Ярче тысячи Солнц

Андрей Столяров

ЯРЧЕ ТЫСЯЧИ СОЛНЦ

Проблема национальной идеи

Того, кто не смотрит в далекое будущее,

ждут близкие беды.

Конфуций

К последнему морю

Рассмотрим три исторических эпизода.

В XIII веке Европа содрогнулась от нашествия неисчислимых монгольских полчищ. Монголы разгромили государство волжских болгар, княжества Древней Руси, нанесли сокрушительное поражение польско-немецкому войску в битве при Легнице, разгромили венгерское войско и заняли столицу Венгрии – Пешт, вторглись в Болгарию, Хорватию, Сербию и уже переносили военные действия за Дунай – на территорию Священной Римской империи германской нации. Казалось, их ничто не может остановить. «Страх напал на западную Европу... Рассказывали, что татарское войско занимает пространство на двадцать дней пути в длину и пятнадцать в ширину, огромные табуны диких лошадей следуют за ними; что татары вышли прямо из ада и потому наружностью не похожи на других людей. Император Фридрих II разослал воззвание к общему вооружению против страшных врагов. “Время, — писал он, — пробудиться от сна, открыть глаза духовные и телесные. Уже секира лежит при дереве, и по всему свету разносится весть о враге, который грозит гибелью целому христианству. Уже давно мы слышали о нем, но считали опасность отдаленною, когда между ним и нами находилось столько храбрых народов и князей. Но теперь, когда одни из этих князей погибли, а другие обращены в рабство, – теперь пришла наша очередь стать оплотом христианству против свирепого неприятеля”»1.

Содрогнулась, впрочем, не только Европа. В Средней Азии монголы разгромили громадную империю Хорезмшахов, захватили Хорезм и Багдад, вторглись в Сирию и Палестину. На востоке ими был повержен громадный Китай, покорены Корея, Бирма, значительная часть Индии. Лишь сильнейший тайфун «Камикадзе» («божественный ветер»), разметавший огромный монголо-китайский флот, не позволил им высадиться в Японии. Тем не менее, всего за несколько десятилетий монголы создали самую большую в истории континентальную империю, простиравшуюся от Дуная до Японского моря и от Новгорода до Юго-Восточной Азии.

Теперь – второй эпизод. Осенью 1941 года большинство западных политиков и военных считало, что дни Советского Союза уже сочтены. К этому времени немецкие войска оккупировали Литву, Латвию, Эстонию, Молдавию, Белоруссию, значительную часть Украины и РСФСР, продвинулись в глубь страны более чем на тысячу километров. Были убиты, ранены или попали в плен около двух миллионов советских солдат. Оставлены были Минск, Киев, Харьков, Смоленск, Одесса, Днепропетровск, кольцом блокады был окружен Ленинград. СССР потерял крупнейшие промышленные и сырьевые центры, важные источники продовольствия на юге России оказались отрезанными от основной части страны. Казалось, что Советский Союз уже ничто не спасет. 3 октября Гитлер возвестил о полном крахе СССР. «Сегодня я заявляю, и заявляю без каких-либо оговорок, - сказал он, - что враг на Востоке повержен и никогда не восстанет вновь…* Позади наших войск территория, в два раза превышающая размеры германского рейха»2… И вдруг Красная армия наносит немцам сокрушительное поражение под Москвой, затем, через год – грандиозное поражение в Сталинградской битве и далее – полный разгром на Курской дуге. Трагический сюжет переломлен. 1 мая 1945 года на куполе рейхстага в Берлине водружен красный советский флаг.

И наконец эпизод третий. На исходе XVIII столетия Франция пребывает в катастрофическом состоянии. В результате революционного катаклизма, приведшего к свержению короля, экономика ее совершенно разрушена, в стране – нищета, террор, социальный хаос, то и дело вспыхивают монархические или социал-радикальные мятежи. Более того, ряд европейских держав, напуганных революционными потрясениями, создает военный союз, призванный вернуть Францию в русло «цивилизованного существования». Силы сторон заведомо неравны. Против Франции выступают Австрия, Пруссия и Испания, почти все германские государства, Неаполитанское королевство, королевство Сардинии. Позже к ним присоединяются Англия и Голландия. Поражение Франции кажется неизбежным. Тем не менее, войска республики смело идут вперед, вопреки всему одерживают победы при Вальми и при Жемаппе, оккупируют Бельгию, наносят поражение Голландии, Австрии, Пруссии, занимают значительную часть Италии и Рейнские области. А когда во главе войск становится молодой генерал Наполеон Бонапарт, победы приобретают всеобщий характер. Буквально за десять лет возникает империя, охватывающая собой почти всю Европу, простирающаяся от российских границ до «последнего моря» монголов – Атлантического океана.

Что общего между этими тремя эпизодами, развернувшимися в разные исторические эпохи, у разных народов и в географически разных местах?

Чем их можно объединить?

Какая сила подвигла монголов, русских, французов бросить героический вызов судьбе?

Общим, на наш взгляд, является то, что во всех трех случаях работал фактор национальной идеи.

Создание, спасение, преобразование

Концепт национальной идеи – одна из сложнейших проблем современной культурологии. Дело тут вовсе не в том, какой может быть национальная идея России – хотя именно так обычно ставят этот вопрос. Дело в том, что представляет собой национальная идея вообще? Существует ли в онтологии нации такой мировоззренческий механизм? Если он существует, то каковы его базисные черты? При каких условиях он включается и начинает работать? И наконец – можно ли этим механизмом сознательно управлять?

К сожалению, данная тема сильно дискредитирована. Стоит вспомнить, какой шквал иронических замечаний взметнулся в 1996 году, когда президент Ельцин публично провозгласил, что Россия нуждается в собственной национальной идее и поручил группе политических аналитиков такую идею создать4. Тем более что тогда же, следуя велению президента, эту тему в срочном порядке обсудили и Совет Федерации, и Государственная Дума РФ, «Российская газета» объявила соответствующий конкурс среди читателей, широкие дискуссии провели «Независимая газета» и «Московские новости», а семинары и конференции, посвященные данной проблеме, состоялись в администрации президента РФ, фонде Карнеги, Институте философии РАН и в ряде других научных учреждений и ВУЗов страны5. Кульминацией всех этих усилий стал шеститомный труд группы авторов, который так и назывался «Национальная идея России», где были представлены аж 20 высших ценностей, которыми должны руководствоваться россияне, а сама национальная идея была сформулирована так: «Моя страна должна быть, и должна быть всегда!»6. Причем авторы, среди которых присутствовал и В. И. Якунин, президент ОАО «Российские железные дороги», предложили закрепить данную идею в Конституции РФ7, видимо для того, чтобы она стала непреложным законом для всех граждан нашей страны.

С тех пор в данной области возникло колоссальное количество самых разных идей – невозможно их все рассмотреть в рамках данной главы. Это и «жить по совести», и «жить по вере отцов», и «жить во благо Отечества», и «любить Родину превыше всего», и «Россия для русских», и «свобода дороже богатства», и «спастись можно лишь вместе», и «в величии – наша мощь»... Было даже высказано предложение – сделать национальной российской эмблемой «ваньку-встаньку» (игрушку)8, как символ того, что повергнуть Россию нельзя – она выживет и поднимется в самой трудной исторической ситуации.

Нет смысла анализировать эту ментальную пену. Ясно, что ни к механике национальной идеи, ни к ее хотя бы примерным параметрам она отношения не имеет. Это все – из области благих пожеланий. В данном случае просто укажем ту основную черту, которая, на наш взгляд, выделяет концепт национальной идеи из великого множества сходных концепций, доктрин и идеологем.

Главная характеристика национальной идеи – это пассионарность.

Нация, охваченная национальной идеей, пребывает в состоянии исключительного эмоционального напряжения. Осуществляется героическое усилие, поднимающее массы людей от статуса спокойного быта к статусу революционного бытия. У нации появляется некая высокая цель, сияющая на горизонте истории, – нация готова на ощутимые жертвы, чтобы этой цели достичь. Все внутренние разногласия вытесняются на периферию. Все силы, вся энергия нации сплавляются в единый экзистенциальный порыв. Возникает абсолютная идентичность: нация чувствует, думает, действует как один человек.

Именно пассионарная энергетика, подобная вспышкам сверхновых, освобождающим энергию звезд, отличает национальную идею как таковую от разного рода национальных доктрин, возникающих в те или иные исторические периоды. Например, от знаменитой доктрины графа Уварова «православие, самодержавие, народность», сформулированной во времена императора Николая I. Никакой пассионарностью уваровская доктрина не обладала, никакого экзистенциального горизонта озарить не могла, она представляла собой лишь официальное мировоззрение, поддерживавшее в рабочем режиме тогдашний государственно-национальный формат.

Точно также нельзя отнести к национальной идее и пакет приоритетных национальных проектов, выдвинутых в 2005 г. президентом России9. Имеются в виду проекты «Здоровье», «Образование», «Жилье», «Развитие агро-промышленного комплекса (АПК)». Представляется, что даже приснопамятная «Продовольственная программа СССР», провозглашенная еще в эпоху Л. И. Брежнева, вызвала в стране больший энтузиазм, чем эти проекты, для реализации которых был создан специальный Президентский Совет. Впрочем, сейчас об этих проектах стараются не вспоминать. Их вполне квалифицированно удалось списать на мировой финансовый кризис 2008 – 2010 гг.

В общем, если принять пассионарность за эксклюзивную, отличительную черту, то сразу же становится очевидным, что национальная идея работает лишь в трех случаях, каждый из которых образует свой экзистенциальный регистр:

Во-первых, это создание нации – консолидация этнических сил, завоевание независимости, образование нацией собственного государства.

Во-вторых, это спасение нации – преодоление масштабной угрозы в виде войны, социально-экономической или экологической катастрофы.

И в-третьих, это преобразование нации – модернизация ее этнического ядра, приведение ее этносоциальной культуры в соответствие с конфигурацией нового времени.

Вот три регистра, в которых национальная идея может существовать. И как нам представляется, других регистров у национальной идеи нет.

Отметим также чрезвычайно важный момент, образующий спусковой механизм национальной идеи. Во всех трех случаях перед нацией встает онтологический вызов, то есть вызов, напрямую связанный с ее дальнейшим существованием. Фактически возникает вопрос: быть нации или не быть? Останется ли она в сюжете истории или, утратив этническую витальность, подошла к последней черте? Лишь в ответ на такой онтологический вызов, который наличествует далеко не всегда, осуществляется (или не осуществляется) громадный общенациональный проект, требующий от нации предельного напряжения сил.

Исходя из этого, национальную идею можно определить как пассионарный проект по формированию нацией собственного будущего.

Энергия звезд

Термин «пассионарность» ввел в научный обиход историк Лев Гумилев, который под пассионарностью понимал способность индивида к длительному сверхусилию для достижения поставленной цели10. По мнению Л. Н. Гумилева, «пассионарность может проявляться в самых различных чертах характера, с равной легкостью порождая подвиги и преступления, созидание, благо и зло, но не оставляя места бездействию и спокойному равнодушию»11. Вслед за Гегелем он считал, что «ничто великое в мире не совершается без страсти»11. При этом пассионарность может проявлять не только отдельный человек (по терминологии Гумилева – пассионарий), но и в целом этническое сообщество, если количество пассионариев в нем достигает критической величины. Тогда образуется своего рода энергетический резонанс и этнос начинает стремительное пассионарное восхождение.

Правда, с научной точки зрения, как нам кажется, не выдерживают критики представления Л. Н. Гумилева о том, что порождается пассионарность вариациями космического излучения: вспышками на Солнце или вспышками сверхновых звезд в глубинах Вселенной, которые, в свою очередь, приводят к вспышкам этнического мутагенеза у народов Земли, к «пассионарным толчкам», к повышению таинственной «геобиохимической энергии живого вещества», каковую, заметим, невозможно соотнести ни с одним из видов энергий, известных науке. Однако сам феномен пассионарности выделен историком очень удачно.

Что же касается реального источника пассионарной энергии, то тут, как нам кажется, можно в качестве аналога привести известный «эффект провинциала». Человек, переехавший в крупный город из отдаленной провинции, довольно часто (однако, разумеется, не всегда) обладает повышенной деятельностной энергетикой по сравнению с коренным горожанином. Это, впрочем, понятно. Такой человек попадает в совершенно новую для себя среду и первоначально, на подсознательном уровне, воспринимает ее как отчетливую угрозу: ему неизвестны правила жизни в этой среде, для него загадкой является ее реальная картография, он, в отличие от горожанина, не может автоматически считывать ее причинно-следственные отношения. Включается стрессовый механизм, чисто биологическая, инстинктивная реакция на опасность. Стресс, в свою очередь, порождает повышенную энергетику, мобилизацию всех имеющихся у особи сил, а внешние, деятельностные ее проявления воспринимаются как пассионарность.

Фактически у провинциала происходит трансформация личности, хотя сам человек, не будучи рефлективным, может об этом не подозревать. Происходит плавление идентичности провинциальной, и высвобождающаяся энергия идет на построение идентичности городской. Карьера провинциала при этом зачастую оказывается удачнее, чем у того, кто с детства был погружен в столичную городскую среду.

Та же самая закономерность работает и в случае громадных человеческих масс. В период европейской модернизации XVII – XX вв., когда крестьянство в массе своей разорялось и мигрировало в города, что, естественно, сопровождалось плавлением идентичности, в сельской местности вспыхивали крестьянские бунты и войны, а в городах мятежи, нередко перераставшие в революции. Таким образом – чисто стихийно – утилизовалась избыточная энергетика.

Аналогичные процессы идут и на уровне национальных сообществ. Монголы не просто так начали свои завоевательные походы. В XIII веке разрозненные монгольские племена, до этого враждовавшие между собой, волей удачливого полководца были объединены в единый народ. Внезапно на авансцене истории возникла монгольская нация. Чингисхан, сознательно или интуитивно, сделал поразительный для своего времени шаг: вместо традиционного племенного деления ввел деление по туменам (десятитысячным военным отрядам) и специализированным родам войск, где были теперь перемешаны представители различных племен. А чтобы закрепить это единство в механике обыденной жизни, он создал Ясу – универсальный для всех монголов закон, вытеснивший все прежние племенные законы. То есть, опять-таки произошло тотальное плавление идентичности, а освободившаяся энергия была структурирована вождем в виде единственной цели, доступной сознанию средневековой эпохи – созданию великой империи. Монголы двинулись к «последнему морю».

Вот примеры того, как идея, связанная с образованием нации, может творить настоящие чудеса. В 1581 г. крохотная Голландия (точней – Нидерланды) побеждает Испанию, находящуюся в зените могущества, и обретает государственный суверенитет. Всего через пятьдесят лет она сама превращается в могущественную империю, которой принадлежат обширные колониальные земли – в Ост-Индии, Южной Америке и на полуострове Индостан... В 1783 г. слабые и разрозненные штаты Североамериканского континента добиваются независимости от громадной Британской империи и точно так же становятся самостоятельным государством. Пассионарность незамедлительно порождает экспансию: американцы отвоевывают у Мексики колоссальные территории, которые образуют ныне юго-западные штаты США: Калифорнию, Аризону, Нью-Мексико, Юту, Неваду, Техас… Начиная с 1948 г., крохотный, только что возникший Израиль убедительно доказывает свое право на существование среди необозримого моря враждебных ему арабских стран. Силы сторон абсолютно неравнозначны. Кажется, что никаких шансов у Израиля нет. Тем не менее одна за другой следуют победоносные войны, в результате которых Израиль полностью присоединяет Иерусалим и более чем в три раза расширяет свою территорию.

Правда, стоит отметить, что во всех этих случаях поразительному успеху национальной идеи способствовали дополнительные обстоятельства. Экспансии монголов способствовал благоприятный климат, установившийся в 1210 – 1230 гг. в монгольских степях: теплая погода, обильные дожди, расширение зоны пастбищ и, соответственно, резкое увеличение конского поголовья – каждый монгольский воин мог теперь содержать до пяти лошадей12. Сыграл свою роль, вероятно, и демографический фактор – возрастание численности монгольских племен, начавшееся в те годы. В свою очередь, успеху национальной борьбы Голландии и американских колоний способствовало во многом то, что как Испания, так и Великобритания, противостоящие им, были в соответствующие периоды поглощены тяжелыми войнами против других великих держав. Судьбы их решались в Европе; сил, чтобы удержать колонии, не хватало. А выживанию и фантастическим победам Израиля в значительной мере способствовала поддержка со стороны Соединенных Штатов Америки.

Однако благоприятные обстоятельства наличествуют далеко не всегда. И потому не всегда национальную идею, связанную с созданием собственного государства, нации удается реализовать. Сколько раз народы Балкан, в частности Болгария, Румыния, Сербия и Черногория, восставали против османского ига, длившегося не одну сотню лет, но признания своей независимости им удалось добиться лишь после русско-турецкой войны 1877 – 1878 гг. Сколько раз вспыхивали восстания колониальных народов против господства голландцев, французов, испанцев и англичан, но реальную независимость колонии начали обретать лишь после Второй мировой войны, когда принципиальным образом изменилась ситуация в мире.

Сам процесс этнического формирования может остаться незавершенным. В конце XI столетия в Европе явно проступили черты, свидетельствующие о возникновении единой нации – европейцев. Этому способствовал, вероятно, климатический оптимум X – XIII веков, который привел и к подъему европейской сельскохозяйственной экономики, и к очевидной демографической пролиферации. Начал, по крайней мере в страте элит, формироваться единый «европейский народ» со всеми признаками подлинной нации, у которой была единая христианская вера (в то время – католицизм), единый язык – лингва франка (и дополнительный универсальный язык – латынь), единая трансэтническая культура – рыцарство, с единым образом жизни, скрепляемая к тому же многочисленными внутрисословными браками. Это первичное трансэтническое единство, несомненно, усиливалось и единством тогдашней европейской национальной идеи – стремлением освободить Гроб Господень от сарацин. Пассионарность средневековой Европы была очень высокой и реализовалась в яростных крестовых походах, направленных на Восток. Европейские рыцари вторглись в Левант, разгромили тюрок-сельджуков, которые, впрочем, тогда воевали между собой, и образовали Иерусалимское королевство. Вместе с тем итоговой национальный целостности не возникло – Европа начала распадаться на множество противоборствующих государств.

Почему европейский сюжет сложился именно так, это отдельный вопрос. Здесь же необходимо заметить, что процесс создания нации, сопровождающийся повышением этнической температуры, обычно приводит к формированию комплекса национального превосходства, который выражается мировоззренческой идеологемой «державности». Возникает представление о «Великой Германии», «Великой Франции», «Великой России» и т.д. и т.п. Причем родовой горячкой державности страдают не только большие народы, как бы исторически склонные к формам имперского государственного бытия, но также – народы средней и малой величины. Этнический нарцис­сизм – болезнь, которую чрезвычайно трудно лечить. В начале ХХ века возникла идея «Великой Сербии», которая призвана объединить под своей эгидой всех южных славян (что и было чуть позже реализовано в виде Югославского государства), в разное время, однако при сходных исторических обстоятельст­вах, возникали идеи «Великой Болгарии», «Великой Венгрии», «Великой Румынии», «Великой Польши», простирающейся от Балтики до Черного моря.

Более того, в рамках традиционного этнического сознания, которое господствовало тогда, а во многом господствует и сейчас, державность понималась исключительно как территориальное расширение, которое можно осуществить только военным путем. «Энергия звезд» превращалась в «энергию уничтожения». Нации истощали себя в завоевании ненужных пространств. Цивилизационное взросление их происходило медленно и неравномерно. Подростковая инфантильность в сочетании с подростковой энергией (пассионарностью) – очень опасный национальный синдром.

Франция – это я!

Примерно также обстоит дело и в случае, когда включение национальной идеи связано со спасением нации. Правда, энергию пассионарности тут в основном порождает инстинкт самосохранения, который у нации как у носителя коллективных инстинктов развит ничуть не меньше, чем у отдельного человека. Тем более что качество это эволюционно закреплено: в первобытным мире единицей выживания была не особь, а племя. Однако и тотальное плавление идентичности здесь тоже имеет место. Военная ситуация, где речь идет «обо всех», принципиальным образом отличается от ситуации обыденной жизни, где каждый как бы сам за себя, и «человек воюющий», соответственно, обладает иным набором характеристик, нежели человек мирного времени. Пребывание на грани жизни и смерти, требующее от каждого необычайного напряжения сил, точно так же как и в случае создания нации, формирует устойчивый национальный идентификат, становящийся позже одним из базисных реперов национальной истории.

Американский исследователь Хедрик Смит, например, писал, что русские «рассуждают о войне не только как о времени жертв и страданий, но и как о времени солидарности и сопричастности. Война несет смерть и разрушение, но она одновременно демонстрирует несокрушимое единство народа и его несгибаемую силу. Воспоминания о совместно перенесенных лишениях и совместно добытых победах в войне, которую в СССР называют Великой Отечественной, служат главным источником современного советского патриотизма»13. Сходным образом говорят исследователи и об американцах. Вторая мировая война «укрепила национальное единство и ощущение принадлежности к одной и той же нации». Она «стала величайшим совместным опытом, который сформировал представление американцев о национальной идентичности на поколения вперед». «Самоидентификация американцев со страной достигла в ходе этой войны исторического максимума»14.

Напомним, что Америка не испытала в эту войну непосредственного вражеского вторжения, основные театры военных действий находились далеко от нее, но ей пришлось пережить сокрушительное поражение в Перл-Харборе, где японцы разгромили американский военный флот, унизительные поражения на Филиппинах и Соломоновых островах, обстрелы Калифорнийского побережья, которые произвели на американцев шоковое впечатление.

Для россиян подобными реперами идентификации, историческими примерами колоссальных угроз, сплотивших нацию, служат, помимо Великой Отечественной войны, Куликовская битва и победа над Наполеоном, для французов – победа на Марне (август 1914 г., когда ценой колоссальных усилий им удалось отстоять Париж) и подвиги Жанны д'Арк, для англичан – победа над испанской «Непобедимой армадой», Трафальгарская битва, утвердившая превосходство Англии на морях, и «Битва за Британию» (сражение с немецким люфтваффе летом – осенью 1940 г., когда Гитлер готовил вторжение в Англию через Ла-Манш).

Однако угроза, о которой мы говорим, должна быть именно онтологической. На повестке дня должно стоять именно спасение нации. Войны на границах империи, скажем, никакого пассионарного подъема не вызывают. Национальная идея не вспыхнула в Англии после поражения британского корпуса в Афганистане в 1842 г., не просияла в России после поражения в русско-японской войне, не всколыхнула империю Габсбургов после потери Италии, не зажгла сердца советских людей во время мучительной афганской войны. Все эти трагические коллизии могли быть для сознания каждого из народов достаточно тяжелы, они могли порождать и действительно порождали всплески сильных эмоций, но они не воспринимались национальным сознанием как опасность надвигающегося государственного небытия. Нации, пусть в чуть худшем формате, но продолжали существовать.

Также необходимо сказать, что даже в случае прямой и явной угрозы национальная идея появляется далеко не всегда. В 1938 – 1939 гг. фашистские войска оккупировали Чехословакию, заняв сначала Судетскую область (на западе), а затем – территорию всей страны. Между тем, Чехословакия в эти годы была одной из самых развитых европейских стран. Несмотря на небольшие размеры, она имела мощную индустрию, мощную военную промышленность и вполне боеспособную армию. Конечно, победить в тех условиях Чехословакия все равно не могла, но она, несомненно, была способна сражаться, нанеся Третьему Рейху вполне ощутимые материальные и людские потери. Гитлеровская экспансия увязла бы в зыбучем песке. Весь последующий международный сюжет мог бы тогда стать иным. Однако Чехословакия, деморализованная Мюнхенским договором, когда Европа ее просто сдала, никакого сопротивления агрессору не оказала. Гитлеровские войска без особых усилий превратили ее в протекторат. Между тем Польша, попавшая через год в аналогичную ситуацию, сражалась отчаянно, хотя победить Германию тоже – заведомо не могла.

Вероятно, включение национальной идеи зависит еще и от исторических архетипов. Польское государство рождалось в непрерывной и ожесточенной борьбе, отражая бесчисленные угрозы то с запада, то с востока. Ради него поляки принесли множество жертв, и это стало одной из констант национального подсознания. Чехия, в свою очередь, очень долго пребывала сначала в составе Священной Римской империи, а затем – в составе Австрийской (Австро-Венгерской) империи как ее вполне благополучная часть. Государственность она обрела практически без борьбы, когда Австро-Венгрия развалилась, потерпев поражение в Первой мировой войне. Вероятно, для чехов собственная государственность не стала подлинной ценностью – во всяком случае не такой, ради которой следовало сражаться не на жизнь, а на смерть. Не потому ли, кстати, и нынешние россияне ставят Россию Державную выше, чем нынешнюю Россию? За державность, имперскую или советскую, исторически было заплачено множеством жертв. А нынешняя независимая Россия свалилась на нас, как снег на голову, после распада СССР. То, что дается даром, не имеет цены.

Теперь о национальной идее, связанной с преобразованием нации. Данная ситуация имеет один чрезвычайно важный аспект. В первых двух случаях (создания и спасения) перед нацией стоит физический вызов – конкретная, ясно видимая угроза, которую легко осознать. Именно преодоление фатальных угроз, победы, одержанные в процессе создания или спасения нации, становятся потом реперами долгоживущих национальных мифов – и мифа о героической истории нации и мифа об избранном народе.

В третьем случае, то есть в случае преобразования, перед нацией встает вызов метафизический – вызов грядущей неопределенности, параметры которого, как правило, неясны.

В действительности метафизический вызов представляет собой вызов будущего: нарастающее несоответствие форматов текущего этногосударственного бытия параметрам нового мира, которые еще не проступили во всей своей полноте, и потому этот вызов в отличие от конкретной угрозы долгое время может существовать в неявном, неотрефлектированном состоянии. Для его осознания необходимо интеллектуальное усилие национальных элит. А это, заметим, происходит далеко не всегда. Вызов будущего не осознали в надлежащее время ни империя Габсбургов, потерпевшая от бисмарковской Германии сокрушительное поражение при Садове, ни империя Наполеона III, также получившая от Германии – уже под Седаном – смертельный удар, ни императорская Россия, ввергнувшаяся в катаклизм революции и гражданской войны, ни многие другие страны, испытавшие в течение своей истории аналогичные катастрофы. Рефлективный ступор, незамечание очевидного, как показывает история, связаны, вероятно, с тем, что никакая власть, ни авторитарная, ни демократическая, никогда не работает на опережение. Любая власть осуществляет свою деятельность в режиме «вызов – ответ», то есть в виде простой реакции на события. Политики начинают осознавать необходимость реформ, необходимость больших структурных преобразований, которых требует время, лишь в тот момент, когда стратегический кризис обретает острую форму. Говоря проще – когда уже поздно, когда трескается фундамент и все начинает обваливаться.

А под преобразованием нации мы понимаем процесс, при котором нация сохраняет свое этнокультурное, системообразующее ядро, но его архетипические характеристики получают новую аранжировку.

Классическим примером такого процесса, на наш взгляд, является преобразование «русской нации» (периода царской России) в «советский народ» (периода СССР). Все основные этнокультурные характеристики нации были при этом действительно сохранены, но получили принципиально иное идеологическое выражение. Православие трансформировалось в коммунизм (светский адекват Царства божьего за земле), самодержавие – в партийный авторитаризм (власть партии, обладающей абсолютной исторической истиной), общинность (то есть «народность») – в советский коллективизм, имперскость – в мировую систему социализма.

У преобразования нации много общество с созданием нации. В обоих случаях возникает как бы «новый народ», который по большей части и осознает себя таковым, а потому закономерности обоих этих процессов гомологичны. Отличием здесь является только целевой горизонт, точнее – его проектная, эвентуальная конфигурация. В случае создания нации наличествует ясная и понятная цель – обретение независимости, формирование собственного национального государства. В случае преобразования нации такой ясно видимой цели нет: что-то брезжит на горизонте, но что именно – не разглядеть. Нации (как, впрочем, и отдельному человеку) обычно с чрезвычайным трудом дается простая в общем-то мысль, что ей следует стать другой – вырасти над собой, перейти в более зрелый социальный возраст. Данная рефлексия обычно сильно опаздывает. И потому спусковым механизмом преобразования нации, как правило, является масштабная катастрофа. Только она вынужденно включает процесс этнокультурной – социальной, политической, мировоззренческой – трансформации, в результате которой появляется новый народ. Для имперского русского этноса такой катастрофой стала Первая мировая война.

И есть еще одна важная предпосылка, необходимая для реализации национальной идеи. У нации должен возникнуть лидер, способный данную идею не только провозгласить, так чтобы услышали все, но и – хотя бы частично – ее воплотить, собрав в фокус всепрожигающего огня. Он должен, как Людовик XIV, иметь право сказать: «Франция – это я!». Или, как Шарль де Голль, персонифицировать эту идею в себе. Иначе энергия пассионарности, распределенная по нескольким центрам силы, прогорит внутри нации в бессмысленных и жестоких конфликтах.

Конечно, история не знает сослагательного наклонения, однако можно с достаточно большой вероятностью предположить, что если бы, например, не возник Чингисхан, то вся пассионарность монголов дотла сгорела бы в межплеменных стычках и войнах, которые в тот период были весьма интенсивны. Поход к «последнему морю» не состоялся бы. Нечто подобное, как нам кажется, произошло с Украиной, когда в XVII веке на землях Гетманщины, на фундаменте православия и западно-русского (украинского) языка начала образовываться украинская нация. Богдан Хмельницкий, несомненно, был талантливым военачальником, взявшим Киев и Львов, одержавшим ряд блестящих побед, но насколько можно судить, ни политическими, ни собственно государственническими способностями не обладал. Тем более этих способностей не было у его преемников. Вспыхнули долгие войны противоборствующих сторон, зарождающаяся украинская государственность была уничтожена; снова она возникла – достаточно искусственным образом – только во времена СССР.

Еще один яркий пример – это Бельгия. В Первую мировую войну, когда германские войска вторглись на ее территорию, король Альберт I (как его называла пресса, король-интеллектуал, король-спортсмен) призвал бельгийцев к сопротивлению и сам стал во главе армии. Бельгийцы сражались мужественно – часть своей территории они удерживали вплоть до конца войны – немцам пришлось выделить против них дополнительные войска в составе двух корпусов. Этих войск (как, впрочем, и войск, связанных боями с Россией в Восточной Пруссии) немцам и не хватило, чтобы в августе 1914 года взять Париж. Зато во Вторую мировую войну король Леопольд III (сын Альберта I) проявил, скажем так, меньше мужества и энергии. Бельгийская армия довольно быстро капитулировала. Сам король остался в оккупированной стране и позже был даже обвинен в коллаборационизме. Освободившиеся войска немецкий генштаб смог бросить против Франции.

Проблема национального лидера – ключевая в процессе реализации национальной идеи.

Настроение бодрое, идем ко дну…

Все сказанное имеет непосредственное отношение к современной России. Несмотря на ее относительно стабильное внутреннее состояние, как ближайшие, так и отдаленные перспективы нашей страны весьма и весьма проблематичны. Шансов на цивилизационное выживание у нее не слишком высокие, и никакие высокопарные речи, вещающие о державности, не могут заслонить данный факт.

Причины такого положения очевидны.

Во-первых, это экономическая слабость России. Несмотря на «золотое десятилетие», когда в страну шли колоссальные средства, вырученные от продажи энергетического сырья, технологическая база развития в России заложена не была. Удельный вес нашей страны в мировой экономике составляет сейчас чуть более 2% ( в 10 раз меньше, чем США), и по этому показателю она существенно отстает от лидеров технологического прогресса. Российскую экономику можно вообще охарактеризовать как «пустую». Большую часть ее экспорта составляет сырье, прежде всего – энергоносители15. Фактически Россия находится сейчас достаточно близко к странам Третьего мира, выделяясь из этого ряда лишь наличием большой армии и ракетно-ядерного оружия.

Причем время для реальной модернизации, вероятно, уже упущено. История показывает, что классическую индустриализацию каждая страна может провести, как правило, всего один раз: за счет массового разорения крестьянства и притока дешевой рабочей силы в промышленные города. Именно таким путем шли реформы в России начала ХХ века, прерванные убийством П. А. Столыпина и мировой войной 1914 – 1918 гг. И точно таким же путем, продолжая модернизационный процесс, осуществлялась вся сталинская индустриализация – за счет организованного и жестокого разорения значительной массы крестьян. Правда, в конце ХХ – начале XXI века этот путь перед Россией ненадолго открылся вновь. Тогда после резкого обнищания россиян, произошедшего в результате структурных реформ 1990-х гг., появились большие массы людей, готовых на низко оплачиваемый, но гарантированный труд. Однако эта возможность, к сожалению, использована не была. Россия потеряла шанс быстро стать развитой индустриальной страной. В результате русская тройка уже не мчится, а еле тащится среди бескрайних просторов мира. Ситуацию в России, начиная с 2008 года, можно охарактеризовать как – застой. «Сырьевое проклятие», зародившееся еще в те времена, когда Московское царство активно торговало пушниной16, до сих пор мрачной тенью лежит на стране.

А во-вторых, это тяжелейшая демографическая проблема, которую точнее следовало бы назвать демографической катастрофой. Со времени распада СССР количество россиян, несмотря на ощутимую иммиграцию из Ближнего зарубежья, заметно уменьшилось. Сейчас оно составляет всего 146 млн. человек17. Это критически мало для страны, обладающей самой большой территорией в мире. Причем, распределено российское население крайне асимметрично: почти 80% его сосредоточено в Европейской, наиболее развитой части страны, а Сибирь и Дальний Восток представляют собой настоящую антропологическую пустыню. Здесь средняя плотность населения составляет 8 человек на квадратный километр.

Между тем Россия окружена демографическим гигантами, имеющими в отношении ее свои политические и экономические интересы. Это Европейский Союз: общая численность населения 507 млн. чел., Китай: население 1 млрд. 350 млн. чел., США: население 320 млн. чел., государства Средней Азии, пока еще находящиеся в фазе демографического подъема. Не следует также забывать о Японии, там «всего» 127 млн. чел., зато плотность 334 чел./кв. км. Сравните с Россией. Прошли те времена, когда Прокопий Кесарийский, византийский историк, писал о «бесчисленных племенах антов»18. Ныне уже не грозные «полчища скифов» нависают над цивилизованным миром, а, напротив, «цивилизованный мир» посматривает в сторону опустевающих российских земель. Как выразился Патрик Дж. Бьюкенен, советник президентов Никсона и Рейгана, сам – кандидат в президенты США на выборах 1992 и 1996 годов: «Советский Союз, с его населением в 290 миллионов человек, мог управлять мировой империей. Сегодняшняя стареющая Россия, с ее 145 миллионами человек, хорошо если сможет сохранить то, что имеет»19.

Причем, опять-таки, несмотря на звон официозных фанфар, вещающих о некотором повышении рождаемости в России, что подается как одно из наших базовых социальных завоеваний24, нельзя рассчитывать, что положение в этой области изменится к лучшему. Суммарный коэффициент рождаемости в современной России находится на уровне 1,7 (каждая женщина рожает менее двух детей)20, в то время как даже для простого воспроизводства нужен уровень в 2,1 ребенка на одну женщину. Вряд ли значительную роль сыграют здесь какие-либо программы по поддержке рождаемости и семьи: они способны лишь замедлить падение, но не направить вверх демографическую стрелу. Падение рождаемости – это общемировой вектор для развитых индустриальных стран, и еще никому – ни на Западе, ни на Востоке – переломить его не удалось. В последние годы он затронул даже Китай. Если же охарактеризовать в этой перспективе Россию, то согласно прогнозу Национального совета по разведке Соединенных Штатов, к 2030 г. ее население сократится до 130 млн. чел.21 и, вероятно, будет продолжать сокращаться дальше. В геополитическом измерении это означает, что Россия окажется не в состоянии удерживать свои обширные территории. И, разумеется, никакая «вторичная индустриализация», никакой «модернизационный прорыв» в таких демографических координатах не могут быть осуществлены. Для этого у нас элементарно не хватит людей.

Причем демографический статус, в котором пребывает Россия, непосредственно сказывается на экономике. Директор Института социального анализа и прогнозирования Российской академии народного хозяйства и госслужбы Татьяна Малева еще 10 лет назад предупреждала, что количество рабочей силы в экономике будет сокращаться и дальше. Вплоть до 2012 г. занятость росла – уровень экономической активности взошел на исторический пик при историческом минимуме безработицы. Но выходящее сейчас на рынок труда поколение 1990-х годов лишь на 40% замещает поколение середины 1950-х. «Мы вступаем в другую эпоху рынка труда – демографическую яму: такого длительного и глубокого падения численности экономически активного населения мир еще не знал»22. Причем сомнительно, что экономика вообще сможет расти при столь радикальном сокращении одного из важнейших ресурсов. Конечно, теоретически поддержать экономический рост мог бы одновременный рост производительности труда, но он ведь не взлетит на те же 40%, замечает Малева: «Этот рост надо было готовить - инвестиционно, инновационно, кадрово, - чего не было сделано»22.

Конечно, можно и дальше рассчитывать на приток трудовых ресурсов из Средней Азии, где уровень жизни низок, а рождаемость пока еще высока, но это с неизбежностью приведет не только к этническому, но и к когнитивному сдвигу: уезжают из России квалифицированные специалисты, а приезжают мигранты, на имеющие зачастую даже среднего образования. «Погружение в Азию», которое уже началось, наверное, перспективно для российской автократической власти, но, как нам представляется, вряд ли вдохновит большинство россиян.

И, наконец, такой важный фактор, как международный авторитет страны. Данный фактор означает не просто теоретическое «уважение», которое, впрочем, приятно само по себе, но и приток инвестиций, кредитов, новейших технологических разработок, возможность осуществления долгосрочных совместных программ, активирующих реальное производство. То есть, международный авторитет непосредственным образом влияет на экономическое развитие. Вот мнение доктора экономических наук, профессора, заведующего отделом международных рынков капиталов ИМЭМО РАН Якова Миркина: «Ни одно экономическое чудо в мире после второй Мировой войны не случилось без поддержки США. Ни одна модернизация в России, даже 1930-х годов, не происходила без массового импорта оборудования и технологий с Запада»23. Автора этой цитаты, вероятно, можно обвинить в недостатке патриотизма. Но такова реальность, которая на державный патриотизм не обращает никакого внимания. Так вот, если даже не учитывать нынешнюю специфическую ситуацию, то международный авторитет России сейчас колеблется где-то возле нуля. Это видно хотя бы из того очевидного факта, что практически все страны Центральной и Восточной Европы – практически все – неудержимо стремятся в Европейский Союз, и ни одна, за исключением специфической Белоруссии, не хочет быть аффилированной с Россией. России остается все тот же, довольно смутный «азиатский резерв». А если принять в расчет противостояние с Западом, то это означает одно: не будет у нас ни серьезных западных инвестиций, ни западных инноваций, ни технологий постиндустриальной эпохи. Придется заимствовать их устаревшие клоны из стран Юго-Восточной Азии. Для того же, чтобы развивать их самим у нас нет ни денег, ни технологической базы.

Перефразируя афоризм Станислава Ежи Леца, можно сказать, что в действительности все даже хуже, чем на самом деле. Уже краткосрочные перспективы России вызывают отчетливую тревогу. Вряд ли в ближайшем будущем мы можем рассчитывать на подпитку, которую нам обеспечивали когда-то сверхвысокие цены на нефть. «Золотого дождя», скорее всего, больше не будет. А без крупных валютных инъекций российская экономика будет развиваться очень низкими темпами.

Так что же, ситуация безнадежная? Нам следует смириться пред грозным перстом судьбы? Оставить всякие «державные помыслы», чрезмерно напрягающие страну, и заботиться лишь о том, чтобы угасание Российской цивилизации произошло, по возможности, мирным путем?

Сдаться, конечно, проще всего.

Это не потребует от нас никаких усилий.

Достаточно продолжать жить по-прежнему, и сумеречные предначертания осуществятся сами собой.

Вспомним, однако, первую половину данной статьи. Вспомним, что история знает впечатляющие примеры того, как нация преодолевала, казалось бы, непреодолимые кризисные рубежи, восстанавливалась буквально из пепла, из развалин, из ничего, обретала новые силы для продолжения своего национального бытия. В российской истории таких примеров более чем достаточно. Правда, в патриотической публицистике все эти случаи классифицируются как «русское провидение» или как «русское чудо»24, совершить которое, благодаря воле божьей, способна только Россия.

Это, конечно, преувеличение.

В истории многих других народов неоднократно происходили аналогичные «чудеса». Воля божья, на наш взгляд, здесь ни при чем. Решающий фактор большого модернизационного преобразования – это вера нации в свои собственные силы. В частности, отец «немецкого чуда» (возрождения Германии после Второй мировой войны) Людвиг Эрхард писал: «Если при помощи психологических способов воздействия удастся добиться изменения отношения населения к экономике, то это психологическое воздействие станет экономической реальностью и начнет выполнять ту же задачу, которая выполняется с помощью других мероприятий обычной конъюнктурной политики». Сказано скучновато, но точно. Более темпераментно ту же мысль выразил Яков Миркин, у которого мы позаимствовали приведенную выше цитату: «Мы должны поверить, что чудо возможно, что это произойдет уже сейчас, что это можно сделать своими собственными руками. Что мы живем в удачном проекте… Экономическое чудо, догоняющая модернизация – это всегда подвиг»25.

В общем, как нам представляется, суть данных рассуждений абсолютно ясна. При осуществлении «чуда» помимо ресурсов физических, которые у страны, находящейся в кризисе, как правило, были невелики, использовался еще и ресурс метафизический – пассионарная энергетика, извлекаемая из трансформирующегося этнического ядра.

Именно эта колоссальная метафизическая энергия, мировоззренчески структурированная и имеющая внятную цель, этот огромный ресурс непрерывного деятельностного бытия требуется России сейчас, если она хочет продолжить свое существование в будущем.

Владимир Соловьев в 1888 году писал: «…идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»26. А если перевести этот провиденциальный концепт на язык социального проектирования, то «Российский проект», коль мы намерены его все-таки создавать, необходимо соотносить не с тем, что зримо наличествует в текущей реальности, не с тем, что уже полностью отработано и необратимо уходит во тьму, а с тем, что только еще проступает в хаосе настоящего, с тем что смутно брезжит на горизонте, почти невидимо, неразличимо, но зато предвещает неограниченный цивилизационный потенциал.

Речь опять-таки идет о национальной идее.

Не всем быть богатым

Какой может быть национальная идея России?

Прежде чем попытаться ответить на этот вопрос, укажем на одно свойство национальной идеи, которое, на наш взгляд, является сейчас наиболее актуальным. Во всех трех случаях, когда национальная идея работает, – создание нации, спасение нации, преобразование нации – возникает как бы новый народ, обладающий новым качеством национального бытия. Нация преображается, оставаясь при этом сама собой. В ее сознании, а значит и в поведении, акцентируются, сопрягаются и образуют новую суть те архетипические характеристики, которые до сего момента оставались латентными. Нация словно бы переходит на более высокий онтологический уровень и за счет этого достигает значительных преимуществ в международной конкурентной борьбе.

Исторически это выражается во впечатляющих военных победах, поскольку вплоть до второй половины ХХ века именно войны, геополитическое сравнение сил, являлись главным критерием жизнеспособности нации. Примеров здесь – сколько угодно. Сравнительно небольшая армия Александра Македонского одерживает блистательную победу над громадным войском персидского царя Дария III, соотношение погибших в битве при Гавгамелах, которая решила исход войны, 1 к 4027. «Модернизированные» англичане, испанцы, голландцы, французы за период с XVI по XX век превращают в свои колонии практически весь Третий мир, неизмеримо превосходящий их в количественном, но отнюдь не в качественном отношении. Считается, что в колониальных войнах этого периода погибло 106 тысяч европейцев и миллионы туземцев28. Тот же крошечный Израиль, который на карте не разглядеть, раз за разом сокрушает гораздо более многочисленные армии арабских стран. Соотношение по потерям в личном составе, например, в Шестидневной войне с 5 по 10 июня 1967 г., когда против Израиля воевали Египет, Сирия, Иордания, Ирак и Алжир, примерно 1 к 2029, по численности населения противостоящих сторон 1 к 50. Между прочим, в последнем случае техническое оснащение войск было примерно равным: израильтян вооружали Соединенные Штаты, арабов – Советский Союз, так что главную роль в этих победах сыграло, выражаясь бюрократическим языком, «качество человеческого капитала».

Однако превосходство дает не только энергетика пассионарности. Нация, охваченная национальной идеей, некоторое время находится как бы в состоянии «этнического озарения», в состоянии инсайта, творческого вдохновения, каковое во многих случаях порождает принципиальные технологические инновации. У Александра Македонского это была фаланга, созданная его отцом в момент консолидации македонян. Данному военному построению, основанному на сплоченности и дисциплине, хаотичные армии древних империй противостоять не могли. У монголов периода великих походов это была исключительная мобильность: быстрота продвижения – действия, заметно опережающие противника. Более того, монголы реализовали свою мобильность в способе дислокаций, который Мольтке-старший через шесть с половиной веков определил как «сражаться вместе – идти врозь», то есть в умение концентрировать все свои силы на направлении главного в данный момент удара. Фламандцы, сражавшиеся в начале XIV века за независимость против Франции, «изобрели» пехоту, доказав ее преимущество перед рыцарской конницей в «Битве золотых шпор» (битва при Куртре) – это был грандиозный переворот в технологии ведения средневековых войн. В свою очередь, французы, трансформированные революцией 1789 г., «изобрели» всеобщую воинскую повинность («каждый француз – солдат»), рассыпной строй стрелков и массированную, согласованную атаку плотных пехотных колонн. Русские же (и независимо от них – испанцы) «изобрели» тактику партизанской войны, удары по тыловым коммуникациям, во многом способствовавшие крушению Наполеона. А зарождавшийся в пламени Октябрьской революции и гражданской войны новый советский народ «изобрел» мобильный генштаб (поезд Троцкого, метавшийся по фронтам) и громадные конные армии, ставшие главной ударной силой тогдашних сражений.

Творческое состояние, в котором находится преображающийся этнос, одна из главных психологических характеристик нового качества национального бытия.

В современной России тоже забрезжило нечто вроде национальной идеи. В самой общей терминологии ее можно определить как все ту же «державность». После присоединения Крыма, действия стремительного и неожиданного для всех, социологи отметили волну сильного патриотического подъема у россиян30 – их готовность идти на определенные жертвы, на международную изоляцию, на глобальное противостояние с Западом ради создания «великой страны». В данном феномене наличествует и ощутимый архетипический резонанс: представление о себе как о великой нации – одна из констант русского национального подсознания. Вместе с тем очевидно, что зарождающаяся «державность» понимается россиянами исключительно в рамках традиционного мировосприятия – как территориальное расширение, основанное на военной силе. Вообще говоря, это окультуренный модификат чисто биологического инстинкта: любое животное стремится к расширению своей пищевой территории. То есть, это обращение не к инновации, а к традиции. Обращение к моделям средневековых и даже античных войн. Обращение к прошлому, а не к будущему, не имеющее поэтому реальной онтологической перспективы.

Однако известны и более прогрессивные распаковки той же державной идеи. Модернизированные революцией Мэйдзи японцы тоже сначала пошли по пути классической территориальной экспансии, попытавшись создать «Империю восходящего солнца», которая охватывала бы собой весь азиатский мир, но потерпев поражение во Второй мировой войне, сумели отказаться от экстенсивной стратегии имперского расширения и обратиться к стратегии интенсивной, подразумевающей качественное преобразование отсталой страны. Национальной идеей Японии в послевоенный период стал лозунг, аналогичный призыву раннего советского времени «Догнать и перегнать!». Имелось в виду – догнать и перегнать Америку по уровню технического и технологического развития. Все силы японской нации были направлены на достижение этой цели. Каждый японец знал: проиграв войну, Япония должна выиграть мир. И уже к концу 1960-х годов искомый целевой горизонт был достигнут. Япония стала одной из ведущих индустриальных держав.

А немного раньше те же японцы дали весьма демонстративный пример, как можно использовать национальную (архетипическую) специфику для инновационного преобразования нации. Когда во второй половине XIX столетия Япония начала модернизацию по европейскому образцу (имеется в виду та же революция Мэйдзи), то почти сразу же образовалась серьезная угроза этим усилиям. В Японии издавна существовал класс самураев, профессиональных воинов, воспитанных исключительно для войны, которые ни в какую европейскую модернизацию не вписывались. Риск общенационального конфликта, могущего погрузить страну в хаос, был очень велик. Однако японцы нашли оригинальный выход из этого тупика. Они стали назначать самураев исполнительными директорами новых концернов и фирм, возникавших в национальной промышленности. Самураи, в свою очередь, внесли в экономическую деятельность фирм нравственный комплекс бусидо: безусловную преданность фирме, самоотверженность, послушание младших старшим, приоритет коллективных интересов над личными – возникла специфическая культура, названная корпоративной, крупнейшая инновация, использующая не физический, а духовный ресурс, на основе которой выросли гигантские промышленные корпорации (дзайбацу), выведшие Японию в первый ряд индустриальных стран. Позже эту корпоративную культуру стал заимствовать Запад, а сейчас – Россия, хотя у нас это скорее пародия, чем оригинал. Кстати, аналогичные методы в начале ХХ века использовал и американский «автомобильный король» Генри Форд, тоже проводивший на своих предприятиях политику «единой семьи», что позволяло консолидировать управленческие и производственные усилия и повышать эффективность труда.

Правда, простое копирование японской национальной идеи, как и копирование корпоративной культуры, вряд ли окажется действенным в нашей стране.

Во-первых, идеи технологического прорыва уже выдвигали и президент России, и российский премьер-министр, но никакого энтузиазма у россиян они, как известно, не вызвали. Всем было понятно, что это чистая декларация, никак не сопряженная с повседневной жизнью людей. Воспринимались данные идеи так: это нужно «им», а не «нам». Идею мало выдвинуть, ее надо еще и грамотно «подключить». И с этим у нынешней российской власти очень большие проблемы.

А во-вторых, при конфигурировании национальной идеи необходимо учитывать не только архетипическую специфику нации, что, кстати, труднее всего, но также – физическую специфику самого государства, которая образует диапазон его реальных возможностей. А физическая специфика нашей страны, напомним, заключается в том, что в России более холодный климат, чем в большинстве развитых западных и восточных стран, и более обширная, с трудными коммуникациями, территория, во многом не освоенная до сих пор. При любой экономической деятельности Россия вынуждена будет платить дополнительные налоги – транспортный и климатический – исключить которые из накладных расходов нельзя. И если до периода интенсивной глобализации, когда национальные экономики в определенной степени были разобщены, это принципиального значения не имело, то теперь, в мире всеобщей экономической взаимосвязанности, любая, самая незначительная, добавочная нагрузка на производство порождает ощутимые конкурентные трудности.

В классическом варианте, в сюжете стандартного догоняющего развития Россия всегда будет экономически опаздывающей страной, что, в общем, и наблюдалось в значительной части ее истории.

При прочих равных мы ни по уровню технологий, ни по уровню жизненных благ никогда не сумеем сравняться с мировыми лидерами Запада и Востока.

Мы будем все время хотя бы чуть-чуть отставать.

Путь простого количественного развития приведет нас в тупик.

Единственная возможность для нас вновь оказаться в авангарде истории – это резко поднять качество нации, создать новый народ, способный на принципиальный цивилизационный прорыв.

Причем для начала следовало бы честно признать, что нынешнее качество общности «россияне» критически низкое. Российская нация как таковая фактически не сформировалась. В ней наличествуют сейчас лишь две этнических аватары – чиновник и бизнесмен, и обе до предела нагружены негативными характеристиками. Мы данную тему ранее уже обсудили и потому здесь сошлемся лишь на исследования в среде молодежи, которые провели международная рекрутинговая компания Hays, Комитет гражданских инициатив (КГИ) Алексея Кудрина и ВЦИОМ. «Первая организация провела опросы в семи федеральных округах нашей страны и выяснила, что племя младое незнакомое грезит об авторитарном руководителе, высокой зарплате и быстром продвижении по службе, чем сильно отличается от зарубежных сверстников, стремящихся к самореализации и личностному развитию». Вывод же доклада КГИ таков: «Сложившаяся среда производит для России не трудолюбивых рабочих и увлеченных интеллектуалов, а амбициозных приживал, мечтающих о теплом месте в муниципальной или государственной системе, оправдывающих собственный профессиональный примитивизм лояльностью». А по данным ВЦИОМа, 57% людей в возрасте до 35 лет «вообще не признают никаких героев. Для них важнее материальные ценности (76%), они ленивы (54%) и безразличны к Родине (44%)31. В общем, выросло «поколение Пу»* – типичные представители среднего класса.

Что же касается патриотических настроений нынешних россиян, то некоторое время назад я участвовал в работе социологической группы, исследовавшей как раз современный российский патриотизм. Было это еще до событий на Украине, но и тогда цифры просто зашкаливали. При обычном обзоре патриотами себя называли около 90% граждан России. Однако при более глубоком анализе ситуации картина возникала совершенно иная. Выяснилось, что современный россиянин ради семьи готов отдать жизнь, ради друзей может пожертвовать довольно значительной суммой денег, но ради страны, ради отчизны он готов пожертвовать – иногда – лишь парой часов свободного времени*. То есть нынешний российский патриотизм имеет символический, декларативный характер, не требующий от патриота никаких особых усилий, в то время как реальный, деятельностный патриотизм находится на весьма низком уровне. Ясно, что нация с такими параметрами не может претендовать на авангардное место в постсовременности.

Между тем, преобразование нации – это вовсе не тайная конспирологическая технология, изобретенная коварными политическими манипуляторами, как иногда полагают. Сознательное конструирование наций и этносов началось очень давно и не прекращалось практически в течение всей мировой истории. Собственно, когда Моисей, согласно преданию, сорок лет водил древнееврейский народ по пустыне, то это и было, говоря аналитическим языком, совершенно осознанное и целенаправленное этносоциальное проектирование. Было выделено определенное этническое сообщество: евреи, находящиеся в плену, далее оно было полностью изолировано от влияний других этнокультурных сообществ (уведено в пустыню), затем была проведена возрастная селекция: скитались сорок лет, ушли носители языческой, старой традиции и, наконец, на основе заповедей, принесенных пророком с горы Синай, на основе принципиально иного этнического канона был сформирован совершенно новый народ, который и вошел в землю обетованную.

Уже в наше время, в ХХ веке, были сконструированы такие новые нации как «советский народ», с очевидностью отличающийся от классических европейских и азиатских народов, или «израильтяне», которые тоже достаточно сильно отличались от диаспоральных евреев, или «кемалистские турки», выделенные из населения Османской империи, или «арийская раса» в Германии во время правления Гитлера.

Вообще, немцы – очень показательный случай быстрой и результативной этнокультурной трансформации. Всего за сто лет с середины XIX до середины XX века они прошли следующие этапы метаморфоза: Михель («картофельный немец», как немцев называли в тогдашней Европе) – бисмарковский немец (периода возникновения Германии как национального государства) – кайзеровский немец (периода Первой мировой войны) – арийский немец (периода фашизма) и наконец современный немец (примерно со второй половины ХХ века).

Такая же достаточно быстрая и целенаправленная трансформация была совершена американцами в 1960 – 1970-х гг. В это время был осуществлен переход от расового общества, основанного на аватаре WASP (белый, англо-саксонец, протестант), к мультикультуральному обществу, предполагающему равенство всех этносов и культур. Правда, заметим, что это потребовало трансформации политического мировоззрения: одновременно был совершен переход от классической демократии, защищающей интересы преобладающего большинства, к демократии либеральной, которая отстаивает в том числе и интересы меньшинств.

То есть, преобразование нации (этническая модернизация) – вполне известный и осуществимый процесс, и занимает он не такое уж долгое время. Другое дело, что тут возникает главная тема: какого культурного уровня, каких целевых параметров нам при этом необходимо достичь?

Самыми простыми словами данную тему можно выразить так.

В очень давние времена перестройки, во времена бескрайнего оптимизма и безграничных социальных надежд на одном из многочисленных круглых столов, которые были очень популярны в те дни, мне был задан знаменитый американский вопрос: «Если ты такой умный, то почему не богатый»? И, помнится, не запнувшись от волнения ни на секунду, я выдал следующий ответ: «Не всем быть богатым, кому-то надо быть умным». Даже сорвал при этом какой-то аплодисмент.

Позже я не раз возвращался к этим словам.

Что, по-видимому, естественно.

На полноценную национальную идею такой ответ, разумеется, не потянет. Однако содержательная начинка его, его метафорический смысл, как мне теперь представляется, имеет серьезную проектную перспективу.

Сим победиши

В 1866 году, когда прусские войска разгромили армию Австрийской империи при Садове, канцлер Бисмарк сказал, что «эту войну выиграли немецкие учителя». Подразумевалось, что качественный уровень немецкого солдата был значительно выше австрийского, что являлось следствием немецкого школьного образования.

В действительности это легенда. Бисмарк данную фразу не произносил. Эту мысль сформулировал совсем иной человек*. Однако здесь важно другое. Уже в середине XIX столетия была осознана универсальная ценность образования. Образование – это не просто сумма конкретных знаний, необходимых для овладения какой-либо обыденной специальностью. Образование – это реальное качество нации, проявляющее себя во всех сферах жизни – от политики до повседневности, от экономической деятельности до войны. Напомним, что советская модернизация образования, то есть переход ко всеобщему начальному, всеобщему среднему и затем – к массовому высшему образованию породил пассионарную волну инноваций, длившуюся более полувека, вплоть до начала 1980-х гг. Советский Союз создал тогда легендарный танк «Т – 34», систему залпового огня «катюша», атомную и водородную бомбы, первым вывел на орбиту искусственный спутник Земли, первым запустил человека в космос. Напомним также, что политические, экономические и военные успехи Соединенных Штатов не в последнюю очередь были обусловлены тем, что они целенаправленно ассимилировали в себе образованных, творческих, энергичных людей – эмигрантов со всего мира.

Вот мощный ресурс, не требующий (по крайней мере на первых порах) ни глобального экономического переустройства, ни резких политических сдвигов, чреватых потрясениями и революциями.

Когнитивная трансформация нации, повышение ее качества за счет резкого повышения уровня образования – путь, который современной России и вполне доступен, и остро необходим. Более того, на наш взгляд, это вообще единственный путь, обеспечивающий России реальное существование в будущем.

Модернизационные успехи различных стран свидетельствуют, что ставка на образование практически всегда оправдывает себя. Когда Япония, разгромленная во Второй мировой войне, в качестве национальной идеи выдвинула цель «выиграть мир», то фундаментом для реализации этой идеи стало именно образование. Рабочий день японского школьника длился тогда 12 часов: с 8 утра до 3 дня – собственно школа, с 6 до 9 вечера – занятия с репетитором, а потом до полуночи – выполнение домашних заданий. Средняя японская семья тратила на образование детей до четверти своего дохода33. Культ образования в Японии и сейчас чрезвычайно высок. Аналогичную ставку – на образование – сделали в свое время также Сингапур и Тайвань, совершившие победный рывок от отсталости к передовым технологиям. Хороший пример есть и в российской истории. Все, наверное, знают, как Петр I отправлял дворянских детей на учебу в европейские страны – для модернизации государства требовались высокообразованные специалисты. Кстати, когда в начале 1970-х гг. я проходил обучение на военной кафедре в Ленинградском университете, то преподаватель-полковник, критикуя наш класс за отсутствие интереса к занятиям, говорил, что вот поставь перед вами буссоль*, вы даже не будете знать, с какой стороны в нее надо смотреть, а приходят ко мне студенты-китайцы, так требуют всю эту буссоль разобрать, зарисовывают и записывают для чего служит в ней каждый винтик, главное – заучивают потом наизусть. Сейчас мы – «энергетическая держава», а Китай – один из мировых экономических лидеров, по объему валового внутреннего продукта сравнявшийся с США. Невольно всплывают упреки преподавателя, сказанные почти полвека назад.

Причем здесь, видимо, следует пояснить, что в данном случае понимается под образованием. Как-то раз я выступал на одной из государственных радиостанций и когда речь зашла о высшем образовании в нашей стране, заметил, что юрист, например, это не образование, это профессия. Юрист может хорошо знать законы и при этом не понимать элементарных вещей. Качество мышления у юристов довольно низкое. Я не имел в виду никакого политического подтекста и только увидев, как вздрогнула ведущая радиопередачи, сообразил, что говорю что-то не то. Для тех, кто не понял, в чем тут соль, объясняю, что тогдашние российские президент и премьер-министр по образования были как раз юристы, а в тот период никакая критика российской власти на государственных радиостанциях, мягко говоря, не приветствовалась.

Тем не менее, я остаюсь при своей точке зрения. Образование и специальность (профессию) следует различать. Разница здесь простая: специалист, как правило, бывает некомпетентен вне своей специальности, в то время как образованный человек легко включает в свой интеллектуальный актив все новые и новые области знаний. Метафорически можно сказать, что специальность отличается от образования, как секс от любви: высокие чувственно-интеллектуальные уровни специалисту попросту недоступны. Профессионал тяготеет к редукционизму, то есть к сведению сложности мира к простым и даже примитивным вещам. Образованный человек, напротив, тяготеет к холизму, то есть к восприятию мира в его целостности и полноте. Трагедия нашей эпохи как раз и заключается в том, что современным миром управляют по большей части специалисты – юристы-политики, которые вне своих параграфов и абзацев не могут ничего предложить, а мир, на наш взгляд, должен формироваться образованными людьми, способными к креативному и целостному мышлению.

Впрочем, это тема настолько обширная, что для анализа ее потребуется отдельная книга. Поэтому обозначим лишь главные реперы, очерчивающие данный сюжет.

Когнитивная трансформация предполагает следующие моменты.

Во-первых, переход школьного образования от пассивной формы (накопление знаний) к активной форме (работа со знаниями). Иными словами, выпускник средней школы может не знать тригонометрии, квадратных корней, закона Ома и прочих узко-специальных вещей (а скорее всего, и не должен этого знать, разве что – иметь представление), но обязан понимать теорему Геделя о неполноте знания, критерии научности знаний, отделяющие собственно знание от всякого «астрального бреда», владеть основными методами междисциплинарности и концептуализации. То есть, он должен осознавать, что представляет собою интеллектуализм. Это аналогично трансформации экономики от присваивающей ее формы (собирательства и охоты) к более высокой – производящей.

Во-вторых, это переход к непрерывному образованию взрослых, которое, в свою очередь, предполагает создание компактных образовательных модулей в разных познавательных областях, могущих быть легко и быстро востребованными; создание лицензионного интернета, где содержатся только научные, то есть «достоверные», знания; развертывание дистанционных форм обучения; сертификацию модульных знаний и создание системы их статусного учета в профессиональной среде (говоря проще: освоил очередной модуль, сдал по нему экзамены – получаешь прибавку к зарплате).

И наконец, это создание в научно-творческой и производственной деятельности межпоколенческих кластеров, где энергия молодости могла бы соединяться с опытом старшего поколения. Это особенно важно, учитывая нарастающий в наше время мировоззренческий, почти концептуальный разрыв даже между смежными поколениями и усиливающуюся межпоколенческую изоляцию.

Причем в данном сюжете сразу прорисовывается механизм, могущий облечь когнитивный порыв в новаторскую социальную плоть.

В нормально функционирующем государстве должны существовать, по крайней мере, четыре вида элит, каждая из которых вносит свой вклад в создание его цивилизационного статуса.

Культурная элита страны – ученые, творческая интеллигенция, философы, религиозные деятели, культурологи – определяет бытийную аксиоматику государства и на основе ее – стратегическую перспективу развития.

Финансово-промышленная элита – крупные предприниматели и финансисты – обеспечивает конкретные развивающие стратегии деньгами и техническими возможностями.

Элита менеджеров – специалисты в области управления и бюрократии – осуществляет развертку этих стратегий в текущей реальности.

И, наконец, политическая элита ответственна за выбор определенной стратегии из всех имеющихся в данный момент и за конкретные этапы ее воплощения.

Организующим началом этой механики, конечно, является политическая элита. Именно она востребует государственные (стратегические) концепты у элиты интеллектуальной, производит первичный отбор, отделяя схоластические построения от реальных, привлекает средства и технологии, витализирующие избранную стратагему развития, и затем через элиту менеджеров овеществляет ее в виде целевого социально-экономического проекта.

Подобная «пирамида сил» работает как на самом высоком государственном уровне, там, где происходит выработка глобальных геополитических схем, так и в основании государства, на уровне отдельных городов, районов и областей, где строительство предприятия, например, или прокладка новой дороги также являются концептуальными – по крайней мере в системе местных координат.

Политическая элита – вот тот мозг, который управляет всем государственным организмом. Если мозг недоразвит, то государство напоминает кретина – с широченной улыбкой и опасно непредсказуемыми намерениями. Если же мозг плотно структурирован интеллектом, то даже при самых слабых физических данных – при отсутствии, например, большой территории или сырья – государство становится влиятельным членом мирового сообщества.

Причем речь идет, разумеется, обо всей политической массе «нейронов». Фигура президента страны вовсе не является в этой ситуации ключевой. Еще Ремарк, характеризуя обстановку в революционной Германии, сложившуюся после Первой мировой войны, скептически замечал, что у командира роты могут быть самые благие намерения, но если унтер-офицеры его не поддержат, он обречен на провал34.

Трансформацию российских элит следует начинать с элиты политиков. Главным же препятствием на этом пути является современная демократия.

Попробуем распаковать данный концепт.

Демократию уже с момента ее зарождения много раз характеризовали самым критическим образом – и «как тиранию неквалифицированного большинства» (Алексис де Токвиль), и «как наиболее отвратительную систему власти, которую только изобрело человечество» (Уинстон Черчилль), добавляя, правда, при этом, что ничего лучшего человечество все-таки не придумало.

Пороки демократии очевидны. Обращенная к среднему мнению, она усредняет не только политику, но и саму жизнь, приводя ее к общему знаменателю и беспощадно выбраковывая отклонения. Это хорошо для тактического существования государства, поскольку оно тем самым обретает стабильность, но это плохо для его стратегического развития: подавляются ведь не только различные социопатии, но и творчество маргиналов, нарабатывающих новые цивилизационные смыслы.

Более того, в критические моменты истории демократия, вырастающая из психологии масс, слепнет от наплыва социальных эмоций. С равной вероятностью она может выдвинуть и конструктивного лидера, как это было с Ф. Рузвельтом во времена Великой экономической депрессии в США, но она же может материализовать и демона-разрушителя. Гитлер, ввергший человечество во Вторую мировую войну, пришел к власти именно с помощью демократии.

Управляемая же демократия современных Соединенных Штатов или Европы, представляющая собой в итоге выбор между «средним» и «средним», а по существу не предлагающая никакого выбора вообще, лучше всего свидетельствует о вырождении этой формы организации власти.

Вероятно, стихийно сложившаяся «народная демократия» себя исчерпала, и человечеству следует переходить к более высоким демократическим уровням. Например – к демократии когнитивной, основанной, в первую очередь, на образовательном цензе.

Действительно, чтобы стать врачом, от умения работать которого зависит жизнь и здоровье людей, требуется учиться долгие годы: получить сначала среднее образование, потом – специальное высшее, освоить множество курсов и сдать экзамены, удостоверяющие квалификацию. Без диплома о медицинском образовании к врачебной практике никого не допустят. А вот чтобы стать избирателем, от волеизъявления коего может зависеть будущее и судьба всей страны, почему-то не требуется ни образования, ни каких-либо особых способностей в данной области.

Под образованием – еще раз напомним – конечно, понимается не техническая специальность, пусть даже сопровождающаяся соответствующим дипломом, а прежде всего сумма знаний по истории, политике, праву, философии и культуре. Сюда включается главным образом умение анализировать ситуацию и за частными, преходящими, второстепенными политическими реалиями видеть стратегические координаты прогресса.

Следует, наконец, признать, что избиратель – это тоже своего рода профессия и что учиться этой профессии надо, как и всякой другой – упорно, тратя на это время и силы. И что лишь человек, который данной профессией овладел, обретает законное право и избирать, и быть избранным.

В первом приближении новая избирательная система может выглядеть так. Участвовать в местных (муниципальных) выборах имеют право по-прежнему все граждане государства. Принцип всеобщего равенства будет таким образом соблюден. Однако правом избирать глав более крупных административных структур обладают уже только граждане с законченным высшим образованием, либо те, кто такого образования не имеет, но зато сдал экзамен на специальный «политический минимум». Право же избирать губернаторов, депутатов Думы и президента страны, а также право быть выдвинутыми и избранными на эти должности обретает независимо от диплома лишь та категория граждан, что имеет уже «политический максимум» по высшему «гражданскому образованию».

Никакого ограничения реальных свобод при этом не происходит. Любой человек может стать избирателем точно также, как он может стать учителем, инженером, шофером или врачом. Просто ему будет нужно приложить некоторые усилия, чтобы овладеть навыками новой профессии, и при сдаче соответствующего экзамена подтвердить свою профессиональную компетентность.

Когнитивный отбор не станет отказом от демократии. Напротив, это будет переходом ее на качественно иной социальный уровень. Это будет уже действительное гражданское равенство вместо сегодняшнего, выродившегося до фарса, отупляющего, принудительного уравнивания.

Конечно, такая система тоже не гарантирует от проскальзывания во власть политиков корыстолюбивых, не слишком порядочных или, наконец, просто патологических лиц – ведь и за Гитлера в свое время голосовали многие представители интеллигентных профессий – однако уровень политической элиты России она несомненно повысит, а интеллектуализация власти, причем в самые сжатые сроки, это, пожалуй, сейчас единственная возможность ускорить вертикальный прогресс. Без этого никакие инновационные достижения не будут иметь значения, и никакие усилия государства не дадут результата.

Критическая ситуация, в которой ныне пребывает Россия, требует, соответственно, и критических, парадоксальных средств выхода из нее.

Надвигающаяся информационная эпоха порождает новые, необычные технологии быстрого целевого развития.

Сознательное конструирование нации и связанное с этим сознательное конструирование элит – одна из таких неожиданных технологий, и она открывает перед Россией дорогу к благоприятной версии будущего.

Как солить огурцы

А теперь от битвы при Садове перенесемся ровно на сто лет вперед, в конец 1960-х годов, в начало того периода, который позже был назван «советским застоем». В один из октябрьских вечеров этого душного времени выдающийся писатель-фантаст Борис Стругацкий выступал перед учениками ленинградской 239 физико-математической школы, которая тогда находилась на набережной Мойки напротив Новой Голландии. Вечер был совершенно обычный, вопросы задавали стандартные: о космосе, о достижениях технического прогресса, о планах писателей, о перспективах их новых книг. Никто ничего особенного не ожидал. Но в один из моментов, когда разговор коснулся будущего, вдруг встал некий юноша и спросил: «А какими вы хотите нас видеть?».

Борис Стругацкий потом вспоминал, что этот вопрос его буквально потряс. До него внезапно дошло, что он сейчас воочию видит будущее. Вот эти девочки и мальчики, сидящие перед ним, скоро вырастут, повзрослеют и создадут новый мир. И этот мир будет, скорее всего, не похож на тот, в котором мы уже привыкли существовать. Он будет совершенно иным. Изменится вся наша жизнь. Из этого потрясения возник роман «Гадкие лебеди» – о детях, «гадких утятах», которые, тем не менее, превращаются в лебедей.

Предчувствие не обмануло писателя. Идеологами перестройки, конечно, были шестидесятники – те, кто успел вдохнуть ауру коротких оттепельных лет, примерно с середины 1950-х до середины 1960-х гг. Однако движущей силой, массой этого исторического процесса стали восьмидесятники – поколение тех мальчиков и девочек, перед которыми выступал когда-то знаменитый фантаст. Именно они выходили на многотысячные митинги и демонстрации, именно они требовали демократии, гражданских прав и свобод.

Причем это был вполне закономерный процесс. Петербургский философ Борис Марков, на которого мы уже неоднократно ссылались, полагает, что в любом обществе существуют определенные локальные выделенности – он их называет коллекторами – где непрерывно нарабатывается идентичносить35. Эти коллекторы могут быть официальными – в советское время они были представлены такими образованиями как звездочка октябрят, пионерский отряд, комсомольский актив, партийное собрание и т.д., в них нарабатывалась и поддерживалась сугубо советская идентичность. Но они могут быть и неофициальными, скрытыми до поры в глубинах социума. В то же советское время, особенно в его застойный период, расплодилось великое множество разнообразных институтов и учреждений, иногда совершенно непонятного назначения. Считалось, что в значительной части их сотрудники вообще ничего не делают: просто пьют чай и болтают на разные темы. Однако именно там происходил важный процесс: в этой внешне малозначительной «болтовне» нарабатывалась идентичность новой эпохи. Основой ее было критическое отношение к советской власти, и когда в обществе начались вынужденные политические подвижки, эта новая идентичность объединила собой миллионы людей.

Выражаясь аналитическим языком, произошла аксиологическая трансформация. Сменился ценностная ориентация россиян (тогда – советских людей). Напомним содержание предыдущей статьи: любая нация формирует свой мировоззренческий идеал – национальную аватару, опирающуюся, в свою очередь, на однозначный бытийный канон. Это «этнический катехизис» нации, ее «скрижали», ее «ценностный свод», куда входят базисные идеологемы национального бытия. Такой канон, непрерывно транслируемый в обычную жизнь, определяет для нации весь ее поведенческий репертуар: что представителю данной нации можно и чего нельзя, к чему он должен стремиться и что категорически отвергать, какие принципы исповедовать и какие идеалы провозглашать. В имперской России подобным каноном была уваровская триада: «православие, самодержавие, народность». В Советском Союзе подобным каноном был «моральный кодекс строителя коммунизма»: «коммунизм, интернационализм, коллективизм» и т.д.

В современной России свой канон тоже имеется. Правда, в него, как мы указывали, входит лишь одно правило: «будь успешным и не попадись». Понятно, что такой канон не является объединяющим, напротив, он продуцирует скрытую, но ожесточенную «войну всех против всех». Конечно в период украинского кризиса в каноне россиян возникла еще одна ценность –патриотический лоялизм, но насколько эта ценность реальна, пока не ясно. Вполне возможно, что она имеет лишь символический (декоративный) характер. Тем более что в России самым мощным коллектором нынешнего патриотизма является стадион: именно кланы спортивных фанатов демонстрируют сейчас наиболее сильный державный настрой, а это свидетельствует о низком уровне сборки данного идеологического концепта.

В общем, для успеха когнитивного преобразования нации необходима ее аксиологическая трансформация. Должен быть сформирован новый национальный канон – набор главных ценностей, который будет мотивировать россиян. Для современной России эта «позитивная реморализация» – термин, предложенный Аркадием и Борисом Стругацкими36 – может состоять в переходе от «аксиологии успеха», единственным критерием которой является денежный эквивалент, к «аксиологии интеллекта», критерием которой будут являться инновационные творческие достижения.

Иными словами, доминирующий сейчас в западном мире и утверждающийся ныне в России «давосский дискурс», который акцентирует безликую финансовую эффективность, должен быть преобразован в «российский дискурс», где эффективность, в том числе эффективность экономическая, является лишь следствием высокого национального интеллектуализма. Разумеется, это потребует переформатирования всего медийного пространства страны: достижения в интеллектуальной сфере должны пропагандироваться по крайней мере не меньше, чем победы футбольных или хоккейных команд. Страна должна знать не победителей мелких песенных конкурсов, на которых, извините, тошно смотреть, а победителей международных математических олимпиад. Героем новой России должен являться не тот, кто эффектно ударил ногой по мячу (хотя это тоже не исключено), а тот, кто разработал оригинальную технологию, предложил интересный концепт, сформулировал парадоксальную мысль. Ведь, честное слово, ненормальная ситуация, когда Диму Билана и Полину Гагарину, лауреатов унылого «Евровидения», знают все, а о математике Григории Перельмане, лауреате нескольких чрезвычайно престижных международных наград, услышали лишь тогда, когда он отказался от премии в миллион долларов. Да и то, считают ли россияне его «героем нашего времени» – это еще вопрос.

Очень перспективна в проектном смысле и этическая компонента такой трансформации. Она может быть представлена как переход от агрессивных, типично милитаристских ценностей, наследия прошлых эпох, которые акцентирует «дикий либерализм», к ценностям толерантным, подвергшимся аккультурации и потому более соответствующим наступающей когнитивной эпохе. Или проще: как переход от жесткой конкурентной борьбы, где победитель торжествует над побежденным, фактически уничтожает его, к отношениям комплементарным (отношениям социального дополнения), где выигравший сотрудничает с проигравшим и потому оба разделяют успех. Это, конечно, потребует, и нового модельного ряда социально-ориентированных эталонов (вместо олигархов – творческая элита), и нового репертуара основных поведенческих стереотипов (вместо отталкивания – притяжение). Одновременно потребуется и новая социальная навигация, прокладка соответствующих типовых траекторий в российском экзистенциальном пространстве (школа – институт – научная деятельность - инновационный успех; или школа – институт – бизнес – опять-таки инновационный успех), которые выводят к социально-престижному статусу.

Кроме того, аксиологическая трансформация, если, конечно, она будет успешно осуществлена, имеет и перспективное прикладное значение. Она может привести к развертыванию в России «экономики доверия», принципы которой сейчас разрабатываются западными интеллектуалами37, то есть таких экономических отношений, при которых бюрократическое сопровождение всех трансакций (объем документации, например) будет резко уменьшено по сравнению с современным, и, следовательно, возрастут динамика и эффективность экономических действий. В одной из статей мы уже говорили о первых поселенцах Америки и о старообрядцах России, чьи экономические отношения во многом основывались на доверии. Однако ничто не мешает воспроизвести этот опыт и в наши дни.

Разумеется, новый канон должен быть предельно квантифицирован, то есть изложен в простейших идеологемах, доступных каждому россиянину. Как в советское время всем было понятно, что представляет собой советский человек, каковы его основные черты, как он должен в том или ином случае поступать, так новый канон должен давать представление о том, что есть россиянин.

В принципе этот канон может стать главным критерием идентичности. Российскость (а возможно, и русскость) уже не будет дробиться обособленными этничностями, как это происходит сейчас, а – интегрироваться по единому ценностному формату. Россияне (русские в том числе) вновь смогут стать универсальной нацией, каковой они успешно являлись в большей части своей национальной истории.

Однако самым важным в аксиологической трансформации россиян, вероятно, является то, что она соответствует русским историческим архетипам, то есть константам национального подсознания, сложившимся в процессе этногенеза. В частности тому, что всякое богатство греховно и потому не может оправдывать жизнь, что у русского народа есть особое предназначение, свой метафизический горизонт, своя великая цель и что духовность, которую вполне можно трактовать как образованность и интеллектуализм, – это имманентное (врожденное) качество русскости. В результате может возникнуть архетипический резонанс, являющийся одним из главных источников пассионарности.

Сразу же просматривается и базовая методология, могущая воспроизводить требуемые аксиологические константы. Это – модернизация воспитания, которая предполагает развертывание в России системы коллекторов, то есть образовательных интернатов – разумеется, не в том убогом виде, как они существуют сейчас, а в виде воспитательно-просвещенческих центров высокого уровня, описанных в классике российской социальной фантастики38.

Востребованность системы интернатного воспитания порождается следующими причинами.

Современная типовая семья условного «среднего» и условного «рабочего класса», составляющих ныне подавляющее большинство россиян, не обладает ни достаточным образованием, ни достаточными доходами, ни педагогическими навыками, ни достаточным временем для воспитания подрастающего поколения. Социализация детей в нынешней российской действительности происходит в основном за счет медийной среды: рекламы, телевидения, интернета, что приводит к формированию консьюмеристского, эгоистического мировосприятия. Новые поколения формируются не как россияне, а лишь как «ресурс», как «производственный контингент», включенный в корпоративно-потребительскую культуру.

С другой стороны, согласно социологическим данным, в России наличествует сейчас от 500 тысяч до 1 миллиона безнадзорных детей39, и этот человеческим дерном подпитывается в основном криминальный социум. Ни система семейного патроната, ни усыновления за рубежом, ни система детских домов старого типа ситуацию изменить не могут. Ассимилировать данный слой, включить его в позитивные социальные механизмы способна лишь абсолютно новая методология, рассматривающая воспитание и образование подрастающего поколения в качестве приоритетной национальной задачи.

Добавим также, что на базе просвещенческих интернатов может быть впоследствии развернут инновационный проект «Русский Маугли»: воспитание в таких интернатах беспризорных детей из стран СНГ и Третьего мира. Здесь может быть использован опыт советских школ, воспитывавших из детей разных национальностей единую социокультурную общность – советский народ. Это могло бы в значительной мере ослабить демографическую проблему и опять-таки подтвердить статус России в качестве универсальной нации, способной ассимилировать все этносы, все культуры, все языки.

Однако интернаты-коллекторы – это все же дело не слишком близкого будущего. Их время придет тогда, когда мы осознаем необходимость данной методологи. Что же касается первичной индоктринации россиян, которую можно осуществить прямо сейчас, то как ни странно, ситуация для этого складывается исключительно благоприятная. Николай Васильевич Гоголь в свое время писал: «Лучше ли мы других народов? Ближе ли жизнью ко Христу, чем они? Никого мы не лучше, а жизнь еще неустроенней и беспорядочней всех их. “Хуже мы всех прочих” — вот что мы должны всегда говорить о себе… Мы еще растопленный металл, не отлившийся в свою национальную форму; еще нам возможно выбросить, оттолкнуть от себя нам неприличное и внести в себя все, что уже невозможно другим народам, получившим форму и закалившимся в ней»40.

Гоголь высказал это в конце 1840-х годов, вероятно, ощущая социальную духоту царствования императора Николая I. Казалось, ничто не предвещало тогда будущих потрясений. Оставалось еще целое десятилетие до поражения в Крымской войне и последующих реформ, совершенно преобразивших Россию. Однако литература – это опережающая реальность. Писатель (поэт) иногда чувствует то, что только еще нарождается и чего не видит никто, кроме него.

Аналогия с нашей эпохой вполне очевидная. Современные россияне тоже представляют собой некий «расплав», некую этническую неопределенность, не имеющую внятных культурных параметров. С одной стороны, это плохо, поскольку в подобной неопределенности трудно существовать. Она порождает чувство тревоги, растерянности и неустроенности. С другой стороны, неопределенность дает и некоторые преимущества. Специализированные организованности к эволюционному преобразованию не способны, они попросту «вымирают» при резком изменении социальной среды. В то время как у «этнического расплава» есть явный адаптивный потенциал: «расплав» может трансформироваться в новый народ, соответствующий по своим параметрам новой эпохе.

Это «окно возможностей» пока открыто для нас.

Более того, движение к ценностному идеалу облегчается двумя обстоятельствами.

Во-первых, «суверенная демократия», утвердившаяся в современной России, сколько бы ее – и совершенно справедливо – ни критиковали, имеет в нынешней ситуации и некий прагматический позитив. Она столь плотно объемлет сейчас российские медиа-треки, что индоктринация, позитивная реморализация, внедрение нового аксиологического канона может быть осуществлено в очень сжатые сроки. В конце концов в истории подобная трансформация осуществлялась уже не раз и при наличии гораздо более скромных информационных возможностей.

А во-вторых, аксиологическая трансформация необязательно должна иметь тотальный характер. Повторим: историю никогда не делает пассивное большинство. Историю делает только пассионарное меньшинство, увидевшее на горизонте сполохи будущего. В революциях и гражданских войнах, как правило, участвует не более 10% всего населения, остальные, то есть именно подавляющее большинство, сидят по домам и ждут, когда все это закончится. Точно так же и в современной России. Национальная идея, если уж ставить ее в повестку дня, первоначально должна охватить только эти 10% наиболее деятельностных россиян. А далее начнет работать демонстрационный эффект, самоорганизующийся и самоподдерживающийся: провинции подражают столице, низшие социальные страты – высшим, народ – элитам, отставшие государства – государствам передовым. Психологическая индукция – это мощный процесс, которому почти невозможно противостоять. Как любил говорить первый и единственный президент СССР, тут «главное начать». Или, как формулирует это сам народ: «если огурец положить в рассол, то он становится соленым, независимо от собственного желания».

Там, за горизонтом

Россия стоит на пороге больших решений. Она находится в ситуации глобального вызова, угрожающего существованию нации и государства. Причем угрожает России вовсе не Запад, как это может показаться на первый взгляд. Глобальный вызов сформирован будущим, которое уже наступает, преобразуя собой весь мировой ландшафт. А будущее, к сожалению, беспощадно. Оно запускает свои «холодные щупальца» в настоящее и ему «наплевать на все заслуги прошлого — истинные или мнимые.…»41. Будущее – единственный противник, которого победить нельзя. Любая нация, сколь бы сильной она ни была, вступив в схватку с будущим, обречена на тотальное поражение. Сражаться с будущим вообще бессмысленно. Будущее можно только принять – со всеми его особенностями, кажущимися порой абсолютно парадоксальными.

Однако в этой парадоксальности и заключается жизнеспособность будущего. Будущее – это не только угрозы и потрясения, открывающие провалы дымящихся бездн, не только вызовы, раскалывающие громадные этносоциальные материки, будущее – это еще и спектр новых возможностей. Выдвигая чудовищные проблемы, будущее одновременно указывает и ресурсы, с помощью которых эти проблемы можно преодолеть. Эти ресурсы, как правило, неочевидны, они так же парадоксальны, как вызовы, вздымающиеся над нами наподобие штормовых океанских валов, и традиционному сознанию их так же трудно принять, тем не менее, они неизменно наличествуют и потому в будущем неизменно наличествует некая положительная перспектива.

У России сейчас есть три версии дальнейшего существования.

Можно, конечно, рассчитывать на «русское чудо». То есть на знаменитый русский «авось», который помогал нации выжить в исторически трудные времена. Можно по-прежнему ориентироваться на прошлое и, упиваясь державным величием, полагать, что бог, с которым, как известно, граничит Россия, в итоге спасет ее несмотря ни на что. Как писал Алексей Толстой, наблюдавший гигантские потрясения революции и гражданской войны: «Уезд от нас останется, – и оттуда пойдет русская земля…»42. Не хотелось бы, правда, чтобы от русской земли остался один уезд. К тому же здесь следовало бы иметь в виду, что «хождение по мукам» может продолжаться очень и очень долго. И не факт, что оно будет иметь счастливый конец. Знаменитое «венское легкомыслие» (смысловой аналог того же «авось») и такое же непреклонное убеждение, что бог на ее стороне, не помогло в свое время выжить громадной Австро-Венгерской империи.

Можно, напротив, со множеством оговорок, как это уже происходило не раз, придерживаться стратегии классической европейской модернизации: принимать соответствующие законы, наращивать соответствующие социальные институты, воспитывать соответствующим образом молодежь, надеясь в конце концов получить желаемый «западный» результат. Однако и тут следовало бы иметь в виду, что догоняющая модернизация, то есть дорога, которой Россия шла в течение почти всей своей послемонгольской истории, несомненно, обеспечивала стране развитие и подъем, но никогда не выводила ее в число экономических лидеров. Военных – да, технических – время от времени, экономических – нет. И это вполне понятно. Следование чужим прописям – ни в социальном творчестве, ни в художественном, ни в научном – никогда не приводит к подлинному успеху. Ученик при этом неизбежно остается учеником, стоящим на ступеньку, на две ниже учителя. Превзойти учителя он имеет шанс лишь в том редком случае, если начинает делать что-то свое.

И, наконец, Россия может избрать третий путь. На метафизический вызов будущего она может дать такой же метафизический мощный ответ. На наступление когнитивной эпохи она может ответить стремительной модернизацией человека. Мы можем создать новую нацию, новую цивилизационную сущность, совершенно новый народ, прозревающий в будущем не столько трагедии и угрозы, сколько – возможности и богатства обетованной земли. Народ, который раздвинет границы унылого традиционного бытия. Народ, который утвердит себя в мире силой просвещенного разума, а не устрашающей мощью межконтинентальных ракет.

Конечно, третий путь наиболее привлекательный. Тем более что он опирается на архетипический русский канон. Героический архетип порождает стремление нации за горизонт. Архетип государственности предполагает, что инициатором и техническим менеджером этого продвижения может быть власть. Архетип всеединства создает условия для того, чтобы осуществлял данное преобразование весь российский народ, обретающий в нем единый нравственный смысл.

На основе трех этих векторов, на наш взгляд, и должен сложиться предполагаемый национальный характер будущих россиян.

Разумеется, хорошо заметны и трудности, ожидающие нас на этом пути. Против когнитивной модернизации неизбежно восстанут те бюрократические структуры, которые ныне правят Россией.

Власти образованные граждане не нужны, власти нужен послушный обслуживающий персонал, на создание коего и направлены, как нам представляется, все нынешние реформы российского образования. Впрочем, это общемировая тенденция. Российский математик Игорь Шарыгин еще в начале 2000 годов говорил о возникновении особого постиндустриального рабства, складывающегося как раз на основе неравенства в образовании43. На верхнем этаже такой иерархии располагаются «небожители», подлинные «элои», люди, которым «дозволено все». Образование/воспитание носит здесь штучный характер: няни, гувернеры, частные учебные заведения, частные учителя, престижные университеты, где используются самые передовые образовательные стратегии. На второй ступени находятся зримая элита общества, «придворная знать», поддерживающая весь мировой кастовый механизм: политики, топ-менеджеры, банкиры, деятели науки, искусства. Образование здесь уже относительно. Речь скорее идет о чрезвычайно высоком, элитном профессиональном уровне. Впрочем, уже в силу своего положения эта каста обладает знаниями, недоступными более низким социальным слоям. Следующий этаж – специалисты узкого профиля: инженеры, юристы, клерки среднего ранга, мелкие менеджеры, программисты. Особенность этого уровня заключается в том, что его представители остаются, по сути дела, необразованными людьми. Знаниями за пределами своей специальности они, как правило, не обладают. Это уже не собственно образование, а лишь обучение определенным рутинным навыкам. И, наконец, цокольный этаж иерархии образуют носители самой низкой квалификации: участники индустриального производства и сферы обслуживания. О каком-либо образовании здесь уже говорит не приходится. Представители этой касты должны уметь лишь немного читать, немного считать и выполнять простейшие операции: копать землю, складывать кирпичи, нажимать кнопки, оформлять некоторые документы. Все их культурные и образовательные запросы будем удовлетворять рыночный механизм, поставляющий примитивные эстрадные зрелища.

В России эта постиндустриальная иерархия заметна уже довольно отчетливо. Нынешнее российское образование ориентировано именно на производство специалистов и низкоквалифицированной рабочей силы. Об этом свидетельствует хотя бы школьная система ЕГЭ, построенная по принципу телевизионного шоу: для получения приза, то есть аттестата об образовании, не требуется ни знаний, ни умения думать, достаточно угадать ответ из короткого перечня, который предлагает «ведущий». Возникает странное чувство, что российская власть, сознательно или, может быть, бессознательно, но овеществляет то самое известное высказывание Маргарет Тэтчер, якобы утверждавшей, что «на территории СССР экономически оправдано проживание 15 миллионов человек»*, чего вполне хватит для обслуживания сырьевых отраслей. Правда, добавим, что необходимы еще армия и ядерное оружие, чтобы защитить эти отрасли от посягательств со стороны.

Вот барьер, который нам необходимо преодолеть. Вот бюрократический «дракон», который должен быть повержен, чтобы мы могли беспрепятственно двигаться в будущее. И, наверное, мы несколько поторопились, сказав, что преобразование нации, по крайней мере на начальном этапе, возможно без больших перемен. Перемены, вероятно, все же потребуются. Другое дело, какую социальную форму они обретут. Ведь перемены могут быть осуществлены в виде глобального потрясения, которое окончательно разрушит страну, но они же могут предстать и в виде быстрого когнитивного метаморфоза, который приведет к полной смене элит.

Будем надеяться, что «революция разума», то есть гуманитарная революция, на рубеже которой мы ныне стоим, последует именно этим, вторым путем. Необходимо лишь осознание надвигающейся катастрофы. Необходимо отчетливое понимание, что кроме нас самих страну никто не спасет. Понимание, что мы должны «пересечь горизонт». Понимание, что мы должны сделать то, на что, кроме нас, не способен никто. Потому что «есть в нашей природе то, что нам пророчит это. Уже самое неустройство наше нам это пророчит». Потому что «есть, наконец, у нас отвага, никому не сродная, и если предстанет нам всем какое-нибудь дело, решительно невозможное ни для какого другого народа, хотя бы даже, например, сбросить с себя вдруг и разом все недостатки наши, все позорящее высокую природу человека, то с болью собственного тела, не пожалев самих себя, как в двенадцатом году, не пожалев имуществ, жгли домы свои и земные достатки, так рванется у нас все сбрасывать с себя позорящее и пятнающее нас, ни одна душа не отстанет от другой, и в такие минуты всякие ссоры, ненависти, вражды — все бывает позабыто, брат повиснет на груди у брата, и вся Россия — один человек»44.

Лучше Николая Васильевича не скажешь.

И добавить к этому мы можем лишь несколько слов.

Сейчас Россию рассматривают как угрозу миру. Однако мы, разумеется ничего не навязывая никому, можем представить ее как эталон социального мироустройства.

Как страну, где овеществился новый прекрасный мир.

Ради одного этого уже стоит жить.

Ради этого будущего стоит пожертвовать не слишком привлекательным настоящим.

Это будет тоже своего рода «русское чудо», но – рукотворное чудо, созданное нами самими.

На вызов будущего мы можем ответить национальной идеей, которая просияет ярче тысячи солнц…

Литература

1. Соловьев С. М. История России с древнейших времен. – СПб.: 1851 – 1879. Книга первая. Т. 3, с. 825 – 826.

2. Ширер У. Взлет и падение третьего рейха. – М.: 1991. Т. 2, с. 243.

3. Набережнов Г. Обама заявил о «разорванной в клочья» экономике России. // РБК. -
http://top.rbc.ru/politics/21/01/2015/54bf30459a794751070ca81f.

4. Ельцин о «национальной идее» // Независимая газета от 13 июля 1996.

5. Шангина А. Ю. Российская печать о формировании национальной идеи в России (1991-2003 гг.) : Дис. ... канд. филол. наук : 10.01.10 : М.: 2003 185 c. РГБ ОД, 61:04-10/351.

6. Национальная идея России. В 6 т. – М.: 2012.

7. Зыкова Т., Шадрина Т. Код успешности России. Ученые обосновали национальную идею России. // Российская газета – Федеральный выпуск № 5787 (114) от 22.05.2012.

8. Сопова А. Национальной идеей России стал «Ванька-встанька». // Известия от 20 марта 2013.

9. Выступление на встрече с членами Правительства, руководством Федерального Собрания и членами президиума Государственного совета. 5 сентября 2005 года. // Президент России. – http://archive.kremlin.ru/appears/2005/09/05/1531_type63374type63378type82634_93296.shtml.

10.Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. – Ленинград: 1990. Часть шестая «Пассионарность в этногенезе». С. 258 – 298.

11.Гумилев Л. Н. Указ. соч. С. 262.

12.Neil Pederson, Amy E. Hessl, Nachin Baatarbileg, Kevin J. Anchukaitis, Nicola Di Cosmo. Pluvials, droughts, the Mongol Empire, and modern Mongolia. // Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America. 2014. 111 (12). 4375-4379.

13.Hedrick Smith. The Russians. – New York: 1976. Р. 302 – 303.

14.Хантингтон С. Кто мы? Вызовы американской национальной идентичности. – М.: 2004. С. 216.

15.Министерство экономического развития Российской Федерации. Мониторинг «О текущей ситуации в экономике Российской Федерации». – http://www.economy.gov.ru/wps/wcm/connect/economylib4/mer/activity/sections/macro/monitoring/monitoring2014month4.

16.Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М.: 2013. С. 112 – 115.

17.Оценка численности постоянного населения на 1 января 2023 года и в среднем за 2022 год и компоненты её изменения (с учётом итогов Всероссийской переписи населения 2020 г.). Федеральная служба государственной статистики (17 марта 2023).

18.Прокопий Кесарийский. Война с готами. О постройках. – М.: 1996. Книга VIII (Книга IV Войны с готами). С. 21.

19.Бюкенен П. Дж. Смерть Запада. – М.: 2003. С. 317.

20.Федеральная служба государственной статистики. Суммарный коэффициент рождаемости. – http://www.gks.ru/wps/wcm/connect/rosstat_main/rosstat/ru/statistics/population/demography/#.

21.Глобальные тенденции – 2030: альтернативные варианты будущего. Национальный совет по разведке США. – СПб.: 2012. С. 15.

22.Феномен российского рынка труда. // ПОЛИТ.РУ. - http://polit.ru/article/2015/02/20/unemployment/.

23.Миркин Я. Между красными флажками. // LENTA.RU. - http://lenta.ru/articles/2014/05/24/mirkin/.

24.См., например: Казин А. Русские чудеса. История и судьба. – СПб.: 2010.

25.Миркин Я. Как сотворить экономическое чудо в России: Пять правил. // Odessa Daily. – http://odessa-daily.com.ua/news/kak-sotvorit-ekonomicheskoe-chudo-v-rossii-pyat-pravil-id76783.html?print.

26.Соловьев В. Русская идея. // Соловьев В. Смысл любви. – М.: 1991. Стр. 42.

27.Королев К. Войны античного мира. Македонский гамбит. – М.: 2003. С. 124.

28.Урланис Б. Ц. История военных потерь: Войны и народонаселение Европы. – СПб.: 1994. Цит. по: Назаретян А. П. Нелинейное будущее. – М.: 2013. С. 98.

29.Википедия. Статья «Шестидневная война (1967)».

30.Горяшко С. Россияне считают Крым «нашим». // Коммерсантъ №44 от 18.03.2014, стр. 2.

31.Бессарабова А. Поколение амбициозных приживал. // Новая газета № 74 от 9 июля 2014. С. 14.

32.Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. Автор-составитель Вадим Серов. – http://www.bibliotekar.ru/encSlov/15/250.htm.

33.Овчинников В. Ветка сакуры. – М.: 1971. С. 132 – 133.

34.Ремарк Э. М. На Западном фронте без перемен. Возвращение. – М.: 1988. С. 276.

35.Марков Б. В. Люди и знаки. Антропология межличностной коммуникации. – СПб.: 2011. С. 422 – 648.

36.Стругацкий А., Стругацкий Б. Трудно быть богом: фантастические произведения. – М.: 2006. С. 159.

37.См. например: Фукуяма Ф. Доверие: социальные добродетели и путь к процветанию. – М.: АСТ. 2004.

38.См. например, Аньюдинский интернат в романе Аркадия и Бориса Стругацких «Полдень, XXII век». // Стругацкие А. и Б. Хищные вещи века. – М. – СПб.: 2006. С. 215 – 238.

39.Орлова Ю. Р. Криминологическое изучение безнадзорности несовершеннолетних. Дисс. канд. юрид. наук. – М. 2004 РГБ ОД, 61:04-12/1428. С. 5.

40.Гоголь Н. В. Выбранные места из переписки с друзьями. // Гоголь Н. В. ПСС в 17 т. – М. – Киев: 2009. Т. 6, с. 203. +

41.Стругацкий А., Стругацкий Б. Хромая судьба. // Стругацкий А., Стругацкий Б. Волны гасят ветер. – Ленинград: 1989. С. 297.

42.Толстой А. Н. Хождение по мукам. // Толстой А. Н. Собр. соч. в 10 т. – М.: 1983. Т. 5, с. 277.

43.Шарыгин И. Образование и глобализация. Российское образование в условиях глобализации. // Новый мир № 10, 2004.

44.Гоголь Н. В. Указ. соч. С. 203 – 204.

* Любопытная аналогия: в январе 2015 г. президент США Барак Обама заявил, что «экономика России разорвана в клочья»3.

* «Поколение Пу» – метафора петербургского экономиста Дмитрия Травина.

* К сожалению, здесь я не могу сослаться на конкретную публикацию. Работа делалась по заказу одного из московских аналитических центров и, видимо навсегда, осталась в его архивах.

* Автор этого высказывания – профессор географии из Лейпцига Оскар Пешель. В июле 1866 г. он писал: «Народное образование играет решающую роль в войне... когда пруссаки побили австрийцев, то это была победа прусского учителя над австрийским школьным учителем»32.

*Буссоль – прибор для управления артиллерийской стрельбой.

* Данное высказывание Маргарет Тэтчер, скорее всего, является мифом.