Янтарь

Янтарь

Побочная новелла к «Тихо»

Она стала светом, потому что темнота была везде.
Она осталась светом — даже когда поняла, что темнота была и в нём.

Глава 1. До

Катя помнила мать тёплой.

Это было важно — помнить именно так. Потому что потом, когда мать стала другой, Катя всё равно держалась за то первое. За запах — дешёвые духи и хлеб. За руки — мягкие, с облупленным лаком. За голос — когда он был нормальным, когда не срывался.

Ей было четыре. Может пять. Мать пела что-то на кухне — Катя не помнила слов, только интонацию. Тихую, почти счастливую.

Это было до.

До — было коротким. Она не знала тогда что оно кончится — просто жила в нём, как живут в тепле не думая что бывает холод.

Потом стало после.

После — началось постепенно. Сначала отец возвращался поздно. Потом — громко. Потом — с запахом, который Катя научилась узнавать раньше чем он входил в дверь — просто по тяжести шагов на лестнице. Три пролёта. Она считала.

Если шаги ровные — можно выйти на кухню.

Если неровные — лучше не выходить.

Она не помнила кто научил её считать шаги. Просто знала. Как знала что не надо смотреть отцу в глаза в некоторые вечера. Как знала что мать плачет тихо, чтобы дети не слышали — хотя Катя всегда слышала.

Дети слышат всё.

Просто делают вид что нет.

Артём был старше на четыре года.

В её памяти он всегда был большим — даже когда сам был маленьким. Не ростом — чем-то другим. Тем, как стоял. Как смотрел. Как умел быть между ней и дверью, не объясняя зачем.

Ей было четыре. Ему восемь.

Однажды — она помнила это точно, потому что помнила страх, а страх запоминается надолго — отец кричал на кухне. Долго. Громко. Что-то падало.

Артём пришёл в её комнату. Закрыл дверь. Сел рядом.

— Мы путешественники, — сказал он. Серьёзно, как говорят настоящее. — Мы в пещере. Снаружи великан. Великаны засыпают быстро.

— А потом? — прошептала она.

— Потом уходим.

Она поверила. Не потому что не понимала — она понимала, что это выдумка. Просто в выдумке было тепло, а снаружи тепла не было. Она выбрала тепло.

Они сидели тихо — два путешественника в пещере — и он считал вслух до десяти, снова и снова. Тихо. Как заклинание.

Великан заснул.

С тех пор Катя знала: если очень страшно — считай. Просто считай. До десяти. Снова. Это не убирает страх — но даёт ему форму. Страх с формой можно держать в руках.

Она рано поняла что мир устроен несправедливо.

Не в смысле — плохо устроен. Просто — неровно. Одним людям достаётся больше, другим меньше, и это не потому что они заслужили или не заслужили. Просто — так. Случайно. Как падает снег — не выбирая куда.

Ей это не нравилось. Но она не злилась.

Злость — она видела — не меняет снег. Снег падает куда падает. Можно злиться — и мёрзнуть. Можно не злиться — и тоже мёрзнуть. Но без злости хотя бы руки свободны.

Артём злился. Тихо, внутри — но она чувствовала. Он думал что прячет, но она была рядом слишком долго. Она знала его злость по тому как он держал кружку. По тому как молчал. По тому как иногда смотрел на отца — не в глаза, мимо, чуть левее — и в этом «чуть левее» было всё что он не говорил вслух.

Катя не злилась.

Она рисовала.

Сначала — на чём попало. Поля в учебниках. Обратная сторона квитанций. Однажды — прямо на обоях, в углу за кроватью, маленький — думала не заметят. Заметили. Влетело. Но рисунок она не закрасила — просто передвинула кровать вплотную к стене.

Он остался там. Под кроватью в темноте.

Она иногда думала о нём — маленьком, спрятанном, живущем в темноте. Почему-то это казалось правильным.

Глава 2. Как она видела город N

Седьмой квартал был некрасивым.

Это Катя знала. Знала как знают очевидное — не думая, просто как факт. Серые дома. Дворы в трещинах. Фонари через один.

Но.

Была одна вещь которую она открыла сама, лет в восемь, и с тех пор держала как секрет — не потому что нельзя рассказывать, просто никто не спрашивал.

Некрасивые места красивее изнутри.

Снаружи — серо. Внутри — если смотреть правильно — полно всего. Трещина в асфальте похожа на реку если лечь на живот и смотреть снизу. Ржавое пятно на стене гаража — целая карта, можно придумывать страны. Тополя зимой — голые, чёрные на сером небе — как иероглифы, как будто небо что-то пишет.

Она всегда смотрела не туда куда смотрят все.

Артём говорил — смотри под ноги, не спотыкайся. Она смотрела под ноги — и видела там тоже. Скол в плитке в виде птицы. Каштан в трещине асфальта — живой, не раздавленный, упрямый.

Она его подобрала. Положила в карман.

Артём посмотрел на небо. Потом на неё. Сказал — облако как облако.

Она не стала спорить.

Некоторые вещи видит только тот кто смотрит. Объяснить нельзя — можно только показать. А показывать она не умела, только рисовать. Рисунки тоже не всегда понимали. Ничего.

Школа была сложной.

Не учёба — учёба давалась хорошо, особенно всё что с образами. Математика — хуже, но терпимо. Сложными были люди.

Не злые — просто другие. У них не было такого — считать шаги на лестнице. Они не умели замирать когда надо. Они говорили громко и не думали зачем.

Катя смотрела на них с интересом. Не завидовала — просто изучала.

Вот Вика — приносит черепашку в школе, смеётся когда попадает, говорит что черепашка была счастлива. Катя думала: Вика не знает что бывает когда за что-то попадает по-настоящему. Это хорошо — не знать. Пусть не знает.

Вот Маша — рисует тоже, но по-другому. Аккуратно, правильно, деревья как деревья, небо как небо. Катя рисовала иначе — деревья как она чувствует деревья. Маша говорила — у тебя неправильная перспектива. Катя думала — у меня другая перспектива.

Разница есть.

Она думала так — но вслух не говорила. Зачем обижать человека за то что он видит мир правильно. Она просто — другая. Это не лучше и не хуже.

Просто — другое зрение.

Глава 3. Утро — её глазами

Она просыпалась на пять минут позже чем надо.

Это была не безответственность — Катя знала разницу. Просто утром, в те первые секунды когда ещё нет мыслей и нет памяти о том где ты и что вчера — в эти секунды было хорошо. Просто хорошо, без причины.

Она тянула их.

Пять минут. Потом ещё три. Иногда — пять и ещё пять.

А потом — два коротких стука. Костяшками. Его стук, она знала его с рождения.

— Кать. Вставай.

И всё — секунды кончались, наступало утро.

Она выходила — растрёпанная, с подушки на щеке, пуговица не в ту петлю. Брала кружку обеими руками. Пила.

Он стоял у стены и смотрел на неё.

Она делала вид что не видит этого взгляда — но видела. Всегда видела. В нём было что-то такое, чему она долго не могла найти слово. Потом нашла.

Охрана.

Как будто он проверял — целая. Как будто каждое утро сначала убеждался что она есть — и только потом выдыхал. Незаметно. Но она замечала.

Это было тяжело — быть тем из-за кого выдыхают.

Не плохо. Просто тяжело.

До школы он шёл рядом.

Молча — это было его молчание, она знала его как собственный голос. Молчание-которое-слушает. Она говорила — он молчал и слушал. Иногда хмыкал. Ей хватало.

Она рассказывала всякое. Про Вику и черепашку. Про облако похожее на кота. Про то что приснилось — будто они жили у моря.

Он сказал — пуговицу застегни.

Она посмотрела на пуговицу. Засмеялась.

Он не засмеялся — но в уголке губ что-то дрогнуло. Совсем немного. Она умела это видеть — это его почти-улыбки, редкие, дорогие, как монеты которые не тратят.

У ворот она обернулась — как всегда.

— Ты сегодня ел?

Пауза. Секунда длиннее обычного.

— Ел.

Она прищурилась. Не поверила.

Он не ел. Она знала — он часто не ел чтобы хватило ей. Она делала вид что не знает. Он делал вид что она не знает.

Так было устроено между ними — две правды рядом, и обе молчат.

Глава 4. Что она видела в нём

Артём думал что она не замечает.

Это было смешно — немного. Не обидно, просто смешно. Он умел прятать от всех. От отца, от матери, от школы, от двора. Но не от неё.

От неё — не умел.

Она видела папку под матрасом. Давно видела — нечаянно, убиралась, задела, краешек высунулся. Не открыла. Просто знала — есть. Что-то его, совсем его, тайное.

Однажды он вышел и она открыла.

Города. Море. Белые дома на холмах. Набережные — светлые, чужие, из другой жизни.

Она смотрела долго. Закрыла. Положила обратно.

И тогда поняла — у него есть куда хотеть уйти. Есть место которое он придумал для себя — не здесь, не серое, не с запахом сырости. Другое.

Это было важно — знать что у человека есть такое место. Значит он не совсем здесь. Значит часть его — там, в тех белых домах, у того моря.

Значит — живой.

Она никогда не говорила ему что видела папку.

Она видела и другое.

Как он смотрит на отца — то «чуть левее». Как сжимает кружку когда из-за стены начинаются голоса. Как встаёт в коридоре — не случайно, именно между её дверью и всем остальным.

Она знала что он делает.

И знала что это тяжело — всё время стоять между.

Однажды она хотела сказать — не надо. Я справлюсь. Отойди, отдохни, побудь просто собой.

Не сказала.

Потому что понимала — он не умеет иначе. Это не выбор у него — это то как он устроен. Убрать это значило бы убрать его самого.

Она не хотела убирать.

Она хотела чтобы ему было не так тяжело.

Но это разные желания, и выполнить оба одновременно — нельзя.

Глава 5. После

Когда всё случилось на кухне — Катя не помнила как дышала.

Помнила — руки матери. Холодные, сильные, неожиданные. Помнила как прижималась спиной к холодильнику. Помнила — он вошёл.

И всё изменилось.

Она видела его лицо в ту секунду — видела как что-то в нём погасло. Именно погасло, не вспыхнуло. Как будто кто-то выключил свет внутри и осталось что-то другое — старое, тёмное, то что живёт глубже слов.

Потом она стояла у стены и смотрела.

Потом — тишина. Отец на полу. Мать на полу. Он посреди кухни.

Она не кричала. Не могла — горло не работало. Просто стояла.

Он обернулся.

Опустился перед ней на колени — так чтобы быть вровень с её глазами. Взял её лицо в ладони. Осторожно.

— Больно?

Она покачала головой.

Он не поверил. Она знала что он не поверил.

Они ушли ночью.

Она смотрела как он собирает — молча, методично. Документы. Деньги. Её кофта с медведем — он помнил про медведя. Папку — тоже взял, она видела. Ничего не сказала.

Она взяла рюкзак. Застегнула. Пошла.

Они не прощались с квартирой.

Она не оглянулась — не потому что не хотела. Просто знала — если обернётся, увидит кухню. А кухню видеть больше не надо было. Она и так будет с ней — долго, может всегда.

Зачем смотреть ещё раз.

Потом было что-то ещё.

Она помнила это плохо — не как обычно помнят, а как помнят сквозь стекло. Какая-то комната. Берёза за окном — кривая, упрямая. Его голос по утрам.

Или это было потом. Или — до.

Или — вообще не было.

Она не знала. Иногда она не была уверена где кончается то что случилось на самом деле и начинается то что она придумала чтобы не сойти с ума в те первые дни. Память — она так устроена. Берёт настоящее и мешает с тем что хотелось бы.

Глава 6. Когда она начала замечать

Это было не сразу.

Сначала — просто жизнь. Новая школа, Маша, кружок, Фёдор на подоконнике. Он работал ночами, она училась, они ели вместе, иногда она рассказывала, он молчал и слушал. Почти нормально.

Почти.

Денис из класса первым что-то изменил.

Не в ней — в нём.

Она сказала про Дениса — просто сказала, не жаловалась, просто — вот, есть такой, говорит вещи. И увидела как что-то в лице Артёма стало другим. Не сразу — медленно, как меняется небо перед грозой. Ровнее. Холоднее.

Через неделю Денис смотрел в пол.

Она не спросила. Не потому что не понимала — понимала. Просто не знала что спрашивать. Спасибо? Не надо было? Оба варианта казались неправильными.

Она промолчала.

Он промолчал.

Между молчаниями — что-то новое. Маленькое, тёмное. Она не дала ему имя сразу.

Потом — те трое у магазина.

Она пришла с порванным рукавом — сказала упала. Он смотрел на рукав и не верил. Она видела — не верит. Сказала — не надо ничего делать. Пожалуйста. Обещай.

Он не пообещал.

Она легла спать — и не спала. Слушала как он уходит. Как возвращается. Вода долго текла в ванной. Долго.

Утром — не спросила.

Смотрела на его руки — обычные руки, ничего. Но что-то в них изменилось. Не видно — чувствуется. Как чувствуется температура до того как потрогаешь.

Он сделал это ради тебя, — сказал кто-то внутри неё. Голос был тихий, без лица.

Да, — ответила она себе. — Ради меня.

И что с этим делать.

Глава 7. Пустырь

В ту ночь она шла следом.

Не думала — просто встала. Оделась. Вышла.

Следила за ним через дворы — держала расстояние, тихо, он не слышал. Он никогда не слышал её когда хотел не слышать. Это было его слепое пятно — она.

Пустырь за Третьей улицей.

Она остановилась у гаража. Смотрела.

Двое. Какие-то слова. Потом нож — блеснул в свете фонаря.

И тогда Артём изменился.

Она видела это впервые вот так — близко, в полную силу. Видела как он двигается — резко, точно, без лишнего. Видела его лицо когда фонарь зацепил — боковым светом, на секунду.

Пустые глаза.

Не злые. Не страшные. Просто — пустые. Как будто внутри никого не было. Как будто тот Артём который считал до десяти в пещере, который помнил про кофту с медведем, который хмыкал на её истории — куда-то ушёл. А тело работало без него.

Ты там? — подумала она. — Путешественник. Ты там ещё?

Потом — кончилось. Он выпрямился. Постоял.

И увидел её.

Она подошла сама.

Потому что расстояние надо было закрыть. Потому что если не подойти сейчас — потом будет дальше.

Подняла голову. Посмотрела в его лицо. В глаза — которые минуту назад были пустыми и теперь смотрели на неё.

В них было что-то похожее на боль.

Живое — значит, живой.

— Я видела, — сказала она.

— Я знаю.

— Тём, что с тобой происходит.

Он долго молчал. Потом:

— Иди домой. Пожалуйста.

Они шли обратно рядом — плечо к плечу. Молча.

У двери она остановилась.

— Я не скажу, — произнесла она. — Никому. Но ты должен знать — я вижу. И мне страшно. Не за себя. За тебя.

Она смотрела на него.

— Ты уходишь куда-то. Куда-то откуда не возвращаются.

Он смотрел на неё долго.

Потом сказал — тихо, почти неслышно:

— Ты не должна была видеть.

— Но я увидела.

— Да.

Ночью она лежала и думала.

Он делает это ради тебя, — снова голос. — Это любовь. Просто такая.

Я знаю, — ответила она. — Но.

Но что.

Но я не просила такой любви. Я не просила чтобы кто-то становился пустоглазым ради меня. Я не хочу быть тем из-за чего человек перестаёт быть человеком.

Ты не можешь контролировать что он делает ради тебя.

Я знаю.

Тогда что.

Она не ответила голосу. Закрыла глаза.

Думала — он тонет. И я должна найти верёвку.

Но верёвку не нашла.

Только — решила не отпускать.

Глава 8. Тетрадь

Однажды — он забыл тетрадь открытой на столе.

Она стояла над ней секунду. Потом взяла.

Читала — первые строчки. Списки. Цены. Её расписание. Потом — что-то другое, личное, и она почувствовала как что-то внутри сжалось.

Закрыла.

Не потому что не хотела знать. Потому что — побоялась.

Это было новое чувство. Раньше она боялась за него. Теперь — чего-то в нём.

Она не знала как эти вещи могут быть одновременно.

Положила тетрадь обратно. Точно так же, под тем же углом.

Подошла к окну.

Берёза.

Ты боишься его, — сказал голос. Без лица. Тихий.

Нет, — ответила она.

Ты боишься того что можешь узнать.

Да.

Это разные вещи?

Она думала долго.

Не знаю, — сказала она наконец. — Не знаю ещё.

Глава 9. Февраль

Она решила говорить.

Не потому что была готова. Просто — больше нельзя было не говорить. Это стало как воздух — когда его нет, начинаешь задыхаться, и не важно удобно или нет, просто надо.

— Тём, — сказала она. — Ты слышишь голоса.

Три секунды тишины.

В этих трёх секундах — всё что он не скажет вслух. Она умела читать его паузы.

— Это мама и папа, да? — она смотрела прямо. — Ты их слышишь.

Он не ответил. Но не отвернулся — это тоже ответ.

— Их нет, — сказала она. — Ты понимаешь? Их больше нет.

— Я знаю.

— Тогда почему слушаешь?

Долгая пауза.

— Потому что они правы.

Она смотрела на него.

— Нет, — сказала она. — Нет, Тём.

— Они делали это для себя. А ты — для меня. Это разные вещи.

Он смотрел — и в тёмных глазах что-то двигалось. Медленно.

— Я стараюсь, — сказал он наконец. — Слышишь? Я стараюсь оставаться.

Что-то в ней — сжалось. Больно, горячо.

Потому что это было самое честное что он сказал за долгое время.

И потому что она поняла — стараться это не то же самое что оставаться.

Она обняла его — неловко, сбоку.

Сидела так — и думала.

Любить человека который уходит — это как держать воду в ладонях.

Можно держать.

Но не остановить.

Только — держи.

Глава 10. Фотография

Она нашла фотографию в кармане его куртки.

Нечаянно — искала ключи. Маленькая, чёрно-белая, потрёпанная по краям.

Он — лет восьми. Смеётся. Голова запрокинута.

Она смотрела долго.

Этот мальчик — он где-то ещё был. Внутри. За всем тёмным, за пустыми глазами, за голосами по ночам — вот этот. С запрокинутой головой.

Она поставила фотографию на стол. Рядом с Фёдором.

Вечером он увидел. Долго смотрел.

Ничего не сказал. Но не убрал.

Это стало — её маленькой победой. Тихой. Незаметной.

Такие победы не меняют всего. Но они — есть.

Потом она нашла папку.

Убиралась — вытащила случайно. Открыла.

Города. Набережные. Море. Белые дома.

Она смотрела — и что-то в ней медленно, тяжело опускалось вниз.

Он хотел этого. По-настоящему хотел. Вырезал и прятал — годами. Это не мечта вслух, это тихая, глубокая, настоящая.

И этому не дали случиться.

Она не дала — не специально, она же не просила его быть между ней и всем плохим. Он сам. Но всё равно — из-за неё. Из-за того что она была.

Она закрыла папку. Положила обратно. Точно так же.

В ту ночь плакала в подушку. Тихо, чтобы он не слышал.

Это нечестно, — говорила она в темноту. — Это нечестно — хотеть моря и застрять в Седьмом квартале. Это нечестно — восемь лет стоять между сестрой и всем плохим.

Нечестно, — согласился голос. Тихий. Без лица.

Но так бывает.

Я знаю, — сказала она. — Но это всё равно нечестно.

Глава 11. Декабрь

Она нарисовала его.

Просто — взяла альбом, карандаш. Рисовала долго, переделывала. Пыталась поймать то что видела — не снаружи, внутри. Не пустые глаза и не тёмный угол рта. Другое.

То восьмилетнее. Запрокинутую голову.

Не получалось.

Получалось что-то похожее — но не то. Как будто она рисовала тень человека, а сам человек стоял чуть в стороне и не давался.

Она показала ему рисунок.

— Это ты, — сказала она. — Ты всё ещё здесь. Я вижу тебя. Слышишь? Я вижу тебя — не то что ты делаешь ночью, а тебя. Ты всё ещё есть.

Что-то в его лице — сломалось. На секунду. Живое, настоящее, почти детское.

Он отвернулся быстро.

Но она успела увидеть.

В ту ночь она лежала и думала о двух вещах.

Первое: он ещё там. Живой. Под всем этим — живой.

Второе: живой — это не то же самое что в порядке.

Что делать с любовью к человеку который не в порядке, — сказала она голосу.

Что делать с любовью к человеку который делает плохое ради тебя.

Что делать с любовью к человеку который оказался — другим.

Голос молчал.

Она думала — может быть ответа нет. Может быть это просто вопрос с которым живут. Держат внутри. Несут.

Может быть любовь — это не ответ. Это только — продолжение.

Глава 12. То что она поняла

В ту последнюю ночь — до субботы — она видела его записку на столе.

Прочитала.

Если я не вернусь — она найдёт это. Пусть знает: я не жалею. Ни о чём. Только об одном — что не смог остаться человеком. Ради неё. Но она жива. Значит — правильно.

Она стояла с тетрадью в руках.

За окном — январское утро, тёмное ещё.

Думала — он уже ушёл. Пока она спала. Встал, оделся, вышел. Тихо — чтобы не разбудить.

Она написала Маше. Потом — Орлову.

И пошла.

Потом — квартира. Свет хороший, правда. Орлов у двери. Что-то не так с тем как он стоит.

Потом — звонок. Другой человек. Нож.

Потом — он.

Она смотрела на него — когда он вошёл, когда увидел её. В глазах — живое. Больше чем обычно. Живее чем за последние месяцы.

Что-то вернулось.

Она видела это.

Когда всё кончилось — он оседал медленно, как дерево.

Она подхватила. Опустилась с ним на пол. Его голова — на её коленях.

— Тём, тём, тём, — она повторяла это как заклинание.

Он смотрел на неё.

— Помнишь, — сказал он тихо, — ты спрашивала. Что хорошего я помню.

Она не могла говорить. Кивнула.

— Я помню, — сказал он. — Много. Больше чем говорил.

— Ты велосипед. Помнишь? Ты съехала с бордюра и говоришь — я сама так хотела.

Она засмеялась. И сразу заплакала.

— Помню, — прошептала она.

— Это моё, — сказал он. — Самое моё. Держи это.

Потом он спросил — тихо, по-детски, так как не спрашивал никогда:

— Ты не пропадёшь? Ты справишься? Без меня.

Что-то в Кате — сломалось. По-настоящему. Навсегда.

Потому что она вдруг поняла — кто он.

Не чудовище. Не тёмный ангел. Не механизм.

Мальчик. Восьмилетний мальчик который однажды сказал — мы путешественники, мы в пещере, великаны засыпают быстро — и с тех пор так и стоял у двери пещеры. Всю жизнь. Один.

— Справлюсь, — прошептала она. — Слышишь? Справлюсь. Обещаю.

— Точно?

— Точно, Тём. Я обещаю. Я живу. Слышишь? Буду жить.

Он выдохнул. С чем-то похожим на облегчение.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

Потом — голоса. Она не слышала их. Но видела по его лицу.

И — впервые — не было борьбы. Не было напряжения.

Просто тихо.

— Тём, — прошептала она. — Что они говорят?

Уголки его губ дрогнули.

— Молчат, — сказал он.

Она зажмурилась.

— Наконец, — прошептала она.

— Наконец, — повторил он.

Потом рука стала легче.

Потом — другой.

Она сидела на полу и держала его руку. За окном — январский свет. Тот самый который она хотела рисовать.

Хороший свет.

Она смотрела на его лицо. Спокойное. Первый раз за очень долгое время — по-настоящему спокойное.

— Я слышала тебя, — прошептала она. — Всегда слышала.

Берёза за окном — чужая, белая в морозном воздухе.

— Я буду жить, — сказала Катя в тишину. — Слышишь? Буду. Обещаю.

Голос сорвался.

— Потому что ты просил.

Эпилог. Янтарь

Прошло семь лет.

Она работала кассиром. Рисовала по ночам — берёзы, всегда берёзы. Жила в маленькой квартире на окраине. Платила аренду деньгами фонда с именем которое знала.

Голоса пришли на пятый год.

Отец — сырой, с насмешкой. Мать — тянущий, жалобный. Она научилась не отвечать. Просто — дышала. Считала до десяти. Снова.

Потом — третий голос. Его.

Кать. Вставай. Чай горячий.

Она зажмуривалась.

— Ты не он, — говорила она вслух. — Ты у меня в голове.

Откуда ты знаешь разницу.

Она не знала.

Это было самое страшное — не знать.

В ту ночь — на седьмой год, в январе — кружка разбилась.

Она опустилась на пол среди осколков. Сидела.

Тёмная лужа. Холодная плитка.

Я уже это видела, — подумала она. — Я уже сидела вот так.

Кать, — сказал его голос. — Вставай.

— Нет, — прошептала она.

Вставай. Ты обещала.

— Я обещала, — повторила она тихо.

Сидела.

За окном — берёза. Голая. Упрямая. Кривая.

Всегда одна.

Она смотрела на неё и думала — берёза не просила расти здесь. Просто выросла. Потому что деваться некуда. И потому что так устроена.

Ты устроена так же, — сказал голос. — Ты знаешь это.

— Знаю, — сказала она.

Тогда.

Она смотрела на осколки.

Думала — любить человека который оказался не тем кем казался. Это не значит что он был плохим. Это не значит что любовь была ошибкой. Это значит — люди сложнее чем мы успеваем рассмотреть пока они живы.

И с этим живут.

Просто — живут.

Она поднялась с пола.

Нашла совок. Собрала осколки. Вытерла лужу.

Поставила чайник.

Налила одну кружку — в одну, только одну. Белая, с котом. Усы стёрлись — кот теперь просто круглое пятно. Но это её кружка.

Она взяла кружку обеими руками.

Как всегда.

Стояла у окна. Смотрела на берёзу в свете фонаря.

Голоса гудели — тихо, ровно, фоном. Все трое.

Она не отвечала.

Просто — держала кружку.

Просто — стояла.

Просто — была.

Это тоже — держаться.

Это тоже — выполнять обещание.

Каждый день.

Снова и снова.

До десяти.

И снова.