Ярлык

Ярлык

Секунды в минуты, минуты в часы, часы в дни...

Запястья распухли, губы пересохли и потрескались, язык мешает, и кажется, что мозг уже тоже замерзает.

Если бы его спросили, сколько прошло времени с того жуткого момента, когда замок со щелчком закрылся с той стороны этой промерзшей насквозь комнаты, он вряд ли смог бы ответить на этот вопрос; не только потому, что уже практически не мог говорить, а больше потому, что уже некоторое время назад потерял счет секундам, минутам, часам...

Иногда ему казалось, что прошли сутки, не меньше, а иногда, что всего лишь час, и ему просто холодно.

В начале боль от побоев заглушала чувства голода и холода, но скоро холод сковал все мышцы, и это уже даже болью назвать было нельзя.

В первые несколько часов он пытался звать на помощь, потом перестал. Глаза давно уже почти не открывались, а вот слух все еще фиксировал какие-то звуки.

В начале, когда дверной замок отвратительно лязгнул на морозе, его слух фиксировал шаги каждого проходящего мимо человека и тогда он начинал звать на помощь. И все повторялось один в один: сначала шаги замедлялись, потом на мгновение прекращались и именно тогда он начинал просить помощи наиболее отчаянно, а потом ускорялись, как будто человек спешил уйти как можно скорее.

Мысленно он стал считать, сколько раз это произошло... он сбился со счета на пятой сотне.

Когда его избили, раздели, подвесили, то предупредили, что через не зашторенное окно всем все будет видно, и если кто-то захочет ему помочь, то просто возьмет под ковриком у двери ключ, отопрет дверь, возьмет лежавший на полочке справа ключ от наручников, снимет их, и возможно даже вызовет Скорую... но сначала сможет изучить все свидетельства и доказательства того, что он – преступник, мразь, подонок и подлец.

"Чтобы они знали, кого спасают. Но во избежание недоразумений, мы их заранее предупредим. Над твоей голове к стене прибит лист бумаги, на нем написано: "Прохожий, не торопись его жалеть. Тут висит получивший по заслугам ПОДЛЕЦ! В чем ты легко можешь убедиться. Спасая его, возьмешь на душу ГРЕХ!" Так что ты не шибко обольщайся, мудила, что толпы народа набегут тебе на помощь. Желаю тебе замерзнуть на смерть, но не слишком быстро, а сначала как следует помучавшись, понял? Может, ты и раскаешься. Прощай".

И они ушли, а никто из проходящих мимо людей даже ни разу не отпер дверь. Видимо, навешанный на него ярлык вполне производил на проходящих должное впечатление.

А с недавних пор тяжело, болезненно стало даже дышать, то есть делать вдох, а потом выдох. Обреченный понимал, что, стоит ему потерять сознание, в себя он больше не придет, поэтому он раскусал в кровь губы, и это помогло, но не на долго.

Он пытался кусать язык, но от холода уже не смыкались зубы и стало больно даже издавать тихий звук.

Чувствуя, что скоро начнет мечтать о смерти, он пытался хоть как-то вынести эту пытку, но время будто бы остановилось, и несчастный стал думать, не попал ли он уже в ледяной Ад.

Начались обмороки, но пока еще длящиеся всего по несколько секунд. Потом он снова приходил в себя и чувствовал, что холод несет с собой смирение. Его заклятый враг сказал, "Ты будешь молить о смерти". И вот, он начал молить.

Марианна Вирн в тот вечер разругалась с владельцем киоска, где работала кассиром, в пух и прах из-за того, что он в очередной раз пытался домогаться ее, в результате чего она написала заявление по собственному желанию, письменно отказалась от материальной компенсации, и ушла уже с бывшего места работы на три часа раньше, чем обычно.

Привычно она ходила к своему дому по тропинке, ведущей напрямик через лес, но в тот вечер побрела по главной улице их небольшого населенного пункта, который ни деревней, ни, тем более, селом, назвать было нельзя.

Она шла мимо одного из давно уже пустовавших заброшенных домов, когда заметила, что в предвечернем сумраке снег под одним окном искрится – внутри горел свет. Настоящий электрический свет, как от лампы.

Подойдя поближе и заглянув в окно, большое и не зашторенное, она сначала вздрогнула, плотнее кутаясь в свое пальто, а потом ее разум начал трезво анализировать увиденное.

У них в населенном пункте было всего двадцать домов, во всем их "селе" жило человек сто и все друг друга знали, в лицо совершенно точно. Этого же мужчину, чьи голые ступни почти не касались деревянных досок промерзшего пола этого брошенного дома, а запястья были покрыты запекшейся кровью от дико натиравших кожу наручников, Марианна никогда тут прежде не видела.

Будучи внучкой лесничего, она на глаз легко могла определить, жив ли попавший в капкан волк или лис, или заяц, и она видела, что мужчина дышит... Еще... Пока еще дышит.

Прошло несколько секунд, и ступор сменился лихорадочной активностью.

Марианна легко нашла спрятанный под половиком ключ, замок ей удалось открыть не сразу, но удалось. Его лязг даже не заставил мужчину поднять голову или издать хоть какой-то звук.

На полочке девушка обнаружила и ключик от наручников, и, встав на цыпочки, она попыталась открыть их. Только, вот беда, ей не хватило роста.

Тогда она нашла в углу комнаты табуретку и, забравшись на нее, таки вскрыла и их тоже. Помешать падению несчастного прямо на голые доски после того, как освободила его, она была уже не в силах.

Спустившись с табуретки, девушка сначала опустилась перед истерзанным человеком на колени и убедилась, что он действительно все еще живой. Придя к выводу, что он провисел тут около суток… и ни один человек не помог, а ведь мимо за этот день наверняка прошли почти все жители их "села", Марианна подумала, что до своего дома на себе она его не дотянет, в нем примерно метра два и вес под девяносто килограмм.

"Нужны сани или что-то такое, что можно тащить по снегу", — решила девушка, и из валявшихся тут же длинных досок и веревки связала что-то среднее между санками и носилками. Перекатив мужчину на них, она стала думать, во что его одеть, ведь в таком виде, почти совсем голого, вывозить его наружу нельзя, это верная смерть.

Осмотрев прилегающее к этой комнате помещение, Марианна нашла мешок с одеждой. Вне всякого сомнения это и была одежда пострадавшего, которую те, кто привез его сюда и бросил, избив, на верную смерть, по какой-то причине решили оставить тут.

Марианна, хоть и казалась хрупкой, была очень сноровистой девушкой, и одела она практически не шевелящегося человека достаточно быстро, закутала в рогожу, найденную там же, в соседнем помещении, и привязала веревкой к своим "санкам". Под таким грузом дорога до ее дома заняла в три раза больше против привычных пятнадцати минут.

Ключ от наручников Марианна кинула обратно на полочку, а вот ключ от двери дома автоматически сунула себе в карман, лишь притворив дверь немного.

Сейчас приоритетом было начать лечить несчастного как можно быстрее.

Но, когда до ее дома оставалось еще метров пятьсот, девушка поняла, что совершенно выбилась из сил.

Тогда она остановилась, бросила импровизированные вожжи, и крикнула:

— Волк, иди сюда! Волк, ко мне!

Не прошло и полминуты, как у ее ног завертелся крупный серый пес, который на поверку и правда был не собака, а именно волк.

— Волк, — шептала девушка, чеша его за ушами, — помоги, Волк! Сам видишь, беда тут, а мне не дотащить, тяжелый он очень.

Что скажешь? Сможешь помочь?

Волк отошел от девушки, обнюхал мужчину, тихо визгнул, и лег с ним бок о бок.

— Спасибо, Волк!

Девушка не без труда перекатила мужчину, сейчас, если бы не дыхание, легко могущего сойти за мертвеца, на спину прижавшемуся к земле Волку, закрепила широким ремнем человека на спине у волка, и сказала:

— Ползи!

И Волк покорно пополз, волоча человека на себе, делая небольшие паузы, потому что, очевидно, даже Волку было тяжело. Но он все-таки дополз до самого дома, втащил несчастного впавшего в забытье мужчину внутрь, девушка вошла за ним, сняла ремень, подтащила мужчину к стенке большой печи, все еще горячей, потому что поленья внутри горели по несколько часов, а потом тлеющие угли удерживали тепло почти до самого вечера, а то и ночи.

Взяв на кухне железную миску, Марианна побросала туда обрезки говядины, которые остались у нее с прошлой закупки, и поставила миску на крыльцо.

— Волк, иди сюда, иди, кушай, дорогой, спасибо тебе!

Волк сначала обнюхал содержимое миски, лизнул Марианне руку, и только после этого начал есть.

Тогда девушка ушла внутрь, и, взглянув на лежавшего на соломе у печи несчастного, прошла на кухню, сняла с плиты кастрюльку с каким-то наваром, взяла половник, налила в железную кружку до краев содержимое кастрюльки, потом достала из комода таблетки, растолкла их, и засыпала получившийся порошок в кружку.

— Ну вот, теперь, когда отогреешься, сутки проспишь, и не будет болевого шока.

Подойдя к мужчине, встала перед ним на колени и стала поить.

Тепло комнаты и жар от печки почти привели его в чувство, настолько, что он смог понять значение слов, "пей, это глинтвейн, с травами, это лекарство, пей!" и подчиниться.

Когда на дне кружки остались только травы и крупинки специй, девушка погладила мужчину по волосам, черным, без проседи, и как следует рассмотрела его лицо.

Красивый мужчина, и что-то в его облике шептало ей, что он опасный. Но про однажды попавшего в капкан и отчаянно скулящего волчонка ее дед говорил ей тоже самое, на что тогда она ответила, "Даже хищник способен оценить добро". Выходила волчонка, выкормила, он поправился, подрос, и все думали, что в лес уйдет, а он остался с Марианной, и вернее друга во всем мире у нее теперь не было.

— Поесть, — шепотом, еле слышно, попросил несчастный, на что Марианна шепнула в ответ:

— Ты не ел больше суток. Желудок сейчас так сузился, что пока еду переварить не сможет, а в больницу я тебя никак доставить не смогу. У местных нет машин, только у начальника части, да и он три дня назад уехал в город, до конца недели не вернется. Буду лечить тебя, как умею. А я умею, меня дед всему научил, что сам знает. А Скорая сюда ехать будет из города часов шесть. Лечить же тебя нужно начать сейчас. Иначе ночь ты не переживешь... Но ты об этом не узнаешь.

Она продолжала гладить его по волосам, зная, что он уже спит, ведь это снотворное, с обезболивающим и с травами, которые она клала в глинтвейн, действует почти мгновенно.

И точно, мужчина спал, лишь небольшая дрожь заставляла подергиваться ноги. Это сразу насторожило Марианну.

Набрав в таз воды, она поставила его на плиту, а в это время оперативно снова раздела мужчину догола.

— Нужно как следует осмотреть тебя, несчастный ты человек, а для этого все это нужно снять.

В том доме она одела его за десять минут; у себя она раздела его за пять.

Руки его и ноги на ощупь казались кусочками льда, совсем замерзли, и кожа была красноватой и шла белыми пятнами при надавливании, как бывает при ожоге второй степени. Плюс мышцы были как камень. Сосуды так замерзли, что кровь в них почти перестала циркулировать.

Достав пару шприцов, Марианна надломила две ампулы, набрала одно лекарство, протерла мужчине ягодицу ваткой со спиртом и сделала ему укол.

— Это расслабит мышцы по мере того, как будет согреваться твое тело...

Она набрала во второй шприц другое лекарство и сделала ему укол в плечо, в вену.

— А это поможет расширить сосуды и восстановить в них циркуляцию крови, чтобы не было тромбов, и твое тело смогло начать восстанавливаться постепенно.

Дальше девушка достала обрезки тряпок, стала мочить их в горячей воде и обтирать тело мужчины.

Покончив с этой процедурой, девушка вытерла его тело мягким полотенцем насухо, пальцами про пальпировала его снова, чтобы определить наиболее пораженные участки, встала, на кухне достала большую железную коробочку с какой-то мазью, заглянула в нее, вернулась к спящему и сказала:

— Ну вот, мази у нас немало, на несколько дней лечения хватит. Хорошо, что дедушка научил меня ее делать, потому что нам с тобой не одна коробочка понадобится и не две. Но пока я обмажу только самые пострадавшие участки кожи.

Да, когда ты очнешься, мы сможем оценить степень повреждения легких, бронхов, почек и печени, желудка, кишечника, мочевого пузыря... Лечение будет долгим, пара месяцев, а то и больше.

Но это ничего, твоих врагов мы от этих мест отвадим.

Они ведь вернутся, те, кто на тебя этот ярлык повесил, и за руки подвесил... Избили, унижали, раздели, привязали и бросили... Думали, никто к тебе не подойдет, так там и умрешь... Ярлыка-то им показалось мало, они еще эти бумажки там оставили... Думаю, через пару дней вернутся, с пакетом для мертвецов и лопатами. А мы приготовим им сюрприз, да такой, что они больше носа сюда не покажут.

Пока девушка говорила, она наносила мазь на тело пострадавшего.

— Ну-ка, с бочка чуток на спинку, вот так. Пуховую подушечку тебе под голову положу, потом перевяжу, и такой теплой рогожей укрою, под ней не замерзнешь.

Ох, как у тебя тут все пострадало...

Марианна ласково погладила его по внутренней стороне бедер, нанесла мазь на кожу рядом с пахом, потом чем-то душистым обмазала ему член и яйки.

— Ничего, ты молодой, здоровый мужчина, выкарабкаешься.

Внезапно она заметила кровоподтек.

— Вот твари, ногами в живот и сюда били... судя по всему, не раз.

Поднявшись, она вернулась на кухню, и достала еще какое-то снадобье.

— Это поможет гематомам рассосаться побыстрее. Изверги, садисты! Просто так били, чтобы избить, ничего не выведывали. Дед говорит, кто так избивает, не информацию выбивает, просто боль причинить хочет...

Ну вот, а теперь спи, тебя Волк покараулит пока, а я схожу, решу наши, непредвиденно возникшие, проблемы.

Выйдя из дома, заперев дверь, Марианна кликнула Волка.

— Волк, я на час отлучусь сейчас, а ты никого к дому близко не подпускай, если кто чужой появится, разрешаю его загрызть. Если понадоблюсь, вой, я услышу.

Волк в ответ легко подпрыгнул, лизнул ее в щеку и начал патрулировать окрестности вокруг дома лесничего.

Марианна вернулась в дом, где нашла несчастного, брезгливо просмотрела брошенные документы, засунула их себе во внутренний карман пальто, решив, что все там написанное субъективно и не доказано.

"Сначала его выслушаю, когда он говорить сможет", — решила Марианна, и подумала, что, будь он психом, педофилом, каким-нибудь маньяком, его бы убили; будь у них железобетонные улики, сдали бы его в полицию. Но это, это личное – избить, унижать, догола раздеть и у всех на глазах подвесить и ярлык ему приклеить, чтобы не спас никто.

Выйдя из дома, девушка обошла его и нашла в нише за домом то, что рассчитывала найти – газовый баллон, в котором еще был газ.

Проведя шланг внутрь, в дом, Марианна открыла кран, снова обошла дом, заперла дверь, сунула ключ обратно под половик, достала из кармана пальто коробок спичек, всегда носила полный коробок с собой, на всякий случай, из другого кармана достала зажигалку, вылила из нее на снег горючее, сделала дорожку, зажгла и кинула спичку, и, как только появился огонек, бросилась бежать в лес.

Прошло несколько минут и девушка услышала взрыв. Прежде чем сюда кто-нибудь приедет, все там выгорит дотла.

Именно пепелище предстанет их глазам, тех извергов, когда они вернутся прятать труп. Решат, что их враг мертв, и уедут восвояси довольные. Городских так просто провести, тем более никто не укажет им на нее; ее никто не видел, а снегопад скроет все следы постороннего присутствия рядом с домом, а огонь скроет все, что произошло внутри.

Марианна вернулась в свой дом, снова дала Волку мясную вкусняшку, чтобы отблагодарить его, и, убедившись, что мужчина спит, и жара у него нет, легла спать рядом с ним.

***

С утра и до вечера следующего дня она лечила спасенного, и многие участки кожи уже не выглядели обожжёнными, а мышцы были расслаблены, никаких судорог.

Стоило ему прийти в себя, он начал просить пить, потом есть, а потом мозг стал реагировать на импульсы истерзанного тела, и он шептал ей, "Больно, все болит, помоги, больно!"

Пришлось дать ему дозу еще на сутки. Но прежде чем дать ему выпить лекарство, Марианна шепнула:

— Ты только имей ввиду, часто так делать нельзя; теперь только дней через пять можно будет. Понял?

— Помоги... сейчас... больно.

— Пей тогда, пей, хороший.

Больные карие глаза смотрели на нее с мольбой.

Выпив все до капли, он лег, и с минуту наблюдал за движениями ее рук.

— Не уходи, — прошептал он и уснул.

В ответ Марианна долго гладила его по волосам. Потом вынула те бумажки, снова пробежала глазами написанное, не нашла в них даже имени обвиняемого, никакой личной информации, только информацию о его жертвах, подумала и – швырнула бумажки в печь.

Ночью она варила отвар для снятия воспаления легких и бронхов, потому что уже слышала его затруднённое дыхание, а также отвар для почек и мочевого пузыря, эти органы всегда воспаляются в следствие такого испытания, а еще делала травяной настой, помогающий при менингите.

Марианна старалась учесть все, и разварила и растолкла куриную грудку, сварила бульон, подержала в бульоне кусочки белого хлеба, чтобы можно было кормить его, постепенно приучая его желудок и кишечник к работе в нормальном режиме.

Она неплохо понимала, что ему предстоит пережить в ближайшие недели. Реабилитация будет болезненной, поэтому она сварила специальный напиток, для расширения сосудов и снижения вероятности того, что могут случиться спазмы или судороги.

— Ничего, потихоньку со всем справимся, — шептала девушка, пока делала все, что только могла, чтобы помочь человеку, мимо беды которого она не смогла пройти. Не смогла даже не смотря на преднамеренную психологическую манипуляцию, придуманную теми, кто думал, что подписывает ему смертный приговор и приводит его в исполнение чужими руками, руками всех тех, кто видел, что происходит, но тем не менее прошел мимо.

***

— Что-то... дышать... тяжело... и холодно.

Марианна положила ладонь ему на лоб.

— Да, как я и думала, жар у тебя, солнышко, пора отвар пить. Это вот от всех воспалений помогает, и дышать станет легче, жар спадет. Чуть-чуть потерпи.

— Дай...

— Подожди, сначала три-четыре ложечки скушай, тут жевать ничего не надо, но чувство голода уменьшит.

— Не хочу есть, дышать... больно.

— Знаю, что не хочешь, но надо поесть. А то сил сопротивляться не останется.

— Ты кто?

— Марианна, внучка лесничего. А тебя как величать, красивый?

— Слава...

— Вячеслав значит. Сам красивый и имя красивое у тебя. Сколько тебе годков, Славушка?

— Тридцать-восемь. Дай попить... дышать больно...

— Вот, пей потихоньку. Откуда ты родом, Славушка?

— Из Иркутска, — тихо ответил он.

— Понятно. Значит, и вражины твои оттуда же, да?

Он еле заметно кивает.

— Эх, чем ты насолил-то им, что они тебя не в полицию, а вот так...

— В полиции... их бы послали. Они там все мной прикормленные...

Он тут же зашелся в кашле, влажном. Это не бронхит, подумала Марианна, это пневмония. Вероятно, двухсторонняя.

— Ты не болтай, а пей. А как допьешь, я тебе грудь и спину разотру специальной смесью, травки там всякие, легким это хорошо помогает.

— Больно не будет?

— Что ты, Славушка, станет станет.

— У тебя руки нежные... погладь меня, а?

Карие глаза смотрят внимательно, следят за каждым ее движением.

Руками он сам шевелить еще не может, слишком больно, не говоря о том, чтобы подняться, но стоит ей коснуться его щеки, как он пытается лизнуть ее ладонь.

Румянец тут же слетает с ее щек. Обычно так благодарность ей выражал только Волк.

— Ты хорошая, добрая... Не боишься, что подонка спасла?

— Не боюсь. Подонки не бывают благодарными. Вон мой бывший ухажёр, он кстати родом из Иркутска, сынишка владельца местного киоска, такой жених завидный, что там, где с мамкой жил, что тут у нас… у нас особенно, а таким чмом оказался, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Но умеет пыль в глаза пустить. Окучивал меня, обхаживал, а стоило отказать ему — ну не хотела я без чувств к нему спать с ним, так он меня чуть не убил, а я ему не жена.

Наш начальник полиции и мой дед проучили его, отстал. А потом я работала на его отца, так уже он меня домогался. Противно, жуть! Вои они оба убеждены, что так вести себя с людьми – нормально, что это допустимо, и не считают себя тварями, коими являются. Услышать от них "спасибо" – нереально. А ты... ты другой. У тебя взгляд теплый, живой.

— Я бывшую... бил, — тихо сказал Вячеслав.

— Пил?

— Нет... она сказала, что полюбила другого, и что он лучше меня во всем, а любовник и вовсе потрясающий, главное ласковый, а я грубый... зверь. Ну, я и ударил ее. Будто кровь в голову ударила и... избил ее. Я любил ее, ноги ей целовал, на руках носил, молил ее чтобы любила, а она только измывалась. Довела до греха и пожаловалась отцу и брату. А матери своей и вовсе...

Он закашлялся. Марианна стала растирать ему спину и грудь.

— Жжет...

— Потерпи, так надо. Зато дышать станет легче. Ты же сильный, а я потом теплой водичкой протру и...

Они снова смотрели друг другу в глаза.

— Может, тебе не стоит меня спасать... Моя бывшая матери сказала, что я насиловал ее.

— Как это? Она же жена была тогда, так?

— Так.

— Разве же это не ее долг? Супружеский... был?

— Может, он и был, но она начинала сопротивляться, а мне кровь в голову ударит, и я уже все... не мог по-другому, хотя не думай, потом ничего хорошего не испытывал. Так хотелось любви, и ласки...

Марианна погладила его влажной ладонью по волосам.

— Знаю, о чем ты говоришь. Один раз так мне от другого человека ласки хотелось, а он... не любил. Даже касаться меня не желал вовсе. Больно от этого было, аж дышать не могла. Он был мне нужен, а я ему не нужна...

— Ну он и... дурак!

— Дурак или нет, не знаю, но больно мне было очень… от его нелюбви. Потом вот Волка спасла, выходила, и прошла любовь ровно в тот момент, когда этот мудила ногой моего друга пнуть хотел.

Волк прокусил ему сухожилие, теперь хромает, моральный урод.

— Так ему и надо!

— Вот я тоже так думаю. За тебя отомстить хочу!

Марианна сама не ожидала от себя этих слов.

Он хотел ответить, да не смог, закашлялся.

Всю ночь она его лечила, а он пытался ее за это лизнуть или в глаза смотрел со всей нежностью и благодарностью, на которую оказался способен.

***

Три недели она его лечила, и все в итоге вылечила; и обморожение, и пневмонию, и почки спасла, все для него сделала, что могла. Ходить ему было еще трудно, но он ей стал помогать по дому. Так прошел месяц, они бывало разговаривали с утра до вечера обо всем на свете. И вот однажды он признался ей в любви, и она ответила взаимностью.

Обнажая, целуя, облизывая друг друга, Слава и Марианна отдавались своей любви, и в какой-то момент снова Марианна стала шептать на ухо любимому как раз в момент полного соединения тел и душ:

— Так больно за тебя! Отомстить им хочу невыносимо за то, что на смерть тебя обрекли!

— Я прошу тебя, не мсти! Отпусти свой гнев, как ты его называешь?

— Гнев? Лютый!

— Так вот, отпусти ты свой гнев лютый, расплата будет, если Всевышний повелит, а ты свои руки о них не марай... Ты любовь моя, единственная, я теперь иначе жить хочу. Все, что имел, было наносное, а настоящая жизнь у меня тут, рядом с моей женой! Мы друг у друга первые, так, чтоб по-настоящему, да?

— Да, — прошептала в ответ Марианна и мысленно отпустила свой гнев, вложила право возмездия Богу в руки.

***

Кто знает, сколько лет и сил им обоим пришлось бы потратить на то, чтобы свести счёты со своими врагами. Вместо этого они расписались, через год родили сына, а еще через два года дочь, а потом мальчиков-близнецов.

Всевышнему же понадобилось всего восемь лет на то, чтобы бумеранг по адресу прилетел.

Славкина бывшая ошиблась в выборе; ее новый муж оказался сутенером и стал продавать ее клиентам, и вот один особо буйный зарезал ее, и бросил на задворках одного ночного клуба, оставив рядом бумажку со словами, "Она грязная шлюха". Скорую ей милосердный прохожий вызвал только через семь часов, а ходила там куча народа, и к тому времени впору было вызывать катафалк.

Отца и брата ее схватили на месте преступления, когда они забивали ее мужа-сутенера до смерти. Присяжные не были к ним снисходительны, и в течение года оба замерзли на зоне, после чего их жена и мать покончила с собой.

А начальник охраны этой семьи, который избивал Славика, присоединился к одной местной ОПГ, и был застрелен в стычке с полицией.

Обо всем об этом рассказал Марианне и ее мужу начальник их отделения полиции. Ему же обо всем рассказал один знакомый адвокат из Иркутска, работавший с той семьей.

— Знаешь, Маша, я вот раньше тоже ярлыки на людей вешал, думал, профдеформация. Потом понял – нет, человеческая моя тупость природная. Ты вот даже в волке разглядела верного друга, и словам на бумажке не поверила.

Да не пугайся ты, знал я, что ты тот дом сожгла, а что там случилось, так о том мне твой муж сам рассказал.

Повезло ему с тобой, Маша, ох повезло!

— Ему со мной, а мне с ним, — ответила Марианна, целуя мужа без стеснения в губы и глядя через окно на лужайку, где играли их дети, а рядом лежал Волк, всегда верно охранявший свою "стаю".