Як я

Лето. На ферме Василия Пустышкина это было временем не только труда, но и своеобразного паломничества. К нему, как к лесному жителю, везли всякую живность, с которой не справлялись. Поэтому, когда к калитке подкатил старенький «Москвич» отца Геннадия, священника из соседнего городка Жмыхова, Василий даже бровью не повёл. Из пассажирской двери, кряхтя и отфыркиваясь, вылез батюшка, а затем, протиснувшись с невероятной пластичностью, извлёк из салона розовое, визжащее существо — поросёнка, которого спрятал под мышкой.

— Василий, приветствую! Сыну троюродной сестры кума — порося привезли, а куда его в городе? Решил к тебе, в хорошие руки. Не откажешь?

Пустышка, взяв подарок, который тут же принялся радостно обнюхивать его сапоги, кивнул:

— Отказать батюшке — грех. Пристраивай. А сам-то чего хитрый такой? Не из-за одного порося приехал, чай.

Отец Геннадий, мужественный мужчина с окладистой бородой и сильными руками тракториста, замялся.

— Вообще-то… есть ещё один вопрос. На время. У нас в монастырском ските, знаешь, за городом, жил як. Для экзотики и молока. А теперь скит на ремонт, и братия временно переезжает. Зверя с собой не взять. На месяц, от силы два. Приютишь? Он… с характером.

Пустышка представил себе тибетского быка с рогами-саблями и буйным нравом, способного разобрать его забор на щепки за минуту.

— С характером, говоришь? — насторожился фермер.

— Ну, как сказать… Характер у него… своеобразный. Увидишь. Так я его привезу завтра?

На следующий день отец Геннадий действительно привёл яка. Вернее, привёл — это громко сказано. Он ехал впереди на тракторе, а за ним, привязанный на длинную верёвку, шёл Яков — так звали зверя. Зверь так прошел двадцать километров.

Пустышка обомлел. Яков был великолепен. Ростом с хорошего быка, весь покрытый длинной, косматой шерстью чёрно-бурого цвета, свисавшей почти до земли бахромой. Из-под этой шубы выглядывали могучие, расставленные в стороны рога, загнутые вперёд острыми концами. Его глаза, скрытые чёлкой, блестели тёмным огнём. Дыхание вырывалось из ноздрей клубами пара, хотя на улице было тепло. Як был похож на духа гор, на явившееся с древних фресок чудовище, на саму дикую, непокорную мощь.

— Ну что, Василий, знакомься, — отец Геннадий похлопал Якова по крутой, мохнатой шее. — Кланяйся хозяину.

И тут случилось невероятное. Суровый як, этот горный демон, опустил свою огромную голову и… деликатно, почти по-собачьи, ткнулся тёплым, влажным носом в протянутую ладонь Пустышки. В его глазах не было ни злобы, ни тревоги. Было спокойное, немного усталое любопытство. Священник тут же укатил.

А дальше началось самое интересное. Оказавшись на ферме, Яков вовсе не стал устраивать погром. Не ломал забор. Напротив, он, кажется, испугался. Гуси, выстроившись в каре, гоготали на него, и он пятился. Петух взлетел на забор и закукарекал — як вздрогнул и сделал шаг в сторону. Яку выделили просторный загон с навесом, но когда стемнело и пошёл дождь, Пустышка услышал под окном тихое, глухое постанывание. Выглянул — Яков стоял под струями, грустно опустив голову, вся его грозная стать куда-то испарилась.

— Да заходи уже, недотёпа! — не выдержал Пустышка, распахивая дверь сарая, где хранились сено и инструменты.

Як осторожно, боясь задеть косяк, просунул голову, потом протиснул могучие бока. Он обнюхал помещение, нашёл самый большой стог сена, аккуратно, не разбросав ни травинки, улёгся и вздохнул с таким облегчением, будто вернулся домой. А ночью, когда грянул гром, Пустышка, проснувшись, увидел в дверном проёме своей спальни тёмный силуэт. Яков стоял на пороге, тихо пофыркивая от страха.

— Ладно, ладно, — пробурчал хозяин, потея. — Только ничего не бей.

Огромный зверь, крадучись, как огромный плюшевый медведь, вошёл и улёгся на свободном половике у печки. И проспал так всю ночь, не задев ни одного стула, не опрокинув ни одной кружки. Его мощное дыхание стало самым умиротворяющим звуком в доме.

Но главный секрет открылся случайно. Отец Геннадий, заехав проведать, привёз с собой маленький медный колокольчик — такой же, какой висел в скиту на шее у Якова.

— Он к нему привык, — пояснил батюшка. — Это как сигнал. Забыл доложить когда привез. Трактор отогнать надо было.

Священник позвонил. И произошло чудо. Яков, мирно щипавший траву у забора, замер, повернул голову. Потом, с глубоким, довольным стоном, повалился на бок, вытянул ноги и замер, блаженно прикрыв глаза. Оказалось, что звон колокольчика для него — условный рефлекс, знак того, что сейчас начнётся чистка и чесание, которых он обожал.

Именно в такой момент их застала Катя Асмаловская, приехавшая с отцом за молоком. Девочка замерла, увидев лежащего великана, которого Пустышка усердно скреб скребницей, выдирая старую зимнюю шерсть. Из-под неё лезли целые клочья, похожие на бурые облака.

— Пап, — прошептала Катя, не отрывая восторженного взгляда от яка. — Это… дракон? Тот самый, которых рисует дядя Вася?

— Это як, дочка, — улыбнулся Асмаловский. — Еще хуже, этот реальный.

— Он страшный… — сказала Катя, сделав шаг вперёд.

— А ты позвони в колокольчик, — предложил вдруг Пустышка, протягивая ей тот самый медный колокольчик.

Катя, затаив дыхание, позвонила. Яков лишь глубже зарылся шеей в подстилку, издав звук, похожий на мурлыканье трактора. Девочка, побеждённая его беззащитностью, осторожно подошла и протянула руку. Катя погрузила пальцы в ячью густую, тёплую шерсть у холки. Як повёл ухом и явно просиял от удовольствия.

— Пап, — сказала Катя, уже уверенно чеша мохнатого гиганта. — А нам можно такого? Хоть на недельку? Он же… он же как большой, тёплый диван с рогами!

Асмаловский и Пустышка переглянулись.

— На недельку.

В глазах у Пустышки читалось философское понимание: вот он, очередной урок. Нельзя судить по косматой шкуре и острым рогам. Под ними может скрываться душа огромного, робкого ребёнка, который боится грозы, обожает чесаться и мечтает лишь о тёплом углу и звоне знакомого колокольчика. И этот урок, как и сам Яков, был тёплым, мохнатым и бесконечно добрым.