Ярлык для волка

Пыль. Ее всегда слишком много в этой проклятой степи. Она въедается в складки одежды, хрустит на зубах, слепит глаза, превращая горизонт в дрожащее марево. Караван Ахмета плетется, напоминая огромного червя, а я сижу на этой костлявой монгольской лошади и чувствую, как ненависть точит меня изнутри, острее любого ножа. Ненависть к ним, к завоевателям в их смешных остроконечных шапках. И к себе – за то, что я здесь, среди них, воняющий кочевым дымом и потом.

Ахмет едет рядом, что-то бурчит себе под нос, перебирая четки. Он научил меня первым словам: «ус» — вода, «хоол» — еда, «дайсан» — враг. Я повторяю их про себя. Никогда не думал, что придется учить их поганый язык, но жизнь повернулась тылом. Что ж, я сделал свой выбор и жалеть о нем сейчас просто глупо.

Лошадь наклоняет голову и срывает какую-то травинку, не сбавляя хода. Она кажется такой же полудикой, как и мои спутники.

Ахмет качает головой, взглянув на небо. Мне сложно разобрать, кажется сетует, что у нас слишком медленный темп.

— Что? — спрашиваю, одергивая, неожиданно решившую изменить направление кобылу.

— Медленно идем, — повторяет он. — Так и до Наадам не успеем.

— Наадам?

— Праздник середины лета, — отвечает Ахмет.

Киваю, снова погружаясь в собственные мысли. Середина лета.

Разбойники появляются из марева внезапно, словно степные духи, материализовавшиеся из жары. Присматриваюсь. Не монголы. Свои. Беглые смерды, оборванцы с глазами волков, загнанных в угол. Их человек пятнадцать, на изможденных конях. У одного вместо копья лишь обгорелая палка. Но отчаяние и голод страшная сила.

Караван замирает. Слышен лязг железа. Мои новые «соратники» спокойно, почти лениво, берутся за луки. Для них это привычная работа.

Я не помню, как оказался на земле. Тело, за три недели пути научившееся жить в седле, само приняло решение. Лук у меня короткий с тугой тетивой, режущей пальцы. Я не целился, а просто выпустил стрелу в общую массу. Кто-то крикнул, грузно упал с коня.

Бой был короткий. Монголы рубят методично, без злобы. Это не их земля, не их люди. Я вижу лицо одного из нападающих – молодое, обветренное, с безумной надеждой в глазах. Он замахивается на меня топором. И я… не думаю. Рука сама дергает поводья, лошадь шарахается в сторону дезориентируя противника, а мой кривой монгольский клинок вонзается ему под ребра. Он хрипит, хватается за мою руку, и его шершавые пальцы, на миг сжимают мои. Потом взгляд его тускнеет. Выдергиваю клинок, и кровь брызгает мне на ноги, еще теплая.

Брезгливо пытаюсь ее стряхнуть, но это бесполезно.

Тишина после боя оглушает. Только стоны раненых да тяжелое дыхание коней. Ахмет уже на земле, обыскивает трупы, бормочет что-то про жалких псов. И тут я его вижу.

В углу, возле перевернутой телеги, сидит парень. Лет семнадцати. Рубаха порвана, на лице синяк и грязь. Он не пытается бежать. Просто сидит, обняв колени, и смотрит на меня пустыми, невидящими глазами. А глаза то русские.

– Этот живой, – хрипло говорит один из монголов, пинком переворачивая парня на спину. – Молодой. Сильный. Продадим в Сарае.

Парень моргает, и взгляд его фокусируется на моем лице, одежде, уже почти неотличимой от их. Но что-то, видимо, цепляет его. Широкие скулы? Разрез глаз? Он шевелит губами.

– Брат… – выдыхает он почти беззвучно. – Ты… наш?

Весь мир сужается до этого исцарапанного юного лица. До этого слова. «Наш». В его глазах даже нет надежды. Просто слабый, последний проблеск света. Я вижу, как Ахмет поворачивает голову, его узкие глаза щурятся, оценивая. Он слышал и все понял. Для него я – загадка, диковинный зверь, купленный по сходной цене. Любое подозрение – и я стану таким же товаром, как этот парень. Или трупом. Последнее, к слову может произойти и без подозрений.

Монгол тянет парня за волосы, заставляя встать. Тот не сопротивляется, все так же смотря на меня. Он толкает его в спину, чтобы шел к повозке. Не дойдет. До Сарай-Берке еще несколько недель пути.

«Прости», – я мысленно говорю ему или все-таки себе. Рука снова движется сама. Быстро, резко, как меня учил Григорий. Не в сердце – это для благородных. В горло. Кривой клинок входит легко, с глухим, влажным звуком.

Парь не кричит. Он только широко открывает глаза полные детского удивления. Потом захлебывается, и алая струя бьет на пыльную землю. Он падает, судорожно хватая ртом воздух, которого уже нет.

Вытираю клинок о его рубаху. Рука не дрожит. Внутри меня ледяная, мертвая тишина. Туда, где еще минуту назад бушевала ненависть и тоска, теперь не проникает ничего.

Монгол обнажает клинок, что-то крича мне про то, что я испортил хороший товар.

— Не дойдет, — отмахиваюсь от него. — Зачем кормить заведомый труп?

Ахмет делает какой-то знак, а потом подходит, хлопает меня по плечу.

– Хорошо, Иванко, – говорит он на ломаном языке. – Быстро. Как наш. Пленных – слабость. Мертвый враг – хороший враг.

Я киваю, не глядя на него. Смотрю на тело у своих ног. Кровь впитывается в иссушенную землю, оставляя темное, бесформенное пятно. Только что я убил часть себя. Того парня из сожженной деревни, который верил во что-то светлое. Теперь его нет. Остался только Иванко. Иванко, который хорошо рубит. Иванко, который выжил.

– Едем, – бросаю, и голос звучит чужим, плоским.

Сажусь в седло, поворачиваю коня спиной к телу, и чудится, что там вместо него лежу я, слепо смотря на голубое небо, где редко проплывают облака.

Пыль. Ее снова набивает в рот внезапно налетевший ветер. Я больше не чувствую ее вкуса.

“Господи”, — поднимаю взгляд, щурясь от солнца. — “Как я оказался здесь? Как я стал таким?”

Небо не отвечает, видимо считая меня недостойным. Где-то вдалеке кружит черная птица, высматривая свою добычу.

— Великий Тенгри добр к тебе, — произносит Ахмет, проезжая мимо.

Тенгри — чистое бескрайнее небо, такое далекое и такое безразличное к маленькому человеку, затерявшемуся в степи.