... у шофера башка вдребезги, охрану подорвали... срочно... готовьте мальчишку...

Как только все стихло, я побежал в Детскую. Гришка улыбнулся мне.

- Мне страшно, но не сильно, Кир. Жалко, конечно... Ну да ладно. Куда деваться. Семейная честь кроет личный интерес. Раз-два, и все кончится. Я рад, что ты у меня был... Идут! Прячься!

Я спрятался в желтом домике с круглой хоббитской дверью. В Детскую зашли люди, неузнаваемые в черных плоских масках из тусклого металла – все, кроме Гришиной мачехи тети Ани. Бледная, с трясущимися губами, она держала в руке шприц.

- Гришенька...

- Не надо мне ничего, - сказал Гриша, комкая звуки. – Я не боюсь. Ну то есть боюсь, но не так, чтобы себя потерять.

Тетя Аня не знала, что делать, так и стояла со шприцом в руке. Все молчали, пауза затягивалась.

- Пора, - сказал дядя Вова, заходя в Детскую. – Все готово.

- Моритури тэ салютант, - сказал Гриша, поднимаясь. Его коленки дрогнули, но он поймал равновесие, не упал. – Фамилиа эст хоноре… Да ну вашу латынь в жопу!

Тетя Аня всхлипнула и перекрестила его, забыв про шприц в руке.

- Ну, - поморщился дядя Вова. - Пойдем, Гриша. Очень ты смелый мальчик оказался, молодец.

Я выбрался из домика и потихоньку двинулся за ними. Спустился по широкой мраморной лестнице. Просочился в одну из дверей бассейна – десять человек в черных масках стояли у края, полукольцом. Тети Ани теперь было не узнать, она надела маску и стала как все. Я прокрался вдоль стены и спрятался за большой кадкой с тропическим растением моку-моку, сок которого можно использовать при порезах – как рассказывал мне несколько часов назад Гриша. Сам он стоял у самой кромки, смотрел на воду. Слюни стекали на грудь, он не вытирал. Бассейн был подсвечен лампами из воды – синее сияние, стеклянная гладкость. Двое в масках завезли с бокового входа каталку – фигура на ней была прикрыта простынью, по которой плыли багровые пятна. Это был дед Егор – с дырой в щеке, с развороченной грудью. Он казался мертвым, но вдруг повернул голову и посмотрел прямо на Гришу. Медленно, страшно улыбнулся целой половиной лица. Гришка улыбнулся ему в ответ. И прыгнул. Отплыл на середину бассейна, шумно вдохнул и опустился вниз, застыл между дном и поверхностью.

- Хеели маи, а седа валаарис, - громко запели маски. По моей спине пошла дрожь, ноги перестали держать, я задыхался. – Мохаи валаар. Ола мау лора...

Дед Егор повернулся на каталке, перекатился на бок и упал в воду. Не могу в точности описать, что именно я увидел – начинал движение он еще человеком, а вошел в воду уже огромной черной акулой, словно увеличившись в десять раз за эти полсекунды, либо же словно кто-то перещелкнул заставку реальности, и в следующем кадре дед Егор перестал прятаться в человеческом теле.

Я вцепился в кадку так, что пальцы побелели. Акула двигалась быстро, сужая круги. Люди в масках упали на колени. Гришка выгнулся в воде, и тут же его малеькую фигурку разрезала пополам черная тень - верхняя часть нелепо дернулась, в воде вспыхнули кровавые облака. Акула развернулась и, дернув головой, стала рвать нижнюю половинку тела.

Я закричал и потерял сознание, разбив лицо о кадку с моку-моку.

Очнулся я в больнице.

- Ты мне напоминаешь одного мальчика, - сказал дед Егор без вступлений. Он сидел рядом с моей кроватью, целый и здоровый. От него пахло морем. - Очень я его любил, а он умер вдали от меня и давно от него уж и праха не осталось...

- То есть его вы не сожрали, - уточнил я, покрываясь холодным потом, но не в силах удержать языка.

Дед Егор посмотрел на меня, прищурившись.

- Смелость города берет, примененная к месту и вовремя, - сказал он. – А когда она становится наглостью, то ни к чему хорошему не приводит... Ты с кем, по-твоему, разговариваешь, мальчик, кровь от моей крови?

Он поднялся и заполнил собою, звенящей темнотой, всю палату, весь мир.

- Я смотрел, как солнце восходит над вратами Вавилона и проплывал по темным улицам Атлантиды. Я видел сотни тысяч таких, как ты, мальчик, мои семена взошли и продолжают отсеиваться. И тысячи вернули мне мою кровь – чтобы я жил, чтобы семья процветала...

- А вам их разве не жалко? – спросил я тихо.

Дед Егор опять собрался в свое человеческое тело, пожал плечами.

- Честь семьи важнее личного страдания, - сказал он. – Люди смертны. Пять лет, тридцать или восемьдесят – небольшая разница. Дух рождается в плоть, носит плоть, освобождается от плоти. А на мне – вечная ноша. Я забочусь о семье. Не о себе. О вас.

- А цена?

- У всего цена, мальчик. Цена за радости плоти – страдания и смерть. У нашей семьи больше радости, больше власти. Цена не так высока, как ты думаешь. Раньше она и ценой-то не считалась – отдать одного ребенка, чтобы жили и процветали остальные.

- Почему ребенка?

- Потому что во взрослых уже слишком много вложено, они уже – кость семьи. Кости выдергивать – ослаблять тело. А дети – кровь. От кровопускания еще никто не умирал. Раньше мне просто отдавали перворожденную девочку. Девочки... сильнее расходовались. Но для тебя, Кирилл Ермолаев, я отменяю жребий. Своею волей и потому что обещал твоей маме. Мы тебя отправим туда, где ты будешь получать образование и не болтать...

Он встал, коротко мне кивнув, показав, что аудиенция окончена.

- Дед Егор, - позвал я. – А вы один... такой?

Дед Егор остановился в дверях, будто размышляя, отвечать мне или нет. Потом повернулся.

- Нет, - сказал он наконец. – И я не самый сильный. И далеко не самый... голодный.

Подмигнул мне правым глазом, на секунду округлившимся в акулью черноту, усмехнулся и вышел из палаты.

Через неделю папа отвез меня в аэропорт. Он был небрит и опять горько пах лекарствами.

- Как же ты без меня? – снова и снова стпрашивал я. За папу я боялся. В глазах у него плескалась чернота – другая, чем у деда Егора, не засасывающая и поглощающая, а тусклая. Пустая.

- Нормально, Кирюш, - говорил папа, прикрывая пустоту тяжелыми веками. – Работа у меня. То-се. Не пропаду. Ты главное это... – он помолчал, кусая губы. – Береги руку, Сеня...

И сдал меня с рук на руки толстой сотруднице аэропорта. Она сопроводила меня в самолет и я улетел, вжимаясь в сиденье на взлете и искренне жалея, что не меня скормили дед Егору, сейчас бы уже отстрелялся и ни о чем не волновался.

Было бы уже не больно.

И, может быть, я бы снова увидел маму. Если там, в смерти, есть голубая глубина.

Два года я провел в Шотландии, в частной школе под Эдинбургом. У здания были башенки и мраморные лестницы, но я почему-то совсем не чувствовал себя Гарри Поттером. Я стал говорить по-английски почти свободно, но пришло указание из Москвы и меня перевели в другую школу, в Испании. Потом был колледж в Алжире, и солце на песке, и напевные крики муэдзинов. В Москву мне возвращаться не полагалось.

В конце года меня опять вызвали к директору, я ждал перевода в новый колледж, с новым языком – возможно суахили или венгерским – но мсье Жером вздохнул слишком скорбно, указывая мне на стул, чтобы я сел, чтобы не упал от того, что он имел мне сообщить.

Тело лежало в гробу, непохожее на папу, будто вовсе им не было. Заострившиеся черты, металлический отблеск на коже. Терминатор, закороченный водкой и героином.

Дед Егор подошел, похлопал папу по мертвой щеке.

- Эх, Юрочка, - сказал тихо. Повернулся и ушел.

У бабушки в Питере случился сердечный приступ и ни она, ни Ника приехать на похороны не смогли.

- ...пепел к пеплу, прах к праху, - читал над папиным телом дядя Анатолий, рукоположенный в Ватикане. А потом прибавил, - аку ийя хонору валаари кай.

- Валаари кай, - эхом пронеслось по толпе.

Все склонили головы. Я не стал.

- Оставайся на лето, - сказал дядя Вова, скупым жестом указывая мне, что где-то там, в недрах огромной квартиры, за джунглями оранжереи, есть гостевая спальня. – Поди соскучился. Столько лет… В сентябре в Америку поедешь учиться. На кого ты там собирался-то?

Я сказал, что хотел бы стать психологом. Дядя Вова хмыкнул и покачал головой – «нет».

- Зачем тогда спрашивали?

- Ты гонор-то притуши, да? Девиз наш помнишь? Семье не нужен психолог. Экономист вот нам нужен, или, если душа просит гуманитарного, то переводчик.

5. Ника

- И жениться придется, - сказала Аня, не отрывая глаз от девушки на танцполе. – Как двадцать свечек на торте задуешь - сразу давление включают. Мне уже год мозг полируют...

Танцовщица сняла джемпер, оставшись в тоненькой майке, почти ничего не скрывавшей. У меня во рту пересохло, Аня облизала губы, отвернулась, залпом допила коктейль.

- Кстати, если у тебя нет вариантов, женись на мне, - сказала она, поднимаясь. – Мне, видишь ли, фиолетово. Тебя я хоть слегка люблю.

- Как сорок тысяч братьев, - она шла к танцполу и я повысил голос, - любить не могут?

- Могут!

Через пять минут она уже танцевала с девушкой, что-то шептала ей на ухо. Они очень красиво выглядели вместе. Мы поехали к Ане домой все втроем и вечер закончился так, как утром еще девственный я и предположить не мог. Уже не мальчиком, но мужем меня выгнали из кровати на кухню «курить». Я не курил, но в холодильнике нашелся лимонад. Я выдул три стакана, прочитал почту и смски – бабушка срочно звала в Питер.

Под смех и вздохи из спальни я уже почти задремал в глубоком кресле – но девчонки тоже пришли на кухню, достали ликер, сигареты, Аня шлепнулась мне на колени – горячая кожа к коже – и сон как рукой сняло.

Ника стояла в толпе встречающих пассажиров «Сапсана» - на ней были джинсы и белая футболка, она улыбалась и махала мне самодельным флажком с надписью «КИР! (илл)».

Я узнал сестру глазами, сердцем, всем телом. Будто моя юная мама смотрела на меня из зеркала плоти, смеялась со мною, снова любила меня. Только волосы были темные, папины.

- Я не плакала, - сказала Ника и налила себе еще кофе. – Я хотела, но никак не могла. Я папу почти и не знала же, он приезжал пару раз в году. В прошлом месяце мы в Москву ездили. Бабушка была на семейной встрече, а мы с папой в кино ходили, парк, карусели, такое… Потом она вернулась и они друг на друга кричали в саду. Он ушел и больше я его не видела. А она со мной три дня не разговаривала почти, ходила бледная, будто не в себе. Я переживала так, думала – что я-то сделала? Ну и вот – ей скорая, мне звонок про папу…

Она вздохнула, поправила волосы. Слишком взрослая для четырнадцати лет. Слишком грустная.

- Бабушка сказала, нам с тобой надо провести вместе как можно больше времени «напоследок». Она вообще странно говорить стала. Забывает многое. Иногда по нескольку минут в стенку смотрит, или на меня. Криповато.

На Никиной щеке осталась крошка от пирожного, я потянулся смахнуть и кровь ударила мне в голову.

– Ну что, брат? Погуляем по памятным местам северной столицы?

Мы шли по Невскому и я надеялся, что «напоследок» относится к моему отъезду в Принстон. Не мог же семейный жребий пасть на Нику? Из полусотни детей в семье?

Не мог?

Глаза у бабушки Наташи были совершенно мертвые. Синие, пустые, смотрели с осунувшегося лица.

- Кирюшенька, - сказала она с тенью прежней своей улыбки.

Я молча смотрел на нее, пока она не кивнула.

Мы почти не разговаривали, пока Ника, зевая, не ушла спать.

- Еще бы полтора года... - застонала бабушка, уронив голову на руки, - и все, и забыли бы про жребий. Ох, лучше бы я тогда еще, как Маша, сама в бассейн прыгнула, не успев полюбить... Внученька, доченька, сердечко мое...

Старая она теперь стала, совсем внезапно старая.

Я сказал ей, что я хотел бы сделать.

- Только я не знаю, как, - сказал я.

- Неужели ты думаешь, что за сотни поколений, предающих своих детей, никто не пытался? Я – историк. У меня архивы, дневники... Его нельзя убить, Кирюша. В человеческом теле он бессмертен, залечивает любые раны. А демон... Демона ты видел. Он сам – оружие, страшное и смертельное. Ничто, сделанное человеческими руками, его не возьмет.

- Убить бога, - пробормотал я, подумав о папе – как он в трусах бежит по райским холмам, высматривая врага и злобно щурясь. Выворачивает к реке – и спотыкается, ахает, потому что по воде к нему идет мама – молодая, радостная. И они обнимаются, и плачут, и смеются тоже.

- Я бы, думаешь, свою жизнь на Никину не обменяла? – сказала бабушка. – Но нельзя. Не по правилам. Семейная честь…

И она выругалась так грязно и замысловато, что я расхохотался и никак не мог остановиться. Бабушка тоже подхватила, и мы смеялись до истерики.

- Через три дня, - сказала бабушка, когда снова смогла дышать. – В воскресенье. Я ее провожу, довезу, и, наверное, мне и хватит тоже. Пора-не пора…

- …иду со двора.

Я уехал утром, не попрощавшись. Мне надо было подумать.

Я взял один из Аниных мерседесов, она сказала «да любой», я выбрал синенький.

- Слушай, Кир, не дури только, - конечно, она знала, она все знала. – Я вернусь через неделю, поговорим. Дождись!

Камера мигнула зеленым, высокие кованые ворота открылись. Вокруг было красиво той особенной весенней красотой, которая сама есть обещание, радость, бессмертие. Почки на березах были как пули, на каштанах – маленькие бомбы, которые вот-вот взорвутся новой жизнью.

Внизу, в холле, было много людей – я почти никого не узнавал, потому что много лет не бывал на семейных сборищах. Кто-то вырос, кто-то постарел.

- Кирилл? – дернула меня за рукав высокая, чуть полноватая девушка. – Ты что же тут... Ты зачем? Узнаешь меня? Я – Зоя, Зоя Ермолаева. Анина младшая сестра. Ты со мной еще «муху-цокотуху» когда-то разучивал.

От нее пахло тонкими дорогими духами. Ее кожа была как персик. Она казалась даже младше своих восемнадцати лет и воплощала все самое лучшее, что ждало меня в жизни – здоровье, красота, богатство, путешествия, яркие впечатления – сколько смогу переварить, ну и любовь, возможно даже искренняя и страстная, почему бы и нет.

Я сказал, что приехал, потому что мне так будет легче пережить происходящее. Отсюда. Испытав «черное счастье» или как там его называют в продвинутых семейных кругах. Зоя, смущаясь и бледнея, сказала, что понимает. Жизнь так ужасно несправедлива. Не хочу ли я выпить? Лимонаду? Серьезно? Может, я и Чуковского до сих пор люблю?

Я потягивал лимонад в нише у окна, глядя наружу, на пруд с лебедями. На парковку медленно въехала бабушкина машина, проехала за угол.

Расслабленный гул голосов в холле, шепоты, разговоры вдруг оборвались, будто кто-то нажал кнопку. Я понял – время пришло. Выскользнул из-за занавески и поднялся в Детскую.

Попугай Ара спал на высокой ветке. Под дверцей в Бассейн лежала кукла с оторванной ногой и неестественно вывернутой шеей.

- Нам акула-каракула нипочем, нипочем, - бормотал я, взламывая дверцу кусачками и отверткой. Она подавалась легко, угрозы с этой стороны никто не ждал. Нарисованная на ней рыбка в шляпе смотрела на меня с кривой полуухмылкой. – Мы акулу... каракулу... кирпичом... кирпичом...

Упираясь, я спускался по горке, стараясь не шуметь и не сорваться. Было непросто – я теперь был тяжелым. Я сидел под потолком Бассейна, в синем свете, в оглушающем запахе воды.

Я ожидал, что Нику заведут люди в масках – но они вошли вместе, дед Егор, высокий, мощный, красивый, как Джордж Клуни, и моя Ника – тоненькая девочка-цветок в белой футболке и синих шортах. Она шла смело – наверное, ей все казалось нестрашным, ненастоящим. Вот родственники, чьи-то папы-мамы, все с детства знакомые. Вот бассейн, где много раз плавала, ныряла, гоняла мелкоту, переживала, что грудь растет и лезет из купальника, надо новый покупать. Вот дед Егор, добрый, сильный, надежный. Какую-то все странную игру затеяли, сейчас сыграем и поедем по домам, бабушка ждет...

Дед Егор опустился перед Никой на колено. Поцеловал ей руку, что-то сказал. Она улыбнулась ему, совершенно женским, взрослым движением взъерошила его темные волосы. Босиком прошла по кафелю, оттолкнулась, прыгнула в светлую голубую воду. Застыла между дном и поверхностью, как тысячи до нее. Цветок, который не распустится. Обещание, которое не исполнится. Кровь уйдет в воду, плоть продолжит семейную силу. Дед Егор тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, будто он ужасно устал, будто ждала его тяжелая, грязная, безмерно утомительная работа, которую нельзя не делать.

- Хеели маи, а седа валаарис, - начали читать люди в темных масках.

- Заткнитесь нахрен, - велел дед Егор, тяжело ступая к краю бассейна. – Развели тут...

Стало очень тихо. Я боялся дышать, мне казалось – меня услышат, казалось – дед Егор знает, что я здесь, вот сейчас поднимет голову и... Реальность дрогнула, огромная акула почти без всплеска вошла в воду, черной гибкой тенью двинулась в глубину.

Дрожь света на воде. Тишина. Черное, голубое, белое. Пауза перед красным.

Я хотел еще что-нибудь вспомнить бодрящее из Чуковского, но пришло совсем другое. «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее, - сказал я беззвучно, одними губами. - Если бы кто давал все богатство дома своего...»

И прыгнул.

Кто-то закричал. Но я был уже в воде.

Ника повернула ко мне свое ошеломленное, испуганное лицо в ореоле плывущих волос. Она видела акулу, акула приближалась, в ее текучем мощном движении была смерть – семейный спектакль закончился. Акула рванулась вперед, я ухватил Нику за волосы, толкнул вверх и в сторону, заслоняя собой. Махнул рукой – плыви, дура! Пошла вон из воды! И сам бросился к раскрытой, атакующей пасти – повернулся боком, вывернулся, оттолкнулся, почувствовал давление, рывок, хруст кости... Мир стал красным – кровь ударила из моей оторванной до середины плеча правой руки. Боль была ослепительной, такой резкой, что смяла всю мою решимость и страсть – но только на секунду, потому что тут же, как будто кто-то щелкнул выключателем, меня залило ярким, бурлящим ликованием, счастьем нашей общей крови. Я не знал точно, что так будет, но очень надеялся, потому что на это и была моя ставка, мой ва-банк.

Я проигрывал себя. А что выигрывал – не знал, и уже не увижу.

Жизнь для Ники. Конец семейной истории. Или новую главу. С новой какой-то честью.

Боли теперь не было. Страха тоже. Когда акула – я не мог называть ее дедом Егором – развернулась ко мне, я метнулся вверх, а когда громадная пасть ухватила меня за бедро, сдавливая, перекусывая – изогнулся и изо всех оставшихся, самим же демоном питаемых сил, вонзил в акулий глаз то, что осталось от руки - острый, длинный осколок плечевой кости. Глубже и глубже. Оружие, сделанное из плоти.

Кажется, кто-то кричал.

Я тоже кричал, вдавливаясь в плотную, сосущую черноту, которая уже потеряла форму, выплескиваясь протуберанцами в воду, рванувшую в мои легкие, как в пустыню из рухнувшей плотины. Я тонул и горел, не различая между болью и радостью. Я все отдал, я согласился умереть – и дед Егор умирал вместе со мною.

Я сделал оружие из себя, папа. Бога можно убить, можно, если не пожалеть себя.

Я иду, мама. К тебе – босой, молодой, любимой, единственной. Ты сияешь. Ничего нет, кроме тебя.

Я падаю.

В голубую глубину.

«В бездонную пропасть, в какую-то синюю вечность».