Яганур - Фиолетовое Озеро

Жара в автобусе стояла невыносимая. Юрка осмотрел свою группу. Каковы они в походе? Емельяныч говорил – люди опытные, проверенные. Но кто их знает? Вдруг не сдюжат. Юрка ухмыльнулся и тут же устыдился улыбки. Пяток лет назад сам ещё не сильно отличался. Опыта никакого, потащился в первый поход с футляром для аккордеона. Эх и смеялись его старшие товарищи. Футляр оставили в начале маршрута, набив камнями, чтобы никто не спёр. Нехитрую поклажу раскидали по рюкзакам и всё шутили, что он-де, Юрка, нарочно такую штуку выдумал. Знамо дело – не хотел баул тащить. Юрка этой шутке смеялся пуще других. Пусть потешаются, зато в поход взяли и денег на сборы не спросили. Не от глупости Юрка с футляром пошёл. От бедности. Отца в войну убило. Матери с четырьмя было не сладить. Вот и отослала Юрку к дяде на Сахалин. Так что детство Юрка провёл в ледяном краю с удивительной природой. Мечтал о мореходке, но дядя распорядился иначе. Друг у него на Алтае комендантом машиностроительного училища служил. Училище хорошее, после него, даже в институт брали. Вот только ехать пришлось за четыре тысячи вёрст. Учился Юрка прилежно, но с деньгами было туго. Записался в турклуб. Точнее – записали. В турклубе – недобор. Хочет, мол, Юрка, в институт, значит и сам должен попотеть, поучаствовать в общественной жизни. Юрке в турклубе понравилось. И тренер замечательный, и друзья новые, как на подбор - спортсмены, не курят, от спиртного нос воротят, да и Юрку полюбили. За простоту, за доброту, за безотказность. И турист он был отличный. Много тренировался, спуску и слабины себе не давал, использовал любую возможность, чтобы отправиться с очередной группой. Урал, Саяны, Памир – везде Юрка успел побывать, а сколько ещё неизведанных троп. Поступая в институт (вот, где пригодились его спортивные успехи) Юрка для себя решил твёрдо, турклуб ни за что не бросит.

***

Юрка снова огляделся. Вместе с ними ехали дачники, геодезисты, туристы-дикари. Их выбросят у Верхней Балки, ну а там – кому в совхоз, кому в карьер, а Юрке и его группе - на шестнадцатый разъезд. Там группу встретит Мартемьян, проводник из местных, который и отведёт их к урочищу Догой Бужуг. Юрка вспомнил свой разговор с Емельянычем. Тот вызвал его к себе после занятий. Тепло поприветствовав, старик напоил Юрку настоящим, мужицким, до невозможности крепким чаем. А когда Юрка доканчивал третий стакан, подмигнул и, понизив голос, заговорщически, с хитринкой прошептал:

— Циркуляр, значитс-с, пришёл. С самогу уерху!

Юрка, вынув изо рта баранку, спросил:

— Что за циркуляр ещё такой?

Емельяныч, быстро глотнув чаю, достал из папки бледно-жёлтую бумажку и, водя пальцами, прочитал по слогам:

— В-свя-зи-с-го-су-дар…государственной…не-не…необходи…мостью …обе…обесп-ечить проф тчк инстру…инструктором группу тов тчк Маниловой тчк.

— Ну а дальше?

С лязгом поставив кружку на стол, Емельяныч сказал ворчливо:

— Много будешь знать, скоро состаришься. Приказано обеспечить инструктором, значит обеспечим. Только где их взять, инструкторо́в то? Ушли у меня все, по походам разбрелись. Что же деять?

Юрка лишь пожал плечами.

— А вот ты не жмись, не жмись, студент. Ты думу думай и дельное предложение выдвигай. Комсомолец ты али портянка?

Юрка даже подскочил.

— Конечно, комсомолец, товарищ Несте…

Емельяныч, примирительно махнув рукой, сказал:

— Ладно, садись, садись. Уж больно много вас прытких развелось. Разберёмся как-нибудь.

Улыбнувшись своей доброй, по-отечески родной улыбкой, Емельяныч ласково сказал:

— Ты отведи, Юрик, Манилову куды приказали. Ну а я тебе – полноценный поход засчитаю, да ещё и в качестве руководителя.

Юрка взбрыкнул поначалу.

— Вот ещё. Поход, тоже мне. Так себе – воскресная прогулка.

Емельяныч, сняв очки, вытер рукавом взмокшие кустистые брови, ответив:

— Ишь ты, пышный какой. Приключения ему подавай. Горы – они везде горы. Что Урал, что Алтай, что Тянь-Шань. Опасность на кажном шагу подстерегает. Ты не гляди, что по низине идёте. Догой Бужуг дурной славой давно поминается. Слыхал, что местные говорят? Мол, дева там каменная. И живёт в урочище всякая нечисть, что людей под воду утаскивает, и хороводы плясать заставляет. А ещё – обитает там чонохо – песиголовец по-нашему. Так тот вообще людей на вой заманивает и в клочья разрывает. Вот оно – место-то какое. А ты говоришь – прогулка.

Юрка не сдержался.

— Брешешь ты, Емельяныч. Какие ещё там девы да песиголовцы? Ладно, местные - басни бают, но ты то грамоте обучен?

Емельяныч расхохотался и хохотал бы до ночи, если б не предательский свист из груди. Юрка всполошился, быстро налил чаю, отпоил Емельяныча. С грустью подумал, что осталось любимому тренеру и старшему товарищу совсем недолго. Отдышавшись, Емельяныч сказал:

— Брешу, Юрка, конечно, брешу. Это я тебе, дубине, специально опилок под куфайку запустил. Видишь, как зачесался, — он посмурнел, голос стал серьёзным, — но сходить надо, потому как приказ. Скажу больше – икспидиция эта взрывчатку с собой несёт, огромной силы, чтобы бабу каменную на месте-то в клочья и разнести.

Юрка вопросительно взглянул на старика.

— Это зачем ещё? Нечто вредит кому?

Емельяныч, потянув чаю, сказал:

— Вредит Юрка, ещё как вредит. Как и церква. Стоит, люди молятся, лбы расшибают. Но бога то нет?

— Нет!

— А церква стоит. Так? А зачем ей тогдысь стоять? Зачем людям лоб расшибать, попам гусей да масло таскать?

Не нашёлся Юрка, что ответить. Раз руководство решило, значит надо. Дал согласие, не стал открещиваться. Да и по правде, куда не глянь, одни плюсы: прогуляется с умными, культурными людьми, засчитают поход. Емельяныч, он такой. Родной, ближе некуда. Человек, заменивший отца. И тренер прекрасный. Что там, тренер. Герой войны. Охотник и следопыт. Всю тайгу прошаркал. Но вот темнота тёмная, век ему учиться, а глупырём помрёт.

-2-

Юрка всё время подгонял своих подопечных. Плетутся как коровы на водопой, не торопятся, хохмят, фотографируют. Он планировал добраться до урочища за пару суток, пошли четвёртые, а до Догой Бужуга ещё километров тридцать. Со своими ребятами он дотопал бы туда ещё до темноты, но с этими – опасно. Никакой дисциплины, с привала соскребать приходится. И ленятся, и физподготовочка хромает. Вообще-то люди боевые, ходить умеют. Но очень уж беспечные. Горы таких не прощают.

— Юрий Викулович, а привал скоро?

Зоя. Гидролог. Хочет изучить озеро. Красивая. Рослая. Самостоятельная. Юрка форсил перед ней слегка. Даже разговаривал культурно, по-студенчески.

— Привал, Зоенька, ещё не скоро. Сегодня уж до урочища не дойдём. Так что привал у нас ночлегом будет.

Раиса Никитична, начальник экспедиции, подошла к пологой скале. Упёршись рукой, она схватилась за грудь. Юрка остановил марш.

— Раиса Никитична, милая. Ну, зачем же вы пошли в поход с таким сердцем?

Юрке было до слёз жаль эту женщину, отдалённо напоминающую мать. Но мать - из простых. А эта – образованная. Самая главная в отряде. Даже главнее Юрки. Отдышавшись, она сказала:

— Ничего, Юрочка. Идите, я догоню.

Юрка оглядел группу. Зоя нервно теребила толстую косу. Мартемьян, живший в этих местах с рождения, задумчиво чесал рыжую бороду. Савелий Германович, инструктор-взрывотехник смотрел хмуро, исподлобья. Уродливый шрам, утягивая правый глаз вниз, чертил багровой бороздой дублёную щёку. Он не показался Юрке ещё в турклубе. При знакомстве одарил Юрку ледяным взглядом и, посмотрев на Емельяныча, грубо, даже хамовато пробасил:

— А помладше сосунка найти не сподобились?

Емельяныч тогда хорошо его на место поставил. И Гайдара вспомнил, что в шестнадцать лет полком командовал, и Валю Котика. Перечислил Емельяныч и все заслуги Юркины. Ни одну не упустил. А Юрке, с глазу на глаз, сказал:

— Не бери в голову. Тронутый он головой. Контуженный. Да ещё и сиделец. Но служил, кровью искупил, теперь вот ходит, взрывает всё вокруг. И кто таким бомбу доверяет? Ты с ним, Юрка, не цепляйся, но ухо держи востро. Если что, жалуйся Раисе Никитичной.

Сказал и ушёл. Но Юрка запомнил. Жаловаться он ни в жизнь бы не стал. Постоять за себя умеет. А дисциплина в походе должна быть железной.

Юрка вышел вперёд, прокашлялся для солидности и сказал:

— Значица, принимаю такое решение. Дядя Мартемьян поведёт отряд дальше. С тропки не сворачиваем, на карте – лесок обозначен. Это, стало быть – место для привала. Разбивай там ночлег, дядя Мартемьян, укладывай народ. Оттуда до Догой Бужуга – с десяток вёрст, рукой подать.

Савелий Германович, выхватив копию карты у полуграмотного Мартемьяна, приблизился к Юрке и, ткнув пальцем, заворчал:

— Что ты водишь нас вокруг да около? Ради десяти километров ещё ночь комаров кормить? Дотопаем по темноте, не развалимся.

Юрка смело посмотрел на Савелия Германовича и даже как-то выпрямился.

— Я сказал «нет», товарищ Архипов. Как инстру…

Приблизив к Юрке волчьи глаза, Архипов сквозь зубы процедил:

— Слышь, ты…

Раиса Никитична подошла к Архипову, глянула на него снизу вверх, но так глянула, будто была на две головы выше.

— Прекратить пререкания. Выполнять указания инструктора! Считайте это моим приказом, Савелий Германович. Ещё одна такая выходка – вынуждена буду вернуть вас обратно.

Архипов остыл. Раиса Никитична была старше и по возрасту и по званию. Подрывник знал, что в её силах вернуть его не только домой, но и в лагерь. Знал он и то, что Раиса Никитична человек справедливый, не подлый. Отойдя от Юрки, Архипов сквозь зубы проворчал:

— Домой вернуть, говорите? А взрывать-то, кто будет?

Раиса Никитична стояла на своём.

— Справимся и без вас, — обведя команду суровым взглядом, повелительно и требовательно сказала:

— Продолжайте марш.

***

Юрка шёл не торопясь, всё время, удерживая темп, чтобы и по времени не сильно выбиться, и Раису Никитичну поберечь. Имел ли он право оставлять группу? И сам ответил себе – в этих обстоятельствах имел. Мартемьян отлично справится с задачей и приведёт отряд к месту ночёвки. Раисе Никитичне неспешная прогулка пойдёт на пользу. Сердце у неё больше не болит, идёт охотно, а Юрке полтора рюкзака на лёгком марше – одной левой. Зато и наслушался он такого, чего не вычитаешь в лучших библиотеках. Краевед-филолог, учёный, историк, партработник Раиса Никитична была кладезем самых различных историй. Она с таким жаром рассказывала о своей работе, что Юрка даже на минутку захотел бросить всё и поступить на исторический. Говорили о семье, колхозе, отгремевшей свирепой войне. Юрка объяснял, почему не женат. Мол, времени нет, на ноги нужно встать.

— Раиса Никитична, ну а у вас-то самой любовь была в жизни?

Раиса Никитична улыбнулась.

— А как же. В восьмом классе иголкой на руке колола его имя. Повезло, что тушью не залила.

Она расхохоталась. Юрка с опаской посмотрел, не закашлялась бы.

— Это от него… Марта… ваша дочка, — он густо покраснел, устыдившись своего вопроса.

Раиса Никитична не обиделась, лишь тяжело вздохнула.

— Нет, замуж я вышла за другого человека. У нас с ним детей не получилось. Мартушка – приёмная. В Берлине к мужу прибилась, да так с ним с войны и вернулась. Нет их теперь. Ни мужа, ни Мартушки. Скучаю по ним, очень.

Она остановилась возле огромного камня.

— Смотри, Юрка, настоящий балбал. Ну-ка, отметь его на карте.

Раиса Никитична, оглядев истукан со всех сторон, сделала какие-то заметки в свой блокнот и продолжила путь. Солнце постепенно стало клониться к закату, всё, что попадалось по пути, отбрасывало причудливые тени.

— Ну и край. И не захочешь, так поверишь.

Юрка в изумлении посмотрел на эту удивительную женщину. Раиса Никитична похлопала Юрку по плечу.

— В жизни много неизведанного. Для того и нужны мы, учёные, чтобы объяснить всё простым и доступным языком.

Юрка крякнул. Хотел хохотнуть, но в последний момент передумал.

— И во все эти байки про урочище Догой Бужуг тоже верите?

Раиса Никитична пожала плечами.

— Работала я тогда в Средней Азии. Люди гостеприимные, замечательные. Называли меня – Райса. Собирала традиции, обычаи, сказки и поверья обитавших там народов. И вот знаешь – диковинного много было. Легенда там ходила, про чудной пруд. Старики говорили, что всякий, кто в нём искупается, превращается в камень. И камни эти вдоль берега стоят, пруд от чужаков охраняют. А ещё говорили про ведьму одноглазую, которая там живёт и по ночам свистит и щебечет. Поехали мы проверять. И что ты думаешь? Нашли пруд. И ведьму нашли.

Юрка не удержался, выпалил:

— Врёте.

— Вот ни столько, — Раиса Никитична показала кончиком пальца сколько, — мутный пруд, размерами скорее с большую лужу, кипел и клокотал от минеральных ключей, бьющих из-под земли. В воде, насыщенной разнообразными солями, не водилось ничего живого. Вокруг стояли покрытые толстым соляным панцирем чучела животных: овцы, собаки, суслики. Обойдя пруд, мы нашли запутавшуюся в рыболовной сети тушку шакала. Сеть, придавленная камнями, не давала телу всплыть. Густой слой соли покрывал тело несчастного зверя. Знаешь, что такое минерализация?

Юрка лишь пожал плечами, промолвив:

— Да, дела.

Спохватившись, он спросил:

— Ну а ведьма-то как же?

Раиса Никитична хитро улыбнулась.

— Животные вокруг озера сразу натолкнули меня на мысль, что кто-то расставил их нарочно. Да и шакала прижать сетью догадался. Стали мы смотреть, что в округе делается, наткнулись на пещеру, воняло там нестерпимо. Всюду валялись обглоданные кости домашней скотины. А потом пожаловала и сама хозяйка пещеры. Тощая, грязная, с большущим глазом посередине лба. С рёвом бросилась на нас, в руках сжимала что-то вроде ножа. Пришлось обезвредить.

Юрка аж присвистнул.

— Неужто и вправду ведьма?

Раиса Никитична отвела взгляд.

— Тело взвалили на коня, доставили в ближайшее село, вызвали доктора. Доктор сказал, что это девушка, лет двадцати с врождённым уродством. Обычно такие умирают в детстве. Случай редкий, но отнюдь не уникальный.

Юрка даже остановился. Так ему интересно стало.

— Откуда же она такая взялась?

Раиса Никитична, прикрыла глаза, словно что-то вспоминая. Потом заговорила:

— Стали опрашивать местных, что да как. Кто-то вспомнил про чабана, это пастух по-нашему. Мол, лет двадцать назад жена родила ему уродливую дочь. Не вытерпел чабан людской молвы, жену с ребёнком увёз подальше от села, жил прям на выпасе во времянке, к людям спускался лишь за спичками и керосином. Вернулся как-то в село, накупил водки и пил без продыху пять дней. Собутыльникам поведал, что жена и дочь померли от холодов. А потом и сам сгинул, замёрзнув ночью в сугробе.

— Раиса Никитична, ну а с девушкой-то что потом стало?

Раиса Никитична не стала отвечать лишь посмурнела и замолчала. По её лицу, по гнетущей тишине, по угрюмому виду Юрка понял, что Раисе Никитичне больно вспоминать этот случай. А ещё он внезапно догадался, что значило «пришлось обезвредить».

-3-

Постепенно вновь разговорились. Раиса Никитична рассказала как искали и не нашли в пустыне Гоби гигантского электрического червя, как пытались обнаружить возле Аральского моря трёхметрового паука. Говорила и про ходячий тростник, и про двухголового верблюда размером с трёхэтажный дом, и про худых высоких женщин с медными руками, у которых со спины торчат безобразные окровавленные кости.

— Страх, он, Юрочка, вроде гири. Тянет на дно, работать мешает, парализует волю, превращая человека в раба. Суеверия губят. А советский человек, если он настоящий коммунист и вовсе не имеет права бояться. Задача наша, Юрочка, всё разузнать, мифы и легенды развеять, население от навязанных страхов избавить. А для этого – ищи любому феномену рациональное объяснение.

Юрка шмыгнул носом.

— Ладно, про каменных животных я понял. А то, что песиголовцы в урочище обитают, это как объяснить?

Раиса Никитична улыбнулась. Порылась в своей записной книжке, нашла страницу, где была вклеена небольшая фотография. Показала Юрке. Он поморщился.

— Фу, жуть какая.

— Ну и кто это по-твоему? Оборотень? Песиголовец?

Юрка пожал плечами, — Подделка что ли? — Раиса Никитична с улыбкой помотала головой.

— Во время войны этот мерзавец служил полицаем у фашистов. Когда война закончилась – сбежал в горы и десять лет скрывался. Оброс как як, носил одежду из шкур убитых горных козлов, одичал и потерял человеческий облик. Когда совсем невмоготу стало, спустился к людям. Там его ждал суровый, но вполне заслуженный самосуд. Хорошо фотографию сделать успели. Вот тебе и оборотень.

— Ну а домовые? — Юрка вспомнил, как мать пугала домовым, чтобы не шастал ночью «до ветру».

— Разные версии бытуют. В старину принести в подоле считалось позором. Вот и заставляли родные избавляться от не родившегося плода любыми способами. Последыша хоронить на кладбищах запрещали. И отпевать тоже. Безутешные матери шли на всякие ухищрения. Устраивали им в погребе или сарае нечто вроде закутка, пеленали в одежду, клали в ручку погремушку. Ну а тем, кто находил склепик, рассказывали всяческие небылицы.

Юрка почесал затылок. Он уже не знал чему верить, а чему нет. На его глазах Раиса Никитична разносила в прах все небылицы и страхи. Юрка считал её настоящей кудесницей, способной объяснить что угодно. Тем временем Раиса Никитична продолжала рассказывать:

— А кто-то винит сурков. Раньше на просторах нашей родины водились небывалые сурки, огромные, как собака, но проворные и до невозможности любопытные. Вот и представь – такой ночью в избу прокрадётся, на задние лапки встанет, да ещё и засвистит.

— Неужели никто не догадывался?

Раиса Никитична вновь улыбнулась.

— Догадывались. Да только кто признается, что сурка испугался и всех домочадцев диким криком перебудил. Страх-то он такой, одному стыдно, а за компанию – даже весело.

Идти оставалось совсем недолго. Раиса Никитична вдруг помрачнела. Юрка предложил отдохнуть, но она отказалась.

— Слышишь звон, Юрка? Колокольчики вроде?

Юрка прислушался, но ничего не услышал.

— Да нет, тихо, кажись.

Он сам внезапно услышал звук странных колокольчиков, похожий то ли на звон, то ли на трещотку, а то и вовсе на высокий, протяжный плач. Почти стемнело, но до лагеря было рукой подать.

— Знаешь, Юр. А ведь и диковинного было много, необъяснимого. Если уж нам, учёным с высшим образованием сложно разобраться что к чему, то тёмным людям и подавно.

Юрка ускорил шаг. А потом внезапно остановился и спросил Раису Никитичну.

— Ну, взорвёте вы каменную деву и что? Люди в страсти верить перестанут?

Раиса Никитична отпив воды из фляги, ответила:

— Взорвать это полдела. Взорвать – это лишить тёмный люд идола, объекта поклонения. А вот написать хорошую статью или даже книгу, а потом ещё и объяснить что все эти выдумки – суеверие и опасное мракобесие - вот она, главная задача.

Юрка не хотел так просто сдаваться.

— Ну, пусть бы себе и верили, чего их трогать? Не ходят они туда, места тёмные, неизведанные.

Раиса Никитична улыбнулась.

— Так ведь, Юрочка, в этом всё и дело. Сходить, показать народу, что бояться нечего. Развеять миф. Освободить народный ум от предрассудков. И разъяснить, непременно разъяснить.

Но Юрка так и остался при своём мнении. Зачем церкву ломать? Зачем взрывать каменную бабу? Стояли бы себе да стояли. История, как-никак.

Когда добрались до лагеря, никто ещё не спал. Зоя читала, пристроив на шесте палатки тусклый электрический фонарик. Мартемьян, накормив их сухарницей, сказал:

— Влагу нос тянет. Влаги больно много. Дождь сильный ночью будет, Юрий Викулович. Я палатки подкопал, да маловато. Пойду ещё подсыплю.

Савелий Германович рубил дрова, пламя костра освещало елань, топливо берегли, жгли только для согрева. Завёрнутые в непромокаемый брезент ящички со взрывчаткой предусмотрительно разместили подальше от огня. Кромешная темень опустилась на елань, все разбрелись по палаткам и заснули крепким сном.