Янари

Она приходила на закате.

Не каждый день, но два или три раза в семидневку она появлялась. Дожидалась, когда погаснет последний луч света, что пробивался через узкое окошко, выходила из стены и медленно шла ко мне. Шаркая, чуть подволакивая левую ногу. Я чувствовал её шаги и от этого хотелось сжаться в комок и молиться всем богам, что оставались в моей памяти.

Вот только папа говорил, что все боги умерли.

Давно. Ещё задолго до рождения отца моего отца.

Боги умерли, а она осталась. Старая, ветхая, дряхлая. Вокруг неё распространялась аура увядания и разложения. А ещё холод. Пронизывающий холод, который пробирал до самых костей. Мне оставалось только кутаться в старую, дырявую рубашку — словно она могла защитить меня. Подарить крохи уверенности.

Я уже давно смирился с тем, что умру в этой мелкой каменной комнатушке.

Она подошла сзади и провела длинным острым когтем по моей спине. Я вздрогнул, ожидая что сейчас этот коготь вонзится в мое тело, и она выдернет мою печень.

По крайне мере так и случилось с другим.

Он был моим соседом. Старше года на два. И из-за того, что его папаша владел единственной мельницей в округе — он чувствовал себя самым важным. Мне частенько приходилось удирать от него и его дружков, когда им хотелось поразвлечься. Под развлечением они понимали колотить всех, кто на глаза попадется.

Но это все равно была наша жизнь.

Когда изакиаки ворвались в нашу деревню, то они убили почти всех. Мужчин, женщин, детей — они не делали разбора, чью голову нанизать на шесты. И почти все мои бывшие соседи скалились теперь в страшной усмешке вдоль дороги.

Хотя это было так давно. Сейчас только тусклые черепа остались от тех, кого я знал в лицо.

Сама же деревня сгорела. Даже если кто-то и уцелел, спрятавшись в подвалах или в сараях, то угорел от едкого дыма. Но даже им я завидовал.

Меня и ещё нескольких ребят связали, бросили в телеги, тяжёлые от награбленного и, через пару семидневок долгого пути — мы оказались в замке. Там нас уже ждали эти маленькие, каменные клетки. Изакиаки грубо смеялись, расталкивая нас по этим комнаткам. Я только и слышал одно слово.

Еда.

Чьей едой мы были — догадаться было несложно.

Других ребят я больше не видел. А вот моим соседом как раз и оказался сын мельника. Он крупно дрожал своим жирным телом и сразу забился в дальний угол откуда и доносился протяжный, раздражающий скулеж. Мне хотелось убить этого ублюдка, но я сдержался. И видят ушедшие боги — далось это с трудом.

Я забрался на единственную койку и закрыл глаза. В голове было пусто, а в душе скапливалось что-то тёмное, гнойное и злое. Оно было мне не знакомо, но дарило какое-то чувство защищенности и силы. Пускай немного, но я радовался этим крохам.

Если бы я знал, что меня ждёт, то согласился бы сгореть в своем доме.

Вечером пришла она. Появилась посередине камеры и огляделась. Толстяк сразу пронзительно завизжал, стараясь вжаться в стену. Лицо сына мельника перекосило от ужаса и почти посинело. А она... она...

Когда-то её звали Одола. И она была богиней.

Одной из тех, что остались среди людей.

Мой отец звал её — темной госпожой. Говорил, что ей надо поклоняться, и тогда гнев, ещё живой богини, минует нас.

Я же сразу назвал её тварью.

Одола сделала один-единственный шаг, и сын мельника захрипел, захлёбываясь своим скулежом. Рука бывшей богини пробила его грудь и выдернула содрогающееся сердце. На мгновение мне показалось, что мой бывший мучитель был жив и успел увидеть свое истекающее кровью сердце в чужой руке.

Возможно, что он даже успел увидеть — как его начали есть.

Но сын мельника умер легко. И главное — быстро. А я ещё не знал, что буду завидовать ему. Завидовать, что остался жив.

— Янари, — прошептала Одола, глядя на меня. Её губы были в крови, и она улыбалась мне.

Так началось мое одиночество...

Сегодня же мне не повезло — меня не хотели убивать. Опять. По какой-то причине меня жалели и сохраняли жизнь. Бывшая богиня только наклонилась и впилась острыми зубами в мою шею. Одола хотела только моей крови.

Иногда мне представлялась сладостная картина, что тварь не совладает со своей жадностью и высосет из меня все до последней капли. Оставит только пустую, прозрачную оболочку. И я, наконец, уйду за грань. Туда, где меня ждут мои родители.

— Янари...

Однако это были только мои мечты. Бывшая богиня тонко чувствовала границы жизненной силы и успевала отшвырнуть меня в сторону до того момента, когда я был уже на грани, но не успел пересечь заветную черту.

— Янари...

Тварь, думал я, какая же ты тварь.

Одола молодела. Кожа, ещё мгновение назад напоминавшая древний, желтоватый пергамент, наливалось краской и упругостью. Белые провалы глаз темнели, и появлялся узкий, напоминающий змеиный, зрачок. Исчезала дряхлая старуха, и появлялась молодая, даже в чем-то красивая, женщина. Которая скрывалась в ближайшей стене, даже не удостоив меня взглядом.

Каждый раз я надеялся, что тварь ушла окончательно.

Но потом она появлялась снова.

***

Шум возле дверей моей клетки меня не удивил.

Удивило другое.

Со скрипом дверь распахнулась, и с пронзительным визгом ко мне влетела девчонка. Изакиак, что её втолкнул, рассмеялся и что-то невнятно булькнул на своем языке. Разбираться мне не хотелось. Мне хотелось, чтобы эта девчонка заткнулась и перестала кричать.

За долгие дни одиночества я отвык от громких звуков. Да и вообще от человеческой речи.

Нельзя же считать одно единственное слово, что я слышал от твари за разговор.

— За-мо-лчи, — прошипел я.

Девчонка замерла, обернулась и, увидев меня, с визгом забилась в угол. Я скривился. Незнакомка была молодая, измазанная какой-то грязью и гнилью. Волосы свисали до плеч и выглядели как морские водоросли, что вытащили на сушу и бросили в отходную кучу. Пахло от неё просто ужасно. Я сразу возненавидел её всеми остатками моей души.

Но что она тут делает? Неужели у Одолы закончились клетки для новых запасов еды? Не верю. Тварь была расчетлива. И не жадная.

Гости к ней что ли приезжают?

Или новая еда — знак того, что я скоро умру?

Эта мысль меня порадовала, и несколько ударов сердца я смотрел в узкое окошко и предавался мечтам, что скоро увижу родных.

— Кто ты?

Дрожащий голос резанул по ушам. Я с удивлением уставился на девчонку. Она так и не выбралась из своего угла. Лицо у неё было измазано в саже, и только две бороздки, что оставили слезы, показывали кусочки чистой кожи.

— Я — еда. И ты теперь тоже.

— Еда? И они будут нас есть? Эти монстры, что приволокли меня сюда?

Я улёгся обратно на койку и закрыл глаза. Тварь могла прийти сегодня. У меня она была целых два дня назад. И пусть тогда эта дурочка сама увидит — кто нас ест.

— Они сожгли мою деревню! И убили всех! Всех кто им попался.

Я промолчал.

Изакиаки всегда убивают всех.

Отец рассказывал мне, что давным-давно они были просто служителями Одолы. И проливали только свою кровь во славу своей богини. Но когда другие боги умерли, то они изменились вместе с тварью. Стали изакиаками. Бывшие люди, изуродованные черной магией. Да и много ли у них осталось от человека? С обугленной кожей, мертвыми глазами, длинными когтями.

И их невозможно было убить. Мечи отскакивали от них — не нанося даже мельчайшей раны.

Но они были так далеко, что все про них забыли. Отец говорил, что мы в безопасности.

Вот и соседи девчонки тоже думали, что у них все будет хорошо. Интересно — скольким на этот раз не повезло умереть сразу на месте? Ей не повезло точно.

Девчонка шмыгнула:

— Мы готовились отмечать День Солнца. Матушка всегда говорила, что Солнце никогда не умрет. А защитит нас от всех монстров, что скрываются во тьме. Я ей верила. И сестра моя тоже верила. Ведь у нас в роду все потомки жрецов бога Эгузкиа. Матушка всегда говорила, что он добрый и не оставит своих детей без защиты.

Дура, хотелось сказать мне. Боги умерли. И её дурацкий Эгузкиа тоже. Осталась только тварь и ей подобные.

— Они пришли после захода Солнца. Ворвались в деревню со всех сторон и сразу начали убивать. Я видела, как моя сестра пала под ударами меча. Матушку тоже убили сразу. Я пыталась убежать в лес, но меня догнали и связали. Я слышала, что моя кровь станет сладостью ко столу.

Я приподнял голову и с интересом посмотрел на девчонку.

Так она точно моя замена. Новое любимое блюдо.

— Как тебя зовут?

— Наси Лока.

— А меня зовут Ю Жин.

Я поднялся с койки, подошёл к девчонке. Опустился перед ней на колени. Протянул руку и вытер слезы. Она вздрогнула и потянулась ко мне, словно щенок за первой лаской.

— Ты должна быть сильной Наси. Ты не должна плакать.

Лока благодарно всхлипнула и уткнулась мне в грудь. Я продолжал гладить её по волосам. Я не врал ей. Мне незачем было ей врать.

Если она не будет сильной, то тварь убьет не меня, а её.

А я заслужил вырваться из этого ада.

***

Заскрипела дверь. Я поднял голову и увидел изакиака. Он с интересом уставился на девчонку, что свернулась клубочком на койке, а потом перевёл взгляд на меня. Мне с трудом удалось не вздрогнуть под тяжёлым взглядом абсолютно белых глаз.

— Ихтем, — пробурчал он.

— Куда? — вырвалось у меня.

— Хоспаша штет тихпя.

Я прошел к двери и на мгновение замер. Мне было страшно переступить через порог. Я столько об этом мечтал, а теперь мне было страшно.

— Тхус, — бросил изакиак и это словно ударило меня кнутом. Я быстро сделал шаг и оказался в коридоре.

Он не изменился с того самого момента — когда меня вели по нему в первый раз. Только сейчас я был со свободными руками. Меня никто не связывал, не угрожал. Меня не волокли по этому проклятому коридору.

Я шел сам.

И от этого я испытал такую бурю радости, что меня чуть не повело. В голове зашумело, и если бы не твердая рука моего тюремщика, то рухнул бы прямо на пол.

— Тхы пыл отлихной етой.

Я дёрнулся, вырываясь из пальцев изакиака.

— Неволхнуся. Хоспаша жтет тихпя.

Мы вышли из коридора, где была моя каменная клетка, и поднялись вверх по лестнице. Изакиак топал следом, что-то бормоча на своем языке. Огромный горловой мешок раздувался в тот момент, когда тюремщик вздыхал.

Дальше пошли новые коридоры. Мрачные, запустевшие, покрытые паутиной, которая огромными космами свисала с потолка. Потемневшие картины, на которых с трудом угадывался рисунок, украшали стены. Потухшие, факелы, проржавевшие до дыр рыцарские доспехи. Скелеты людей и животных. И густая, плотная, обволакивающая тишина. Она давила на уши, и хотелось закричать, чтобы разорвать её покровы.

Сложно было представить, что когда-то тут бурлила жизнь.

Тварь только пыталась придать видимость жизни своему жилищу. На самом деле здесь была гнетущая тяжесть большого кладбища.

Если бы я шел один, то обязательно заблудился.

Вскоре мой тюремщик остановился и обеими руками толкнул огромные двери, за которыми скрывался погруженный во тьму зал.

— Ихти. Хоспаша тхам.

Я невольно поёжился, но переступил через порог.

Мне было страшно, но в то же время я понимал, что сегодня последний день моего пути. И это вселяло в меня уверенность. Я не собирался дрожать перед лицом твари.

Я сын своего отца.

Одола ждала меня сидя на большом троне. Она была молода и красива — значит уже успела или перекусить новеньким, или хлебнуть его крови. Рядом стояли вооруженные изакиаки. Грузные, массивные и с мертвыми лицами — они внушали страх.

— Янари... — прошептала она и рассмеялась, обнажив белоснежные клыки. — Я рада, что это именно ты... янари.

Я промолчал. Я не собирался с ней разговаривать. Меня мутило только от одного её вида.

— Подойди ближе. Подойди ко мне, — тварь лениво поманила меня пальцем. — Янари — я жду.

Скрипнув зубами и до боли сжав кулаки, я старался не двигаться, но с удивлением обнаружил, что ноги сами несут меня ближе к трону. Прямо к твари, что на нем восседает. Рухнув на колени, я постарался не застонать — чтобы Одола не думала, что сломала меня.

— Ты заслужил это. Оставшийся последним. Это награда моя. Просто знай — ты больше не янари. Ты больше не еда.

Тварь подняла руку, и светящийся шар возник на её ладони.

Я вздрогнул, но не смог отвести от него взгляда.

Огромный шар, волшебный шар. Он манил меня, и свет, что из него исходил, был мягким и теплым. Мне хотелось нырнуть в это сияние с головой. Я знал, что там за его границей меня больше не тронут. Я буду в безопасности.

Ведь я больше не еда.

сын мой

Отец? Он был там. В этом шаре. И рядом с ним смеялась мать. И я видел всех. Сестер, братьев. Всех предков своих. И они звали меня. Звали меня к себе. Встать рядом с ними в более счастливом мире. В том мире — где все были живы.

И я рухнул в этот свет. Чтобы остаться там навсегда.

Лока была настойчива. Она дергала меня за руку и заглядывала мне в глаза.

— Ты где был? Я просыпаюсь, а тебя нету. Ты знаешь, как я испугалась.

Я промолчал. В моих мыслях я ещё был со своими родителями. Они сказали, что любят и гордятся мною. А напоследок мать обняла и прижала к себе так сильно, что у меня свело дыхание. Они сказали, что мы увидимся снова.

— Ю! Ю, ты меня слышишь? У тебя глаза как-то странно побелели.

Я со злобой покосился на девчонку. Почему она не могла заткнуться? Она меня раздражала.

— Заткнись.

Наси вспыхнула и торопливо отодвинулась от меня.

— Что с тобой происходит? Я тебя боюсь.

Отвернувшись — я уставился в стену. Когда же Одола призовет меня снова? Я хочу увидеть этот шар. Хочу поговорить с родителями.

— Ю? Ты не оставишь меня?

***

Госпожа пришла на третий день. Наси взвизгнула и тут же забилась в угол. Я же метнулся к ней — словно к матери. Прижался к дряхлой руке и прикоснулся губами к желтоватой, пергаментной коже. Одола прикоснулась к моим волосам. Она словно ласкала меня. Одаривала теплом, словно заблудшего сына.

— Ю... нет!

Богиня вздрогнула и с удивлением уставилась на девчонку. Мне же не хотелось отворачиваться от богини. Да — она сейчас стара. Да — она некрасива. Но единственный глоток крови и Одола снова станет молодой и прекрасной.

Как и должна быть госпожа.

Мне пришлось рвануть рубашку — чтобы показать богине свою шею и что я готов.

Готов поделиться с ней своей кровью.

— Ты не янари. — Одола гневно посмотрела мне прямо в глаза. — Я не обманывала тебя.

Я затрепетал, не понимая, чем мог прогневать её. Я только хотел.... Мне правда хотелось...

— Ю... пожалуйста.

Госпожа улыбнулась мне, и я возликовал. В руках богини появился светящийся шар, и внутренняя дрожь наполнила мое тело, заставляя потянуться к нему. Мне было все равно, что происходит вокруг. Я хотел прикоснуться к этому тёплому свету, что наполнил мою клетку тяжёлым, одуряюще пахнущим облаком.

И только писклявые крики Наси раздражали меня.

Я хотел, чтобы она заткнулась.

сынок

мы рядом с тобою

Я рванул вперёд. В самую гущу света. Мне хотелось утонуть в нем, чтобы он поглотил меня. Оставив там с родителями.

отец обнимал мать и они весело смеялись на пороге нашего дома

мать махала мне рукой а отец одобрительно меня оглядывал с головы до ног

Я зарычал от бессилия, стараясь дотянуться до них. Прикоснуться к ним.

сынок

мы рядом с тобой

Когда свет погас, то я испытал такую боль, что заскрипел зубами от сдерживаемого крика. Одола опустилась рядом со мной на колени и ласково прикоснулась к моим волосам.

На камень упал длинный нож, и я с недоумением уставился на морщинистое лицо богини.

— Ты не янари. Больше нет. Ты изакиак.

Я опустил голову. Слезы благодарности душили меня. Госпожа не зла на меня. Она довольна мной. Она приближает меня к себе.

А значит, я все чаще смогу погружаться в свет.

— Янари она.

Я поднял взгляд и увидел, как костлявый палец с длинным ногтем тычет в сторону девчонки. Наси только приглушённо пискнула.

— Она янари, мой изакиак. Она еда. А я голодна сегодня. Очень голодна.

Когда я взял с пола нож, то Лока протяжно и страшно закричала.

Когда мои глаза полностью побелели, то мне выдали доспехи и меч. Мой бывший тюремщик, а теперь командир моего десятка одобрительно хлопнул меня по плечу, когда я нацепил панцирь со знаком богини. А ещё вручили черные стекла, что позволяли видеть за пределами замка.

Солнце обжигало и туманило взор, но госпожа нашла решение, чтобы насолить своему мёртвому брату.

Я прицепил меч к поясу. Он дарил мне ощущение силы и уверенности. А с другой стороны у меня висел тот самый нож, который вручила мне госпожа. И которым я вырезал сердце истошно вопящей девчонки.

Наси была дочерью солнечных жрецов, а значит врагом моей госпожи.

Когда я преподнёс ей сердце, то Одола позволила мне побыть с родителями целый день. А ещё позволила испить крови из остывающего тела.

Сегодня мы выступаем, чтобы собрать урожай. Придется пробежать много километров — пока мы не найдем деревню. Там надо будет отыскать детей. Детей, которые являются потомками жрецов умерших богов. Таких, каким когда-то был и я. И эти дети продлят жизнь моей богине.

Остальные люди в нашей воле.

А потом будет ещё один набег. И ещё один.

Моя госпожа всегда голодна.

Ей всегда нужна еда.