Яблоко Эриды

Парис, удобно разместившись на апоклинтре, лениво наблюдал за парящими в вышине чайками, периодически отпивая из чаши в руке маленькими глоточками своё любимое хиосское, разбавленное именно так, как он привык, мера вина на две меры воды. Из внутренних помещений не доносилось ни звука, обе служанки должны были быть на кухне, готовя обед. Море было всего в полутора стадиях от дома, и в это время года от береговой линии всегда дул прохладный ветер, но здесь, во внутреннем закрытом дворике, было тихо. Солнечная колесница, настойчиво карабкающаяся в небо, дарила приятное тепло, что уже через несколько часов обратится в несносный жар.

Через несколько дней придётся возвращаться обратно во дворец. Требования отца, после признания родства, о большем вовлечении в государственные дела, несмотря на нежелание самого Париса, звучали всё настойчивее. Да и с совершенно безосновательно приревновавшей его Эноной нужно было примириться. То, что он теперь не простой пастух, а по праву рождения царский сын, вовсе не означает, что он собирается быть неверным мужем. Юноша рассчитывал как следует насладиться оставшимся временем отдыха, пребывая в одиночестве и никого не желая видеть, однако вчерашний вечерний визитёр, поднявший его со спального ложа, был не из тех, кого прогоняют прочь. Чтобы отказать такому посланнику в беседе, надо было быть умалишённым.

После длительной беседы Парис значительную часть ночи лежал, не в силах заснуть, обдумывая сказанное и строя планы о том, как ему половчее выпутаться из ситуации, в которую он попал волей обстоятельств. Поднявшись с восходом солнца после обрывистого сна, он долго рассматривал переданный ему посланником предмет, принёсший ему столько проблем, и вновь думал. Теперь же, утренние лучи вгоняли его усталый разум в сонливость, делая роящиеся поутру как стая мух над падалью мысли вялыми и ленивыми.

— Это ведь ты Парис, не так ли? — раздался совсем рядом очень приятный женский голос. Юноша открыл глаза и шокировано уставился на сразу трёх неизвестно каким образом проникших на территорию закрытого внутреннего двора женщин. Но в изумление его привёл не сам факт проникновения, а внешний вид присутствующих.

Слева была невероятно красивая, ослепительно улыбающаяся блондинка с пышными длинными волнистыми волосами и очень красивым лицом, в каком-то невероятно открытом платье, больше напоминающем длинную полупрозрачную шаль, перекинутую через правое плечо. Оставляя выдающуюся левую грудь упруго торчать, начисто игнорируя тянущую вниз силу, одеяние спадало до коленей, перехваченное с левого бока лишь ленточкой, что полностью открывало левую ногу. Впрочем, контуры прикрытой правой половины тела угадывались с лёгкостью.

В центре стояла рыжеволосая стройная девушка с собранными в хвост волосами, в одной набедренной повязке, которая, если бы была хоть на полпальца короче, то была бы просто широким поясом. Её небольшие, задорно торчащие и на вид очень упругие груди смотрели на лежащего юношу словно нацеленные стрелы. Упирающееся древком в землю копьё, которое незнакомка держала в руке, придавало её внешности невероятную убедительность и завершённость.

Справа стояла роскошная женщина, на вид немного постарше двух других, но не менее красивая. В обычной, хотя и сильно декольтированной и укороченной синей тунике, показывающей весьма женственную, округлую в нужных местах фигуру, незнакомка с лёгкой улыбкой смотрела на Париса, который задержал на ней взгляд дольше всех. Её тёмные волнистые волосы были уложены в сложную причёску и закреплены золотой тиарой, напоминающей корону. Глаза последней незнакомки, приятно гармонируя цветом с одеянием, словно завораживали своей глубиной.

— Мы пришли на твой суд, Парис, — заговорила рыжая, голос был не тем, который прервал его дремоту, более низким но не менее приятным для ушей. — Ты ведь понял, кто мы такие?

— Вживую вы намного прекраснее, чем на любых изображениях, — хрипло выдавил юноша, подскакивая и отвешивая богиням поклон. — Для меня великая честь принимать таких гостей у себя.

— Мы не гости и надолго тебя не задержим, — брюнетка, скрестив руки на груди, загадочно улыбалась Парису, — Гермес ввёл тебя в курс дела?

— Да, госпожа, — не смог сдержать ответную улыбку юноша. Он знал, какие именно гости должны были у него появиться и что должно было случиться, но как оказалось, знать и испытать это не одно и то же.

— Тогда ты знаешь, что должен отдать яблоко той из нас троих, кого ты сочтёшь прекраснейшей, — тем же приятным голосом, который вывел его из дремоты, промолвила Афродита, улыбаясь и слегка меняя позу невероятно плавными и обольстительными движениями. Тело юноши незамедлительно начало реагировать на увиденное, но одна только мысль о том, что будет, если он совершит ошибку, привела его в чувство.

— Вы втроём, без сомнения, самые прекраснейшие богини, которых я видел, — постаравшись говорить так, чтобы его голос не дрожал от волнения, выдавил Парис, доставая из кибисиса небольшое золотое яблоко с надписью «καλλίστῃ», что означало «прекраснейшей». — Каждая из вас достойна этого дара.

— Прекраснейшая может быть только одна, — Гера провела руками по тунике, разглаживая её так, что манящие изгибы её очень женственного тела обрисовались с бьющей в глаза чёткостью. — Выбирай ту, которая достойна больше других.

— Нет, так дело не пойдет, — с резким жестом, будто разрубала что-то невидимое перед собой, заявила Афина, — ты ещё разделить его на три части предложи. Яблоко должно достаться самой прекрасной из прекраснейших, — богиня войны и мудрости, резким движением перевернув копьё и вонзив на ладонь в землю, схватила древко обеими ладонями и прильнула грудью вплотную, одновременно поднимая и обвивая деревянную палку ногой. — Посмотри на меня! Разве я не достойна быть прекраснейшей? — Парис сглотнул, глядя на всё-таки ставшую поясом набедренную повязку и то, что она доселе скрывала. Он и не думал, что дева-воительница будет так откровенно демонстрировать себя, и уж тем более не ожидал, что в этом месте не будет никаких волос.

— С чего ты взяла, сестрица, что мужчинам нравятся тощие и мускулистые? — усмехнулась Афродита, плавно и очень соблазнительно подойдя к ложу, на котором всего несколько минут назад дремал юноша. Наслаждаясь безотрывным взглядом того, для которого она и старалась, богиня не менее соблазнительно влезла на четвереньках на ложе и растянулась на нём в весьма чувственной и зовущей позе на боку с поднятой в колене ногой, максимально оголив и без того полуобнажённое тело. — Мужчинам нравятся естественные и женственные девушки, умеющие подчеркнуть свои достоинства. Именно такую тебе нужно выбрать, Парис.

— Вы все прекрасны по-разному, но одинаково привлекательно, — Парис с трудом оторвал взгляд от лежащего в его ложе и словно бы ждущего его внимания прекрасного тела, вспомнив наставления Гермеса. — Но прекраснейшая должна быть прекрасна во всём, чтобы я её выбрал. К тому же, вы богини, и можете значительно больше, чем простые смертные. Прежде чем я оглашу вердикт своего суда, каждая из вас скажет мне, почему я должен выбрать именно её.

— Слова не мальчика, но мужа, — довольно улыбнулась Гера, подойдя к юноше. — Я самая могущественная из богинь Олимпа. Если ты отдашь яблоко мне, то я дам тебе достаточно сил и удачи, чтобы добиться невероятного влияния и могущества. Я буду покровительствовать тебе в любых начинаниях, даже если ты захочешь стать правителем всей ойкумены.

— Власть развращает и изнеживает, — пренебрежительно бросила Афина, встав рядом с матерью и уперев руку в бок. — Отдай яблоко мне, и тебя ждут ни с чем не сравнимые победы и воинская слава. С моим покровительством у тебя не будет противников, которых ты не сможешь одолеть. Люди пойдут за тобой в любую битву и сомнут любую армию. Разве не в этом счастье мужчины?

— Счастье мужчины в женщинах, моя дорогая сестрица, — Афродита не спеша поднялась с ложа и заняла место рядом с Афиной. — Это к их ногам мужчины бросают свои воинские победы, ради них обретают влияние и могущество. Отдай яблоко мне, и я сделаю тебя неотразимым в глазах женщин. Ты сможешь выбрать любую из них. Более того, — богиня, прикоснувшись ладонью к груди юноши, начала обходить его кругом, не отрывая руку от его тела, — я подарю тебе любовь и преданность самой очаровательной из смертных женщин. Люди не зря прозвали её прекрасной, один только взгляд на неё разжигает в мужчинах страсть и желание обладать ей полностью. Но она будет только твоей до конца твоих дней.

Сознание Париса слегка поплыло, видения об ослепительно красивой женщине, смотрящей на него влюблёнными глазами, заполонили разум. Он крепче стиснул рукой в кармане продолговатый овальный морской камешек, подарок жены, речной нимфы, в знак своей любви. Видения неохотно отступили и юноша понял, что вновь может здраво рассуждать.

— Я услышал вас, о прекраснейшие, — начал он, глядя поочерёдно на ожидающих его решения богинь. — Вы пришли на мой суд, и я расскажу, кто из вас более достойна этого дара, на мой взгляд, и почему именно. Но вы должны пообещать мне, что те две из вас, кто останется без дара, не будут преследовать меня за мой выбор.

— Я не могу такого обещать, — нахмурилась Афина, — если я проиграю, то определённо на тебя обижусь за твой неверный выбор. — Гера и Афродита согласно закивали на эти слова. Приобрести при любом исходе суда сразу двух божественных недоброжелательниц — не самая лучшая перспектива, однако Парис, вместо того, чтобы начать нервничать больше, наоборот, успокоился, уверившись в том, что рассудил верно.

— Афина, твой дар весьма заманчив для любого мужчины, — начал он, глядя в глаза деве-воительнице. — К сожалению, я не люблю войны и битвы, поэтому он для меня бесполезен. Прости, но яблоко тебе я не отдам, даже с учётом твоей обиды. Ты же богиня мудрости, могла бы мне предложить именно это в дар, шансов на победу было бы куда больше.

— Мы же можем всё поменять, — слегка растерянно выдавила обычно решительная Афина, — ты можешь стать мудрейшим человеком среди живущих, если выберешь меня.

— Это было бы нечестно по отношению к твоим соперницам, — с сожалением заметил Парис, — к тому же, их дары не менее ценны, чем мудрость. — Судя по улыбкам и лёгким кивкам стоящих рядом богинь, те были полностью согласны с его словами.

— Гера, твой дар куда ценнее, чем кажется, — продолжил юноша, взяв в свою руку изящную кисть величественной брюнетки, глядя в её синие, как Эгейское море в бурю, глаза. Краем взгляда он зацепил триумфальную улыбку блондинки, справедливо рассудившей, что яблоко достанется той, которую оставили напоследок. — Поэтому я выбираю тебя прекраснейшей и отдаю этот дар в твои руки, — он вложил яблоко в ладонь руки, которую держал.

— Что?! — с гневом и удивлением воскликнула покровительница влюблённых. Взгляд Париса заметался, ловя изумление на лицах всех трёх, не ожидавших такого исхода, остановившись на радостно-удивлённом выражении той, которую всё ещё держал за руку. — Но мой дар это самая ценная в мире вещь! Что может быть ценнее любви прекраснейшей из женщин?!

— Любовь самой богини, пожалуй, — улыбнулся юноша разгневанной Афродите, — но никто из вас не был готов предложить такой дар. Даже ты, богиня любви. — Он вновь перевёл взгляд на Геру, выглядящую теперь очень довольно, — с покровительством самой могущественной из богинь Олимпа я обрету невероятное влияние и могущество в любом деле, которое изберу. Со мной и без дара богини любви захочет быть множество женщин, к чему мне всего лишь одна?

— Никакое могущество и влияние не спасёт тебя от вторгнувшейся армии, — возразила Афина, раздосадованная, что выбрали не её, но куда больше довольная, что победила в споре не её сестра, считающая себя самой прекрасной из богинь. — С моим даром ты не дал бы никому разрушить Трою, кто бы не захотел это сделать.

— А вот тут ты ошибаешься, — вновь улыбнувшись, возразил Парис, — лучшая война та, которой не случилось. Опытный правитель защитит своё государство лучше любого войска. К тому же, политикой и торговлей можно уничтожить соседа куда вернее, чем армией.

— Ты выбрал Геру только из-за дара, — не унималась блондинка, — это я прекраснейшая среди богинь! Своим выбором ты, несчастный смертный, посмел оскорбить меня! Отныне никто из женщин не полюбит тебя и ты никогда ни в кого не влюбишься! — после этих слов, Афродита превратилась в ослепительно светящийся силуэт, рассыпавшийся на разлетевшиеся по двору исчезающие искры.

— Только из-за того, что ты не выбрал прекраснейшей мою сестру, я не буду налагать на тебя проклятие, смертный, — усмехнулась Афина. — В конце концов, моя мать не менее меня достойна этого дара. Но и помощи в час битв от меня не жди, — поколебавшись мгновение, она добавила, — как я вижу, дар мудрости тебе и вовсе бесполезен. — В отличие от сестры, она просто быстро растворилась в воздухе.

— Не думала, что ты окажешься столь дальновидным и рассудительным, Парис, — ласково улыбнулась ему Гера. — Не бойся проклятий моей дочери, как покровительница семейного очага, я обещаю тебе, что её слова никогда не коснутся ваших с Эноной чувств. Её любовь к тебе никогда не иссякнет, так что береги супругу.

— Спасибо, великая, — юноша в знак признательности коснулся губами тыльной стороны её ладони. — Я выбрал не только из-за дара. Легко быть красивой, будучи юной и беззаботной. Но быть столь обольстительной, имея множество детей и бесчисленное количество беспокойств, в том числе от мужа, это тяжкий труд и великое умение.

— Моя дочь была права, тебе вполне хватает своей мудрости, — довольно рассмеялась Гера, непроизвольно кокетливо поправляя причёску, — отныне у тебя есть моё покровительство и милость. Ты сможешь добиться всего, чего пожелаешь, а в трудный день я всегда приду тебе на помощь. — Богиня, сделав шаг, обняла юношу и поцеловала в щёку. Затем шепнула ему в ухо пару слов, и довольно улыбаясь, также бесследно растворилась.

Непроизвольно потерев щёку, Парис постоял некоторое время, приходя в себя после увиденного и услышанного, затем зашагал внутрь дома, не забыв прихватить свою чашу с вином. Сел в кресло и уставился на довольно ухмыляющегося гостя, присвоившего его амфору с неразбавленным хиосским.

— А ты молодец, — крупный мужчина с благородными чертами лица, обрамлённого густыми чёрными локонами, и небольшой кудрявой бородой, довольно скалился. — Немногие смертные могут противостоять чарам Афродиты.

— Ты ведь поэтому меня и выбрал, да? — усмехнулся Парис, глядя на приложившегося к амфоре гостя. Без сомнения, тот слышал каждое слово.

— Не только поэтому, — вытирая рукой вино с бороды, ответил Зевс, ставя пустую ёмкость возле кресла. К счастью, на столе стояли ещё две полных. — Ещё поскольку ты хороший оратор. Про беспокойство от мужа, это, на мой взгляд, было лишнее, а в остальном мне всё понравилось. Ты учёл и логически оправдал все мои пожелания, а я люблю умных и расторопных.

— Благодарю тебя, — склонил голову Парис, слегка напрягшись. Слишком сильно понравиться Зевсу было чревато повторением истории его далёкого предка, Ганимеда. Хоть тот и вошёл в результате в божественный пантеон, но гасить для этого множество раз страсть верховного бога собственным телом — слишком большая цена. — Зато эти слова придали мне убедительности. Позволено ли мне будет узнать, для чего мне нужно было сделать именно такой выбор?

— Конечно позволено, теперь, после признания её прекраснейшей богиней, моя жена будет весьма довольна и быстрее простит меня, — довольно улыбаясь, наполовину опустошив вторую амфору, произнёс мужчина. — Как я уже сказал, ты своими действиями порадовал меня, поэтому я, в свою очередь, также одарю тебя. Насчёт убедительности, тут ты прав, упоминание меня сыграло свою роль. А тебе Гера и правда понравилась больше дочерей, или это была умелая ложь?

— Чистая правда, — подтвердил Парис, расслабленно откинувшись на кресло. — Мне всегда нравились женщины постарше, умные и знающие, чего хотят. — Он представил, как покровительница семейного очага, после поцелуя в щёку, в знак благодарности встаёт перед ним на колени и настойчиво одаривает его особой милостью, проглатывая закономерный обильный результат.

— Но-но-но, — строго замахал пальцем Зевс, возмущённо глядя на юношу и ставя на пол вторую пустую амфору. — Невежливо мечтать таким образом о чужой жене, тем более, в присутствии её мужа.

— Ты что, мысли умеешь читать?! — испугался Парис, припоминая, думал ли о чём-нибудь оскорбительном для гостя. — Оно как-то само представилось. Мы же оба мужчины, пойми меня.

— Умею, но читаю только пошлые мысли, прочие мне неинтересны. Ладно, прощаю, у меня тоже такое бывает, — вновь подобрев, верховный бог махнул рукой, второй хватая последнюю наполненную вином ёмкость, — тем более, в том, что ты представил, она такая умелица, каких поискать. А у меня есть с кем сравнивать, ха-ха, — мужчина довольно заржал.

— Скажи мне, великий, правда ли, что твоя дочь Афина всё ещё дева? — Парис припомнил мучавшегося этим вопросом подвыпившего Гектора во время последнего пира, среди всех богов почитавшего Афину и Ареса больше остальных.

— Какой интересный вопрос, — хитро ухмыльнулся Зевс, отрываясь от амфоры, — это с какой стороны посмотреть. С одной стороны дева, а с другой уже давненько не дева, если ты понимаешь, о чём я, — в конце он опять довольно заржал. Юноша вежливо посмеялся за компанию, на всякий случай, чтобы не разгневать непредсказуемое божество. — Ладно, пока не забыл, — Зевс простёр руку к Парису. — Я, как верховный бог, отныне дарую своё покровительство, отныне ты защищён от гнева любого из пантеона, ибо я верховный бог и превыше их, а также одаряю тебя божественным провидением. Оно не даст тебе сделать неверный выбор. А ещё, раз мы оба мужчины, я также одарю тебя тем, чего сам лишён.

— Надеюсь, мне это понравится, — пробормотал напрягшийся Парис, с подозрением глядя на довольного верховного бога. Он был наслышан о коварстве божественных даров.

— Вне всякого сомнения, — рассмеялся Зевс, отбрасывая последнюю опустевшую амфору и поднимаясь. — Отныне твоя жена никогда не будет тебя ревновать и будет спокойно относиться к твоим изменам. Сколько бы их не было, какими бы они не были, на её любовь к тебе это никак не повлияет. Гордись, ещё никто из смертных не получал такого благословления от меня. Ладно, попраздновали и хватит. И кстати, рекомендую тебе уехать из Трои, через полтора года там будет очень жарко.

— Я запомню, — прошептал Парис, глядя на то место, на котором мгновение назад стоял ничуть не опьяневший от трёх кувшинов хиосского верховный бог. Он хотел ещё задать вопрос начёт того, за что Гера так на него обозлилась, но после благословления почему-то передумал. Девять из десяти, это была очередная измена, а оставшаяся десятая возможность была и вовсе не его делом. Собственно, и про Афину спрашивать не стоило, некоторые тайны могут быть очень вредными для здоровья.

«А ведь действует благословление», подумал юноша, «какая, оказывается, хорошая штука». В его голове уже появились соображения насчёт того, как легко помириться с Эноной, как уговорить Приама отпустить его заниматься тем, к чему лежит душа. Обдумал он и последние слова Зевса, означающие, что греки, завидующие богатству и влиянию Трои, всё таки решились на вторжение. Однако полтора года — огромный срок для того, чтобы подготовится к любому исходу. Но больше всего его мысли кружили вокруг последних слов Геры, сказанных шёпотом в ухо, и поэтому не услышанных её мужем. Очень странных слов, учитывая верность покровительницы семейного очага своему неверному супругу:

«Я запомню твои слова про любовь богини».