Январские притчи

В бухте, укрытой от открытого моря скалами, жил старый смотритель маяка. К нему часто приплывали за советом, и однажды к его причалу подошла утлая лодчонка. В ней сидел юноша, лицо его было изрезано морщинами тревоги, а руки белели от сжатия вёсел.

- Хранитель, — сказал он, с трудом привязывая лодку к свае. — Я устал быть вечной крепостью. Каждый встречный корабль кажется мне пиратской шхуной, каждый шквал — началом шторма. Мой страх — как якорь, который врос в дно и держит меня на одном месте. Скажи, как перестать отражать каждую волну? Как вырвать этот якорь страха?»

Старик молча кивнул и повёл юношу по узкой тропе к древнему волнорезу — груде исполинских валунов, уходящих далеко в море. Когда-то он защищал бухту от свирепых океанских валов.

- Видишь эту стену из камня? — спросил смотритель, его голос смешивался с шумом прибоя.

- Вижу. Она монолитна, но её уже облепили ракушки и водоросли. Зачем она сейчас, когда море давно спокойно?

- Именно, — ответил старик. — Она стоит не потому, что кто-то приказал волнам разбиваться о неё. И страх, заставивший сложить эти глыбы, не растаял от слов. Она просто стала не нужна.

Юноша сжал кулаки: «Но мой волнорез всё ещё нужен! Море полно опасностей».

Тогда смотритель повёл его к другому концу бухты. Здесь от волнореза остались лишь отдельные камни. Другие же ушли на строительство причалов, фундаментов домов и прочного мола.

- Когда-то эти камни были единственной защитой рыбаков, — сказал старик. — Но люди построили крепкие лодки с глубокими килями. Научились читать по небу и предсказывать погоду. Создали крепкие сети и стали ловить рыбу в безопасных местах. И волнорез перестал быть единственным щитом».

Он положил ладонь на холодный, мокрый камень: «Защита не отключается по свистку боцмана. Страх не тонет от доводов рассудка. Они отступают лишь тогда, когда становятся излишни. Поэтому спрашивай не «как убрать», а «как сделать свою защиту избыточной».

- Как это?» — переспросил юноша, глядя на бирюзовую воду между камнями.

- Не пытайся разобрать свой волнорез по камешкам, — сказал мудрец. — Начни строить что-то за ним. Крепкий киль уверенности, который будет держать тебя на курсе. Паруса знаний, чтобы ловить попутные ветра. Навыки навигации, чтобы отличать рифы от безобидной ряби. И со временем ты обнаружишь, что твоя оборона — лишь одна из многих опор. А потом и вовсе заметишь, что давно не смотришь в её сторону.

- И страх утонет?

- Страх — как сигнальный колокол на мачте. Когда судно прочно, команда слажена, а карта берегов известна, колокол молчит. Он не исчезает, но и не бьёт в набат от каждого порыва ветра. Он становится частью пути, а не его господином.

Юноша взглянул на волнорез, потом на бухту, где рыбаки чинили сети, не оглядываясь на море с опаской. И в его душе, долгое время сжатой, как раковина, что-то дрогнуло и приоткрылось.

- С чего начать постройку? — спросил он.

Смотритель маяка улыбнулся, и в морщинах у его глаз заплясали солнечные зайчики: - Заложи киль. С понимания, что твоя ценность — не в толщине бортов, а в том, куда и как ты плывёшь. Как ценность этой бухты — не в волнорезе, а в жизни, что кипит в её спокойных водах.

И юноша начал не с разрушения, а с тихой, упорной стройки. Первым делом он дал имя ветрам, что были ему по нраву. Когда сосед угостил его только что выловленной скумбрией, он не отказывался, а честно говорил: «Мне нравится, как она пахнет морем и дымком». Это признание было первым камнем в молу его собственного вкуса.

Потом он научился говорить «не по курсу», когда просили то, что он не мог или не хотел отдавать. Сперва голос его трескался, как старое дерево, но потом крепчал. И оказалось, что честный отказ не вызывает бурь, а лишь уважительные кивки. Так в его бухте появился первый свой причал — место, куда он мог швартоваться, никому не мешая.

Он стал замечать, как его тело само предчувствует погоду. Тяжесть в животе перед воображаемой бурей, лёгкость в плечах в ясный день. Он перестал сражаться с этими знаками, а стал прислушиваться, как моряк к барометру. «Что ты чуешь? Откуда ветер?» — спрашивал он у своего страха, и страх, выслушанный, часто оказывался просто эхом давно отшумевшего шторма.

А когда его лодка дала течь, он не тайком откачивал воду, а принял помощь соседей. Их руки, заделывающие пробоину, не были руками захватчиков. Это были руки собратьев по морю. И этот опыт стыковки в открытой воде стал для него важнее, чем любой учебник по выживанию.

Медленно, как нарастают кораллы, его внутреннее пространство стало меняться. В глубине души образовался тихий залив самоуважения, где вода была так прозрачна, что он видел собственное дно — свои истинные желания, не замутнённые чужими ожиданиями. Рядом раскинулась гавань, где стояли на приколе общие ценности — честность, верность, милосердие. На берегу застучали молотки верфи, где он собирал и чинил свои умения, и с каждым новым навыком его корпус становился надёжнее.

И пришёл день, когда он вёл своё судно — уже не утлое, а крепкое, с резным форштевнем, — и услышал с другого конца бухты яростную перепалку. Раньше его бы сразу бросило в ледяной пот, сердце забилось бы, как отбойный молоток, требуя немедленно уйти в открытое море. Теперь же он лишь на мгновение повернул голову, прикинул расстояние, и понял — буря чужая, до его штиля не докатится. И поплыл дальше, чувствуя под килем не паническую пустоту, а мощную, дружескую поддержку воды.

В этот миг он всё понял. Его защита больше не была хлипким частоколом, за который надо цепляться. Она стала подобна борту добротного корабля — прочному, послушному, чувствующему и ласку волны, и её удар. Борт, который не отгораживает от океана, а позволяет быть с ним в диалоге.

Он вернулся к старому волнорезу в час отлива. Море отступило, обнажив древние камни, сплошь покрытые синими мидиями и изумрудными водорослями. Тюлени, словно живые бакены, грелись на солнце. Волнорез больше не ломал волны. Он стал их частью — сглаженной, обжитой, мирной.

Юноша, чьё лицо теперь носило не тревогу, а спокойную усталость от доброго пути, положил руку на камень. Его личная бухта была больше не крепостью. Она стала гаванью — с глубокой водой, куда могли заходить большие корабли, и с гостеприимным рейдом. Сигнальный колокол страха теперь звонил редко и только по делу, его звон был не паническим набатом, а размеренным, как склянки, отмечающие время мирного вахтенного.

Смотритель маяка, увидев его с высоты своей башни, кивнул про себя и погасил на день огонь. В надёжной гавани, где каждый сам себе и капитан, и штурман, маяк нужен лишь в самую густую тьму. А сегодня была ясная ночь, и звёзд на небе было вполне достаточно, чтобы найти дорогу домой.