ЯРОСТЬ ФИДЖИЙСКИХ БОГОВ

Какая разница когда я умру,

Днём или ночью. Пусть это будет 7,62,

И пусть прицел будет точен.

Какая разница как умирать, Петля или плаха.

Если петля, так чтобы туже была. Если топор, то с одного маха.

Константин Ступин «Какая разница…»

Он очнулся от того, что температура воды, бьющей по макушке, резко упала. Пульсация боли тупым кухонным ножом полосовали ему изнутри область затылка, иногда смещаясь к вискам.

«Екарный бабай… — крякнул он, — неужели Сонька и Танька (на самом деле, близняшки с заурядными тайскими кличками Сом и Тан), его проверенные в постельных баталиях боевые подруги, что-то подмешали в коктейль из местного вискаря „Сангсом“ и колы? Да нет… на кой ляд им это нужно?! Услугами улыбчивых прошмандовок, закреплённых за 7-миэтажным борделем „Эсмеральд“ у станции лёгкого метро Ратчадаписек, он пользовался уже пару лет. Он доверял им больше, чем менеджеру, что курировал его жалкий банковский счет. Да и какой им прок? Он был стабильным клиентом, которому шмары, не смотря на тайскую национальную забаву — любовь к звонкому бату — не гнушались делать дисконт. За регуляр, так сказать. Скорей всего на заводе дешевого пойла опять забыли сменить очистные фильтры и тем во многажды превысили стандарты по сивухе…»

Картинка из разноцветных пикселей перед глазами вновь стала обретать разрешение Ultra HD. Он увидел, как струи жидкости сбегая по его обнаженному телу концентрируются в ленивый водоворот, прежде чем кануть в устье слива.

«Совсем как моя никчёмная жизнь…»

Он упал взглядом на сбитую местами, всю в мелких трещинах, бирюзовую напольную плитку.

«Shit! — выругался он по-английски. — Сколько я здесь стою? Час? Полтора?» В этом гестхаузе, исходя из лени к перемене гнезда, свойственной всякому мужику за 40, он обитал более 3-х лет, но не помнил, чтобы вода в душе становилась холодной. Прохладной — быть может…

Система из 2-ухтонных накопительных баков, стоящая на плоской крыше геста, раскалялась на 50-тиградусной жаре так, что вода никогда не остывала. Даже в сезон муссонов, набегавших на южно-азиатский субконтинент со стороны Сиамского залива. Ни днем, ни ночью. Впрочем, сеть централизованного горячего водоснабжения отсутствовала в Бангкоке (или, как его зовут местные, Крунгтхеп — Город Ангелов) в принципе. Будь-то в хитросплетении соек (от «soi» — переулок), окружавших бэкпекерскую Каосан Роад, где он жил, или же в фешенебельном районе Силом с его обилием зеркальных небоскрёбов.

Он вышел из душа нагишом, дозволяя рвущим в клочья духоту под потолком лопастям вентилятора слизать с него прозрачные капли. Армейские шорты цвета хаки и белая майка-алкоголичка с психоделическим принтом индусского бога Ганеши валялись на полу, возле кровати. Рисунок был густо измазан чем-то похожим на кровь. Казалось, Ганеша обильно срыгнул красным «паном» — смесью из ореха бетеля и извести, которую индусы кладут за щеку ради легкого наркотического кайфа.

Нагнувшись подобрать майку и лучше разглядеть ее, он вдруг ощутил, как молния судороги стрельнула ему между лопаток. Адская, ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ боль — словно сам Чак Норрис вдарил ему копытом по спине — растеклась из эпицентра по межреберным канавкам и на секунду остановила бой сердца.

«Сука-а-а!!!» — взвыл он.

Скрючившись, он сделал шаг на негнущихся ногах и осел на край кровати. Его фигура, отражаясь в трюмо напротив, напомнила ему горгулью с фронтона Собора Парижской Богоматери — такая же настороженная и жалкая в своём скульптурном воплощении. Слишком смешная, чтобы запечатлеть реальную ТЬМУ… Глупая человеческая фантазия не способна изваять ничего страшнее антропоморфного микса из летучей мыши и болотной жабы.

ТЬМА же было другой. Ужасающей до судорог. Он знал это. Ибо сам был её носителем…

Он подставил спину трюмо и, изогнув шею, глянул на марлевую повязку между лопаток. Наложенная поверх неё латексная плёнка была надёжно закреплена по периметру полосами медицинского пластыря — от попадания влаги и заразы. Его рот невольно исказился в усмешке: ирония в том, что ЗАРАЗА уже сидела в нём. ЗАРАЗА разметала свои жгучие щупальца по его телу, проникла в мозг свербящей болью, выжгла кишки каленым варом.

Примерно на 20 сантиметров округ повязки виднелся рисунок из проступающих под кожей живых, пульсирующих неоном, линий некой субстанции. Рисунок, похожий одновременно на паучью сеть и на всполохи шаровой молнии, извивался, искрил и менял конфигурацию.

«Едрит-твою-налево… — с чувством полнейшей безнадеги четырхнулся он. — Похоже, хваленый антидот профессора Маккензи оказался ни к черту. ЗАРАЗА пожрала меня изнутри. (В голове его мелькнул дикий образ Андрея-Эндрю, каким он впервые предстал перед ним в изолированном больничном боксе. Там — на Фиджи). И я сдохну тут как собака, посреди многомиллионного Крунгтхепа?! И мало того, что сдохну, ещё и заберу с собой в могилу херову прорву людей… А может, забаррикадироваться здесь? Приковать себя наручниками к подоконнику и отдавать жизнь по крупице, загибаясь от жутких страданий? Да нет, эта ёбань наверняка заставит меня отгрызть себе руку. Впрочем, это даже патетично — сдохнуть в сраном номере затрапезного геста на „Каосан Роад“ в Городе Ангелов. Ведь Крунгтхеп — мой любимый град на Земле…»
И тут он вспомнил с ошеломляющей ясностью ВСЕ!!!

Яркий клип из событий вчерашнего вечера зажёгся у него в голове. Клип следовало сопроводить сатанинским хардкор-электро от музыканта «Aphex Twin». Это был калейдоскоп из сменяющих друг друга, точно в компьютерном 3D-шутере от первого лица, кадров:

…вот его запястье с непальским ножом «кукри» вспарывает гладкий (цвета моккачино) девичий живот сразу над чуть небритым лобком и далее пробивает себе путь наверх — сквозь невидимую склизкую массу кишок — прямиком к мечевидному отростку…

…вот широкая белесость её улыбки, с брэкетами на верхних зубах, обращается в недоумённую гримасу, её карие глаза стекленеют, покрывшись палевой поволокой, пока он намертво держит её за смоляные космы, заломив шею…

…вторая сестра, прикрыв рукой искаженный от ужаса рот, пятится, оскальзывается на мокром, покрытом мраморными плитками, полу, и заваливается навзничь. Её разверстая алая щель с влажными половым губами бесстыдно раскрывается небесам. Нашарив трясущейся рукой на прикроватной тумбе вазу с цветами, она швыряет её — целясь ему в голову…

…он легко уворачивается и, с липким чмяком вырвав кукри из живота первой жертвы, подбегает к той, что на полу…

…вся сжавшись в комок, та загораживает лицо тоненькими, как молодые орхидеи, ручками сооружая из них подобие щита. Рывком сбив эту нелепую оборону, он наотмашь ударяет ей клинком по глазам. Кровавая струя брызжет из прорванных век на белую стену. Пара алых капель прыгает на напольный алтарь для поклонения предкам с горящей свечой и подношением в виде ожерелья из цветов, связки бананов да бутылки красной «Фанты» — похоже, духи этого помещения любят сладкое…

…вторым ударом он всаживает лезвие в горло несчастной, пригвоздив её к полу. Её силиконовая грудь хорошего третьего размера подпрыгивает парой грустных мячей. Острие, кустарно выкованное непальским умельцем из автомобильной рессоры, взвизгнув ударяется об пол. Девица захлебывается пузырчатым криком и обмякает тихо обмочившись…

…он видит себя со стороны, подобно видео-оператору в объектив камеры: встав на четвереньки мужчина в майке на голое тело с наслаждением пожирает, рвёт руками, плоть и внутренности убиенных. Алая кровь стекает ему по подбородку и ключицам прямо на божественный лик смеющегося Ганеши… Затем он, подобрав брошенный было кукри, отделяет ударами голову от обнаженного тела младшей — той, что родилась на час позже, и была слегка миниатюрней товарки по ремеслу. Страшный монумент с закатившимися вверх карими зрачками и брекетами блестящими из-под вздернутой верхней губки, он с чавканьем водружает на духов алтарь…

…теперь, восстав голыми коленями на мрамор, он бьется лбом об пол и, выгибаясь на реверсе назад, выбрасывает в пространство из красного рта гортанную молитву на каком-то древнем языке. Пульсирующая под майкой и марлевой повязкой у него на спине ЗАРАЗА, заслышав голос, начинает переливаться неоновыми всполохами. Расползается по его лопаткам. Будто напитываясь незримой мрачной энергией. Силой онтологическоЙ, всеохватноЙ ТЬМЫ.

На этом жуткое видение обрывалась.

Как он выскочил из борделя и добрался домой он мог только догадываться.

Похоже, как обычно: сложив ладони у лба в почтительный «вэй» и подмигнув охраннику — крепко сбитому улыбаке и экс-чемпиону района по муайтай с вязким именем Сатлиджип. Наверняка тот не удивился ни полуголому торсу фаранга, в одних лишь шортах, с заткнутой неряшливо за пояс майкой-алкоголичкой, ни его нетвёрдой пьяной походке, ни повязке на спине — приняв её за свеженаколотую тату. Ведь он был завсегдатаем. А 0,5 виски «Сангсом» охранник занес в номер, предварительно аккуратно постучав в дверь, самолично. Еще за полчаса до кровавого триллера, который он воскресил у себя в мозгах. Не сдерживаясь, он несколькими смрадными толчками выблевал из себя что-то черное прямо на скомканную постель.
«Мать твою… — подумал он, перекатываясь навзничь — подальше от зловонной жижи. — Похоже, я здорово вляпался…»

Нашарив дрожащей рукой, под подушкой, пульт телевизора, он стал перебирать каналы пока не наткнулся на лого «Эн-Би-Ти». Тут вещали новости на тайском и английском языках в круглосуточном режиме. Раскосая мордашка национальной телезвезды Арират Таннам, умело подсвеченная софитами, дабы больше подчеркнуть её благородные гены дочери министра обороны и по случаю мафиозного босса — Санджая Таннама, внезапно сменилась прыгающими кадрами полицейской хроники, отснятыми на мобильник. Эротичные переливы ангельской речи Арират так же сменились встревоженными нотками:

«Сегодня ночью в одном из отелей по улице Ратчадаписек Роад обнаружены тела двух женщин. Предположительно 20-ти — 25-ти лет…»

Он узнал на экране разгромленный, с лужами крови, пол «Эсмеральда». Два объеденных тут и сям трупа проституток-близняшек, были стыдливо прикрыты простынями и уложены коронерами на двуспальную кровать размера «кингсайз».

«Во дают, журнашлюхи! — возмутился он неожиданно для себя и усмехнулся. — Называть первоклассный публичный дом, с каменным фонтаном, лифтом и швейцаром у входа, обычной гостиницей?! Это кощунство! Здрасьте — приехали…»

«…Тело одной из женщин обезглавлено. С отрезанной головой был совершён либо религиозный ритуал, либо она подверглась глумлению со стороны преступника. Обе женщины имеют следы укусов. Судмедэксперты полагают, что убийца каннибал. Некоторые части тел и органов жертв отсутствуют…»

Отдельными кадрами (с тайскими цифрами на бумажках) шли страшные улики: кровавый алтарь с мёртвым навершием (картинка была размыта кубическим спецэффектом) и традиционный непальский нож кукри. Без сомнения, это было орудие убийства.

С его отпечатками пальцев и ДНК…

Нож этот — «он узнал бы из тысячи», как пелось в песенке из далёкой страны, где он некогда жил. (Про себя он звал её не иначе как Балалайня).

Клинок глянулся ему в одной из увешанных антикварной требухой лавчонок Тамеля — туристической резервации Катманду. В Непал он тогда метнулся за своим первым визараном. Будучи ещё зелёным экспатом, он не знал, как безвылазно жить под крылышком гостеприимного Королевства. Для новой визы приходилось пересекать границу, как к себе на дачу, — каждые 30 дней: в Лаос, Камбоджу, Вьетнам или Непал.

Позднее, его научили как быть такие же бледнолицые дауншифтеры колесившие вдоль и поперёк по ЮВА в поисках солнечных ванн, морских лагун и ласк улыбчивых аборигенок.

За хрусткие портреты короля Рамы 9-го на тайских батах, эта страна была готова приютить хоть черта лысого. Следовало, лишь заплатив за учёбу в местной языковой школе, изобразить из себя вечного студента, жаждущего впитать в себя тайскую фонетику. Некоторым «школярам» было лет под 70. Директорат таких шарашкиных контор поручался за тебя в МИДе и синюю печать с годовой визой шлепали в паспорт автоматом. Посещать уроки было не обязательно.

«… в нападении подозревается иностранец. Предположительно, мужчина из России. Просьба всем, кто располагает сведениями о нем обращаться в полицию или звонить по номеру +662…»

На экране возник скан его студенческого билета с его же фотографией и русским именем на латинице. Имя это он давно не пользовал ни в обычной жизни, ни в работе. Видеть его по телику было странно. Общаясь с незнакомцами из Европы и обеих Америк, он всегда представлялся им англицированным вариантом себя. Псевдонимом он подписывал и репортажи.

Внезапно стая бродячих собак под окном встрепенулась и зашлась сатанинским лаем. Облюбовав себе лежбище в заброшенном сарае, что притулился к стене геста, они норовили разорвать лодыжки всякого ночного выпивохи. Сами того не ведая, псы берегли пьяниц от пущего зла: промышлявшие в окрестностях Каосан Роад банды педерастов-катоев могли запросто всадить вам «перо» в бок огорошив дилеммой «кошелёк или жизнь».

«Значит на нашей поляне чужаки…» — подумал он.

В первую неделю, как он осел тут, собаки страшно бесили его. В сердцах он пожаловался администратору на ночной гвалт, и его переселили наверх — под самую крышу. Там вшивые бестии не шибко докучали. Да и внезапно обретенные бонусы: единственный на весь гестхауз номер с балконом и личной душевой — сыграли роль. Рента в 5000 бат его устроила, и он решил пожить тут подольше. Да так и застрял.

Открутив наполовину ролл бумажной занавески и сдвинув в сторону сетку от москитов, он глянул во двор. В лицо заполоскало освежающим утренним ветром — в трехстах метрах несла свое волнительное тело изгибистая река Чаопрайя — лёгкие и одновременно кровеносная артерия мегаполиса.

Он увидел, как в предрассветной дымке, у крыльца, тормознули две машины с мигалками и грозной расцветкой полицейского управления. Из первой — грузного черного джипа — не спеша вылезли два заспанных детектива, в сидящих с иголочки костюмах. Крою их позавидовал бы и Пако Рабан: подарочные «глоки» в подмышечных кобурах отнюдь не читались под дорогой тканью застёгнутых наглухо пиджаков.

В зад джипу уткнулся минивэн. Из него, выкрикивая на ходу команды, высыпалась хитиновой горстью жуков, группа захвата в составе десятка бойцов. Собаки, выскочившие было из сарая, в миг примолкли, поджали уши и метнулись врассыпную. Какая-то наглая полуболонка думала огрызнуться на одного из костюмных, да тут же словила пинок под брюхо лакированным ботинком. С визгом отлетела в дождевой сток у дороги.

Копы рассмеялись, и, обменявшись репликами, достали по пачке «Мальборо». Жуки-спецназовцы гуськом, прижимая приклады автоматов к щекам, по очереди вбежали под козырёк.

«АХ-ТЫ-Ж-МАТЬ-ТВОЮ! — невольно вырвалось у него, — быстро меня накрыли…»

Он услышал, как на лестнице, 4-мя этажами ниже, загрохотали стройной многоножкой армейские берцы. Нужно было что-то решать.

И он решил…

В памяти его живо пронеслись все ранее слышанные рассказы и отрывки из фильмов о тюрьме «Бангкванг» (Большой Тигр) — это было последнее прибежище на Земле, где он хотел очутиться. Место по праву считалось филиалом Ада. Лучше смерть. Но на это дерьмовая гарантия. Особенно, если он честно расскажет им предысторию. То, что приключилось с ним на Фиджи. Всю неумолимую правду о ЗАРАЗЕ. Тогда, если не «Большой Тигр», то неизбежная психушка с любопытными сверх меры коновалами. А за ней — неизбежная мутация.

«Это не наш метод…»

Он грустно обвел взглядом обжитую холостяцкую берлогу. Со стены, обрамляя зеркальное трюмо, на него смотрел коллаж из его фотографий. Не без гордости, он причислял себя к винтажной школе и любил распечатать самые удачные снимки «живьем», на бумаге. Какие-то цветные, какие-то нарочито ч/б, клееные скотчем к стене, они взирали на него как репортаж-эпилог его жизни: мальчик из Вьетнама, сидящий на бочкообразном буйволе дует в свирель в туманной мгле рисовых террас… индийский садху с морщинистым лицом, в оранжевом балахоне, — вытянул ладонь прося милостыню… с лицом как луна машинист скайтрэйна из Сингапура (особенно ему запомнились домашние бисквиты, коими их потчевала его милая супруга — мадам Чоу). Его отец, сжавший мозолистой рукой пилу. Сутулясь, он сидит на крыльце их дачи в Тверской области… лицо отца было со старческим пигментным пятном на виске и васильками глаз…

Тут же, на трюмо, лежали, раскрытый на странице почтового сервиса, ноутбук и его «рабочая лошадка» — фотоаппарат «Canon 600D». С ним он состряпал немало приличных статей.

«Чёрт, надо было все-таки подарить его сыну хромого макашника, который торгует фруктами с тележки. Не раз мальчонка смотрел с завистью на него и хитроумную машинку. Чтобы купить сыну такую же, макашнику пришлось бы продавать дольки арбуза и манго в пакетиках лет 800. Ведь я-то давно присмотрел аппарат пободрее…»

Шагнув к зеркалу, он навёл курсор на вкладку «отправить всем» и на секунду замер с оттопыренным пальцем. Ударив по клавише, он почувствовал, как в груди его со свистом расплавился невидимый чугунный шар. Ну вот… была не была… уже через секунду все шеф-редакторы новостных лент от «Вашингтон пост» до «Ассошиэйтед пресс» получат этот взрывоопасный материал. Но какой безумец поверит в его фантасмагоричную реальность?! Кто решится его напечатать?! Он сделал овсё, что мог. Остальное — в руках Провидения…

Резко распахнув дверь, он вышел как есть — в чем мать родила — на балкон. В коридоре противно мяукнул «матюгальник». Бойцы нервно взяли автоматы наизготовку и положили пальцы на спусковые крючки.

Он сдернул с запястья влажный «браслет выживания». Американский парашютный паракорд, из которого он был сплетен, держал нагрузку в 225 кг на разрыв…
«…Это полиция Бангкока!!! Откройте дверь добровольно или мы будем стрелять!!!» — неожиданно громко, по-английски, заблеял «матюгальник» с жутким тайским акцентом.

«Буй вам в сраку! И ЗАРАЗЕ заодно… " — грязно выругался он, одновременно силясь подцепить зубами потайную петлю на браслете. Наконец, ему это удалось. Рванув в бок челюстью он моментально превратил с виду дурацкое хипповое украшение в крепкий 3-рёхметровый шнур.

Дверь под ногой в тяжёлом армейском ботинке затрещала. На удивление, хлипкий замок дрогнул, но устоял, а косяк раскололся на щепы и был готов вот-вот сдаться.

Снизу, под перилами, балкон был забран металлической решёткой с острыми шипами — защита от макак-крабоедов. В период миграции эти террористы бредут через Королевство Улыбок огромными стаями, разоряя все на пути: от крестьянских рисовых полей до супермаркетов. Даже огромный человейник — Крунгтхеп — им не помеха. Поискав глазами, он нашел, таки, с торца узкую щель, куда мог втиснуть тело. Ловкими пассами он смастерил петлю и набросил её на перила, вторую — самозатяжную — сделал на втором конце шнура и зажал зубами. ЗАРАЗА в нем (словно почуяв его умысел) снова послала по членам болевой импульс. Он пересилил её.

Стиснув челюсти, перекинул корпус через ограждение. Завис над улицей. Теперь он удерживал себя от падения лишь одной рукой. Когда-то, в ещё перестроечном детстве, он смотрел в видеосалоне боевик Пола Верховена о чумном Средневековье — «Плоть и кровь». Один из героев фильма утверждал, что повешенные перед смертью эякулируют. Дверь номера с грохотом обвалилась на пол. Внутрь, с кошачьими воплями, ворвались бойцы спецназа…

«Самое время проверить эту теорию… — усмехнулся он, и накинул петлю себе на шею, — Асталависта, бейби!».

Он знал, что у него лишь одна попытка. Оттолкнувшись босыми ногами, он нырнул всем весом в туманную бездну. Атлант в его шее хрястнул и выскочил из сочленения с черепом. Кадык, под взрезавшей кожу петлёй, заклокотал натужными хрипами. Шнур, натянулся как гитарная сруна, но выдержал. Нагое тело его забилось в предсмертном брейкдансе. Сморщенный до того блеклый пенис распрямился и взмыл ракетой в стратосферу. Струи его спермы в последний раз смачно стрельнули, сверкая в лучах встающего из-за грани горизонта солнца. Солнце походило на гигантскую монояичницу, которую разбили об жаркий противень неба…

Двухсотлетний Дедушка Бангкок просыпался, зевал и расправлял затекшие артритные суставы под натиском утренней суматохи. Орали и дрались клыкастые макаки в кронах деревьев, гудели сигналы тук-туков, макашники поджигали синий газ в примусах и лили на сковородки шкворчащее кокосовое масло. Червонные, с золотым позументом, резные черепицы храмов окрасились бархатным светом зари. Бритые наголо монахи в мандариновых одеждах, наскоро отчитав заутреню, семенили вереницей сквозь врата за уличным подаянием. В руках их звенели от ветра латунные чаши для риса. Души людей, собак, кошек, крыс, насекомых и прочих тварей, отошедших этой ночью, собирались в незримые когорты спеша на тусовку со Всеблагим. Средь них была и его непокорная душа.
ЗАРАЗА под повязкой на болтающейся спине полыхнула напоследок неоном и впала в анабиоз. Ужавшись до искристого плода лайма, она затаилась под пластами его холодеющих мускулов.

Ей срочно был нужен новый «контейнер».