Ярослав и дар старого бога

Глава 1. Битва со старым богом

Волга в тот день дышала тяжело.

Вода струилась мимо бортов ладей густым, маслянистым потоком — темная, словно настоянная на болотных травах и вековом иле. Не река — расплавленное серебро, смешанное со свинцом, тяжелая кровь самой земли. Ладьи шли почти беззвучно, только уключины изредка всхлипывали, да влажный ветер неслышно перебирал снасти, играя с парусом.

На парусе чернел лик Спаса. Огромные глаза смотрели на воды, на лес, на князя.

Князь Ярослав стоял на носу, в самой середине неба и воды.

Он смотрел вперед, туда, где лес подступал к воде не стеной — частоколом. Черные ели вздымались из прибрежного тумана, как великаны. Сосны гнулись над водой, цепляясь корнями за обрывы, и в их кривых стволах чудилась нестерпимая, вековая мука — будто лес пытался вырваться из этих берегов, да не мог.

Лес молчал. И это молчание было страшнее любого рева.

Не пели птицы. Не трещали сучья под лапой зверя. Даже комариного звона не слышалось над водой — хотя в такую пору мошкара должна была стоять столбом. Тишина висела над рекой такая плотная, что Ярослав кожей чувствовал ее тяжесть — она давила на уши, на плечи, на саму душу, и от этого давления начинало звенеть в висках.

Тишина перед грозой — та, когда последняя птица замолкает, последний лист замирает, и даже ветер прячется в нору, чуя приближение небесного гнева.

— Княже, — воевода Коснятин подошел неслышно, несмотря на свои доспехи. — Места глухие. Здесь чудь живет, меря. Не крещены. Говорят, тут у них капище, Медвежий угол зовут.

— Знаю, — Ярослав поправил красный плащ. — Причаливаем. Скоро ураган будет. Нужно переждать. Да ноги размять, и воды набрать свежей. Стража на ночь — в три смены.

— По мне уж лучше ураган перетерпеть в ладьях, чем идти в логово дьявола, — тихо проворчал Коснятин.

Ярослав улыбнулся.

Ладьи ткнулись носами в песок с тихим, почти жалобным скрипом.

Дружина высыпала на берег бесшумно и слаженно — сотня отборных мужей, прошедших не одну сечу, умевших чуять опасность кожей, как чуют звери приближение лесного пожара. Здесь были те, кто помнил еще отца Ярослава, Владимира Красное Солнышко, кто ходил на ятвягов и радимичей, кто видел смерть в лицо так часто, что перестал ей кланяться. Но сейчас даже они, бывалые волки, поглядывали на лес с нехорошим прищуром, невольно сжимая рукояти мечей.

Лагерь ставили быстро, но с толком. Повалили несколько молодых березок для кольев, растянули шатры плотным кольцом, лицом к лесу, спиной к реке. Кони всхрапывали и били копытами, кося лиловыми глазищами на черную стену деревьев — чуяли зверя, чуяли кровь, чуяли ту древнюю, звериную жуть, от которой у лошадиных предков закладывало уши еще в те времена, когда люди не знали ни седел, ни стремян.

Затрещали костры.

Огонь здесь, на чужом берегу, был не просто теплом и светом — он был защитой, рукотворным солнцем, последним оплотом человеческого мира в этом древнем, нетронутом краю. Дым поднимался в небо прямыми столбами, но, достигнув крон деревьев, странно искривлялся, рассеивался, будто сам лес не пускал его выше, забирая себе.

Запахло ухой. Свежая рыба, лук, лавровый лист и крутой кипяток — привычный, родной запах, от которого у любого русского человека теплеет на душе. Но и он здесь, на этом берегу, казался чужим, незваным гостем, которого терпят только из милости.

К запаху ухи примешивался другой — терпкий, острый запах лошадиного пота и конской сбруи. Кожа, пропотевшая за долгий переход, металл уздечек, нагретый за день солнцем, и тот особый, горьковатый дух разгоряченных животных, который всегда сопровождает военный поход. Кони успокаивались медленно, и это было худшим знаком — значит, и они чуют то же, что и люди.

Лес по-прежнему молчал, но теперь в этом молчании чудилась угроза. Ярослав ушел в шатер рано, велев не беспокоить.

Но сон не шел. Что-то грызло князя изнутри, какая-то смутная тревога, оставшаяся после долгого взгляда в безмолвную чащу. Он ворочался на песцовой шубе, прислушиваясь к затихающему лагерю. Наконец, не выдержав духоты шатра, Ярослав накинул плащ и вышел к воде.

Луна уже поднялась, посеребрив реку и опушку. Дружинники у костров клевали носами, лишь дозорные стояли навытяжку. Князь махнул им рукой, мол, не тревожьтесь, и сделал несколько шагов к кромке леса.

И тут он увидел его по-настоящему.

Лес не просто молчал — он давил. Столетние сосны вздымались к небу такими ровными, могучими стволами, что казались колоннами языческого храма. Их кроны терялись в темноте, и ветер, если бы он был, наверняка гудел бы в них, как в трубах. Но ветра не было. Ни единого дуновения.

Рядом с соснами стояли кедры-великаны. Их корявые, узловатые лапы с густой хвоей напоминали руки великанов, застывших в молитве или проклятии. Некоторые корни, выпирающие из земли, были толщиной в человеческое тело — они змеились по склону, вгрызаясь в камни, словно хотели утащить саму землю под себя.

Лунный свет с трудом пробивался сквозь этот полог. Он падал редкими пятнами на замшелые валуны, на поваленные стволы, поросшие седым мхом, который свисал вниз длинными космами, похожими на волосы утопленниц. Воздух здесь был тяжелым, густым, пропитанным запахом прелой листвы, грибов и еще чем-то сладковато-тошным, что князь не мог сразу распознать.

Ярослав сделал еще шаг и споткнулся. Под ногой хрустнуло. Он опустил глаза и похолодел.

Из мха, почти скрытая палой листвой, на него смотрела человеческая берцовая кость. Рядом валялись обломки ребер, а чуть поодаль, придавленная тяжелым корнем, белела часть черепа с темным провалом глазницы. Кости были старые, источенные временем и звериными зубами. Многие — раздроблены, словно их перемалывали в огромных жерновах.

Князь перекрестился. Он прошел войну и видел смерть, но здесь смерть была не итогом битвы, а естественным состоянием этого места. Здесь, под этими величественными соснами и кедрами, человек был всего лишь добычей.

Ярослав поднял голову. В просвете между ветвями, прямо над ним, на суку сидел огромный черный ворон. Он не каркнул, не шелохнулся. Он просто смотрел на князя блестящей бусиной глаза, и в этом взгляде читалось то же древнее знание, что и в безмолвии леса.

Здесь был кто-то хозяин. И этот хозяин не любил чужаков.

Князь резко развернулся и быстрым шагом направился обратно в лагерь, к кострам, к живым людям. Но даже там, у теплого огня, слушая храп товарищей, он еще долго чувствовал на себе взгляд леса — тяжелый, недобрый, хозяйский.

Ярослав опять зашел в свой шатёр и лег спасть.

Сон пришел тяжелый, липкий. Князю снилось, что он тонет в смоле. А потом смола ожила, всколыхнулась, и из черноты ночи на него шагнул Медведь.

Он был огромен — не чета обычным зверям. Черная шерсть лоснилась, как мокрый камень, а глаза… глаза были синие, глубокие, человеческие. Зверь поднялся на дыбы, заслоняя луну, и начал меняться. Шкура поползла складками, морда вытянулась, и перед Ярославом предстал Старец. Великан с длинной седой бородой, в которую были вплетены еловые ветки, с телом, бугрящимся мышцами, как корни вековых дубов.

— Уходи, — голос Старца прозвучал не снаружи, а прямо в голове Ярослава, заставив вибрировать кости черепа. — Уходи отсюда, князь! Эти земли мои! Я здесь Бог! Здесь моя берлога, и мои дети. Уйди по добру, не то не пощажу! На части разорву!

Ярослав хотел выхватить меч, но рука не слушалась. Он возжелал осениться крестом животворящим при помощи молитвы, но язык прилип к небу.

— Ваше время прошло старые боги! — все же волевым усилием, смог выкрикнуть князь во сне.

Старец засмеялся, и смех его был подобен камнепаду в горах.

— Посмотрим.

Ярослав проснулся с криком. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха прилипла к телу. Холодный пот заливал глаза.

— Княже! — в шатер влетел Коснятин, даже не откинув полога, а прорвав его грудью. — Беда! Дикари!

Ярослав, хватаясь за секиру, выбежал наружу. Ночной лагерь был залит светом факелов, но не их и не дружинников, а чужих.

Лес горел огнями. Тысячи огней. Тьма вокруг поляны шевелилась, дышала, и в этом дыхании слышался глухой, ритмичный гул. Топот. Тысячи ног, выбивающих дробь.

Когда глаза привыкли, князь увидел их. Они стояли по периметру поляны, в два, в три кольца. Воины в высоких рогатых деревянных шлемах, а кто-то со шкурой и головой оскалившегося волка, с размалеванными черной сажей лицами. В свете огней сверкали лишь их глаза и шкуры. В руках у них были деревянные копья с обожженными наконечниками, тяжелые дубины, утыканные зубьями, и луки, уже нацеленные в грудь дружинникам. Костяные наконечники стрел торчали из ночной тьмы, словно шипы чудовищ.

— К ладьям! — вскричал Ярослав, мгновенно оценив соотношение сил. — Щиты в ряд, отходим!

Дружина, мужи бывалые, быстро сомкнули строй. Но Ярослав вдруг понял: даже если он и вся дружина сядут в ладьи, спастись не получится. Эти нелюди накроют их дождём из стрел и закидают копьями.

Он оглянулся на своих. Потом на стену дикарей.

— Сидите в ладьях, — тихо сказал он Коснятину. — По возможности, попробуйте отплыть. Я пошёл.

— Князь! Да ты с ума сошел?! — вскричал воевода.

— Мы с тобой на смерть княже! До конца! — загалдели дружинники.

— Нет! Я один! Верьте мне! — сурово рявкнул Ярослав.

— Да что же ты удумал отец наш родной? — почти плача, взмолился Костнятин.

— Я вызову их божество на бой, — сверкнул глазами и храбро улыбнулся Ярослав.

Воевода и дружина почти хором ахнули.

Ярослав отбросил щит и шагнул вперед, на свет костров и чужих факелов. Он вышел на середину поляны, воткнул секиру в землю перед собой и замер.

Тысячная толпа затихла. Даже их ритуальный топот стих. Они смотрели на рослого молодого князя в кольчуге, с русыми волосами, который стоял перед ними без страха.

Ярослав набрал полную грудь воздуха и закричал так, что эхо заметалось меж деревьев:

— Я сражусь с вашим богом! Эй ты! Черный Медведь! Выходи! Я здесь! Посмотрим, кто кого!

Тишина стала мертвой. Дикари замерли изваяниями. А потом лес взорвался. Они закричали, засвистели, заскандировали что-то гортанное. Это был крик изумления и ярости. Они никогда не видели, чтобы человек сам вызывал их бога на поединок.

И лес ответил.

Деревья на опушке затрещали, раздался тяжелый, чавкающий шаг. Из тьмы, ломая кусты, вышел Медведь. Тот самый из сна. Черный, как бездна. Он был выше Ярослава на три головы. Он встал на задние лапы, и его тень накрыла и князя, и половину поляны. Пасть медленно открылась, явив ряды желтых клыков, с которых капала густая слюна. Он смотрел на Ярослава человеческими глазами, полными древней, всепоглощающей ненависти.

— Ну! Давай! — вскричал Ярослав, вырывая секиру из земли.

Медведь рухнул на четыре лапы и бросился.

Земля вздрогнула так, что Ярослава качнуло. Тяжелая туша неслась на него с утробным рыком, от которого у воинов на противоположном конце поляны подкосились колени. Каждый удар лап о землю отдавался в груди князя глухим барабанным боем.

В последнее мгновение, когда воздух уже обдало зловонным дыханием зверя, Ярослав рванул в сторону. Он буквально бросил свое тело плашмя, перекатываясь через плечо. Медведь пронесся мимо, и когти, которыми он попытался зацепить человека, пропороли воздух у самого лица князя — Ярослав почувствовал, как свистнула сталь этих когтей, разрезая воздух острее меча.

Князь вскочил на ноги, разворачиваясь. Медведь тоже развернулся — с нечеловеческой, неестественной для такой туши быстротой. Теперь они стояли друг против друга. Ярослав сжимал секиру обеими руками, чувствуя, как липнет к ладоням рукоять, как стучит кровь в висках.

Медведь не просто смотрел — он изучал. Его человеческие глаза с узким зрачком скользили по фигуре князя, ища уязвимое место. Из пасти тянулась нитка густой слюны, капая на пожухлую траву. Лес за спиной зверя замер в зловещем ожидании.

Первым не выдержал Ярослав. Он рванул вперед, занося секиру для удара по голове. Но Медведь оказался быстрее. Он не увернулся — он подставил под удар могучее плечо. Секира врубилась в черную шерсть, но лезвие лишь скользнуло по чему-то твердому, словно под шкурой был не живой мускул, а гранитная скала. Зато ответная оплеуха когтистой лапой пришлась по дереву, возле которого только что стоял князь. Столетний дуб, в который пришелся удар, жалобно хрустнул и разлетелся в щепки, будто сухая ветка.

Ярослав откатился, вскакивая и понимая: прямо биться нельзя. Эта тварь сильнее любого зверя, сильнее любого человека. Она крушит деревья, как соломинки.

Медведь наступал. Он не спешил, наслаждаясь страхом жертвы. Он обошел поляну по кругу, и Ярослав увидел, как лапа зверя зацепила огромный валун, величиной с добрую бочку. Камень отлетел в сторону, будто тряпичный мяч.

— Господи, спаси и сохрани, — шептал Ярослав, пятясь и ища глазами хоть какую-то защиту.

Медведь прыгнул снова. На этот раз Ярослав не стал уворачиваться в сторону — он нырнул вперед, под брюхо зверя, пропахивая секирой вверх. Лезвие вспороло шкуру, но неглубоко, лишь разъярив тварь. Медведь взревел от боли и ярости, и пока Ярослав выкатывался из-под него, тяжелая лапа все же достала князя. Удар пришелся по касательной, но даже так Ярослава отбросило на десяток шагов, выбив дух из груди.

Он вскочил, хватая ртом воздух. Бок горел огнем — кольчуга была разодрана в клочья, и по животу текла кровь.

Дикари за спиной взвыли от восторга. Они видели, что их бог сейчас прикончит наглого чужака.

Медведь озверел окончательно. Он принялся крушить все вокруг, пытаясь достать человека. Огромная сосна, которую он задел плечом, затрещала и рухнула, едва не придавив Ярослава. Князь уворачивался, прыгал, падал, вставал снова, но силы были неравны. Он уже не атаковал — он лишь пытался выжить, прячась за деревья, которые зверь сносил одно за другим.

В какой-то миг Ярослав споткнулся о корень и упал на спину. Медведь навис над ним, заслоняя небо. В его глазах — тех самых, человеческих, синих — горело торжество. Он поднял лапу для последнего удара, и в этот миг Ярослав увидел, что лапа эта размером с добрый корабельный якорь, а когти на ней — длиной в локоть.

— Прости, Господи! — выдохнул князь, понимая, что это конец.

Лапа пошла вниз.

Но Ярослав, повинуясь не разуму, а звериному инстинкту выживания, вдруг дернулся не назад, а вперед. Он бросился головой в грудь зверю, под занесенную лапу, вкладывая в это движение последние силы. Он врезался плечом в косматую грудь, и одновременно с этим, уже не видя, куда бьет, со всей силы вогнал секиру вверх, снизу, куда придется.

Медведь замер.

Удар, предназначенный Ярославу, так и не состоялся — лапа безвольно повисла в воздухе, а потом рухнула вниз, но уже бессильно.

Он завалился на бок, и Ярослава выбросило из-под туши, как щепку. Князь откатился в сторону и замер, глядя в небо, тяжело дыша, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Над ним склонился Коснятин, что-то кричал, но Ярослав не слышал. Он смотрел, как гаснут звезды в глазах поверженного зверя, и думал только об одном: «Жив».

Дикари онемели. Факелы дрогнули в руках. А потом, словно по команде, они попадали на колени. Все до единого. Они склонили свои косматые и рогатые головы перед князем, убившим их бога.

— Княже! — Коснятин и дружинники подбежали к Ярославу, который стоял на коленях, истекая кровью, опираясь на секиру, как на посох.

— Жив... я жив, — выдохнул он, теряя сознание.