Ярость. Зима 1237-38-го.

Глава 1

Конь, подчиняясь узде, взвился на дыбы и, развернувшись на задних ногах, встал на все четыре копыта. Встал тяжело – теряет силы коняшка. Олег тоже удержался в седле с трудом – и у него сил немного осталось. Надо спешить, или падет скакун, не донеся хозяина до врага. Вот они – враги, совсем близко. Хорошо видно в свете полной луны, как шпорят, скалящих зубы, лошадей, тянут луки… И слабость от потери крови, одолевающая Олега, куда-то отступила. Им овладела жажда боя. Желание продать свою жизнь подороже. Князь перекинул здоровой левой рукой щит из-за спины на грудь, потянул правой рукой меч из ножен. Движение отозвалось болью в правом плече, в котором застрял наконечник татарской стрелы. Махнул вправо-влево клинком. Ништо, терпеть можно! Оглянулся. В ночной тьме, рассеиваемой бледным лунным светом, вздымая клубы снежной пыли, исчезали всадники - уходящие от погони соратники. Последний из них, обернувшись в седле, неотрывно смотрит на него. Ратьша… Прощай, брат! Нелегко терять тебе второго уже побратима. Олег сморгнул, внезапно застлавшие глаза слезы, и дал шпоры коню. Тот начал разбег. Тяжело идет. Но ничего – до татар, несущихся навстречу, рукой подать. Скакун набрал скорость. Алое княжеское корзно расправилось за плечами, захлопало на ветру. Вот они, первые враги впереди в десятке саженей. Почему-то не стреляют в него. Стрел жалеют? Олег Красный, скрипнув зубами от боли в правом плече, вскинул меч в готовности рубить врагов, но те раздались, объезжая сторонами русского князя. В следующий миг тот почувствовал, как на плечи ему упал волосяной аркан, соскользнул на шею, затянулся, не давая дышать. Олег напряг шею, дернул повод, пытаясь развернуть коня, махнул мечом, целя по веревке. Не дотянулся, вылетел из седла, грянулся спиной и головой о мерзлую землю. В глазах вспыхнуло, а потом все поглотила тьма.

Сознание возвращалось с трудом. Когда Олег осознал, что, жив и дышит, он услышал голоса. Два голоса. Разговор шел негромко по-половецки. Сам Олег говорил на языке степняков плохо, но все понимал. Похоже, говорили о нем. Мол, без сознания уже десятый день. Выживет ли? Спрашивал первый голос, принадлежащий, судя по всему, человеку в возрасте. Второй, молодой, звонкий, вроде как женский, отвечал, что должен. Мол, глаза чувствуют свет, дыхание спокойно, биение сердца ровное, еще что-то. Второй голос говорил по-половецки не совсем правильно (это Олег понял даже с его знанием языка) с каким-то странным подсюсюкиванием.

Не спеша открывать глаза, Олег принюхался. Пахло дымом, овчинными шкурами, кислым кобыльим молоком и еще чем-то неуловимым. Запах юрты – жилья степняков. Его ни с чем не спутаешь, если ощущал хоть раз. А Олег в половецких юртах бывал. Хоть и не часто. И только тут вспомнил, что случилось перед тем, как он лишился сознания: самоубийственная скачка навстречу преследующим татарам, волосяной аркан на шее, удар о землю… Так его не убили? Взяли в полон? Олег испытал одновременно радость и огорчение. Огорчение от того, что не получилось красиво погибнуть, врубясь в гущу врагов, как подобает витязю. Но радости, если по-чести, было больше: жив! А раз жив, возможно родичам удастся выкупить его из полона, как всегда водилось в войнах с половцами и в своих усобицах.

Голоса, тем временем, стихли. Олег услышал шуршание одежды, чужое дыхание на своем лице. Дыхание легкое, свежее. Прохладная рука легла на лоб, скользнула на шею, потом на грудь. Голую грудь. Похоже, он без одежды.

- Очнулся, - сказал молодой голос. – Просто не открывает глаз. Боится, наверное.

Боится? Он?! Олег открыл глаза, оперся руками о ложе, собираясь вскочить и доказать, что некого тут бояться русскому князю. Но плечо при движении пронзила боль, голова неудержимо закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он упал обратно на ложе, чувствуя, как выступает пот на лбу и лице.

- Ну-ну, бахадур, не так быстро, - это все тот же молодой голос. – Пришел в себя – хорошо. А до поправки тебе еще далеко. Полежи.

Над ним склонилось лицо. Странное лицо. В неровном свете, мерцающем в юрте, его можно было неплохо рассмотреть. Матовая, чуть желтоватая кожа, высокий гладкий лоб, довольно широкие, но не портящие лица, скулы, поднятые к глазам. Глаза… Необычные глаза. Странный разрез. Не узковатые, как у некоторых половцев, вполне себе широкие, но какие-то круглые с высоко поднятым крутой дугой верхним веком. Темно-карие. Гладкие длинные с прямым пробором волосы цвета воронова крыла. И впрямь – женщина. Молодая. Но таких Олег никогда не видел. Монголка? Но у тех монголов, с которыми он имел дело, глаза узкие, скулы широченные. Нет, не похожа. Красива? Пожалуй. Но красотой непривычной. Кто она? Лекарка? В войске? Одна среди множества мужчин? Или, может, шаманка, как та старуха, что прибыла тогда в Рязань с посольством. Все может быть…

Лицо лекарки, или шаманки исчезло и на его месте появилось лицо мужчины. И впрямь – немолод. В окладистой бороде изрядно седины. Голова обрита по половецкому обычаю. Но точно не половец. Те, хоть и изрядно перемешались за две сотни лет, с тех пор, как пришли в южные степи с окрестными народами, но лица их сохранили черты, не позволяющие их с кем-то спутать. Этот на вид больше всего походил на русского. И даже бритый череп тому не мешал.

- Ну, здравствуй, племяш, - сказал бородатый по-русски.

- Не припоминаю таких дядьев, - тяжело ворочая языком, отозвался Олег.

- Дядька не родной. Должно, троюродный, если я правильно счел, - ухмыльнулся странный половчанин. – Глебом меня в свое время кликали. Глебом Владимировичем, князем Пронским. Слыхал?

Глеб? Глеб Пронский? Братоубийца! У Олега аж дыхание сперло, потому ответил не сразу.

- Слышно было, что сгинул ты в степи, - справившись с волнением, наконец выдавил он.

Глеб Владимирович усмехнулся.

- Сам я те слухи и распустил. Дабы мстителей со следа сбить. Сам же на восход ушел в глубь степей половецких. Там на восходе ведь тоже половцы живут. Верней, жили. Монголы их оттуда изрядно потеснили. Многих побили, а тех, что им покорились с насиженных мест погнали кого куда. Перемешали племена промеж собой, чтобы родственные курени друг от друга подальше были, не сговорились против монголов. Как там жил и что делал расскажу тебе попозжее – время у нас будет. А теперь поправляйся, сил набирайся. Циньская ведунья говорит – голову ты себе при падении здорово встряхнул. Хорошо, что жив остался. Ну и я помог: вначале-то, вишь, они сами хотели тебя живым взять – узнали по корзну, что княжеского рода пленник, а когда на следующий день ты в себя не пришел, хотели добить. Но со слов пленных, узнал я, кто ты есть и отговорил монголов добивать тебя беспамятного. Так что должник ты мой теперь. – Глеб хохотнул. – Ну, отдыхай, племяш, отдыхай.

На месте нежданно обретенного дяди вновь показалась изящная головка лекарки, вернее, ведуньи, как сказал Глеб Владимирович.

- Выпей это, - сказала она по-половецки и протянула Олегу глиняную плошку, дымящуюся ароматным парком.

Он принял посудину здоровой левой рукой. Девушка приподняла прохладной ладошкой его голову, чтобы удобнее было пить. Олег отхлебнул, поморщился – горько.

- Ничего, - улыбнулась та. – Терпи, полезно.

Олег допил травяной взвар, откинулся на ложе. По телу разливалось приятное тепло. Потянуло в сон.

- Спи, - погладила его по голове легкая рука. – Тебе нужно много спать.

И он заснул.

Сколько он спал – бог весть. А проснулся от того, что ложе его качало и потряхивало. Открыл глаза, прислушался. Снаружи разносился стук копыт, скрип колес, конское ржание и людской говор. Светильник зажжен не был, но через щель входного полога внутрь юрты проникал тусклый свет зимнего дня. Олег, стараясь не опираться на больную руку, сел на ложе. Ложе оказалось низким. Строго говоря, это и не ложе было, а что-то вроде перины, набитой не пухом, а чем-то более жестким. Конским волосом? Вроде им половцы набивают свои лежаки. Ноги опустить оказалось некуда. Пришлось сесть, по-половецки, поджав ноги под себя. Голова все еще кружилась, но тошнить перестало. В общем, жить можно.

В юрте кроме него никого не было. Очаг даже не дымился. От входа тянуло морозным воздухом. Покрывало соскользнуло с плеч, когда Олег поднялся. Оказалось, что он голый. Совсем. Если подумать, то понятно – десять дней без сознания, ходил под себя. Кто-то при этом убирал за ним, обмывал. Кто? Неужели та странная желтокожая девушка-знахарка? При мысли об этом Олег покраснел от стыда, зажмурился. Потом ему стало холодно, и он натянул на плечи покрывало.

Еще раз прислушался. Да – юрта ехала. Интересно. У половцев таких юрт не водилось. Монгольская придумка? Наверное. Какая же должна везти ее повозка. Олег прикинул: в поперечнике это передвигающееся жилье сажени две с половиной, а то и все три. Широкая повозка. Такая не везде пройдет. Для степи с ее просторами оно, конечно, ничего, а вот для лесов и бездорожья Руси такая штука должна быть не слишком удобна. Далеко не уедет. Но едет же! Вот только где едет? Сколько он был без сознания? Вроде, его троюродный дядька говорил о десяти днях. Да потом он еще сколько-то спал… Пробились татары через засечную черту, или там еще идут бои? А, если пробились, стоит ли еще стольный град, или...? От мысли о страшном, что могло случиться, сжалось сердце. Ну, нет, утешил он себя – Рязань мощная крепость, она может держаться в осаде месяц и больше. А за это время должен подойти Юрий Владимирский. Надо быстрее приходить в себя и бежать из плена, помогать родному городу.

Тем временем, шум снаружи усилился, словно они въехали в большое селение, или воинский лагерь. Гул голосов, рев, мычание, ржание, скрип, стук. Проехав еще немного, передвижная кибитка встала. По ходу движения возникла суета: голоса, воловий рев. Юрта пару раз дернулась. Понятно – распрягают упряжку. Надо бы выглянуть, осмотреться. Вот только выскакивать босиком на снег не сильно хочется, да еще красоваться перед врагами голому, прикрытому только покрывалом ему, русскому князю – недостойно. Надо подождать – кто-то в скором времени его да навестит. Вот тогда он и потребует свою одежду.

Ждать пришлось недолго. В кибитку забралась богдийская ведунья. В собольем полушубке, собольей же шапке с острым кожаным верхом и в меховых штанах. На ногах теплые по виду сапожки непривычной формы. Щеки девушки раскраснелись. Порозовел и маленький носик. Она принесла в юрту запах мороза и дыма. Дым от костров в становище? Наверное.

- Уже поднялся? – спросила ведунья. – Хорошо. Голова кружится? Тошнит?

Олег покачал головой – почему-то не хотелось казаться перед ней слабым.

- Неправда, - улыбнулась ведунья. – Голова кружиться должна. Ты же, кроме того, что встряхнул ее, еще и не ел одиннадцать дней. Слабость чувствуешь? Попробуй встать. Помочь?

Олег мотнул головой и попытался подняться на ноги, прикрывая чресла покрывалом. Его мотнуло в сторону. Девушка подставила плечо. Олег приобнял знахарку и удержался на дрожащих ногах. Правда, выпустил при этом покрывало, которое соскользнуло на пол кибитки. Он попытался прикрыть срам ладонью. Чертова ведунья хихикнула, как девчонка. Потом посерьезнела, сказала:

- Ты зря стесняешься. Все, что ты пытаешься спрятать, я уже видела, когда ухаживала за тобой беспамятным. Давай осторожно присядем.

Она усадила Олега на ложе, сама присела рядом на корточки. Потрогала его лоб, заглянула в глаза, осмотрела повязку на плече. Кажется, осталась довольна. Олег натянул на себя покрывало, спросил, стараясь не сильно коверкать половецкие слова и ставить их в должном порядке:

- Где моя одежда? Верни ее. Негоже русскому князю нагишом, как младню несмышленому срамом светить.

Несколько слов он произнес по-русски, но ведунья поняла. Молча поднялась на ноги, в три шага пересекла юрту, покопалась в куче рухляди, извлекла кожаный мешок, распустила на нем тесемки и вытряхнула к его ногам кучу одежды, в которой Олег узнал свои вещи. Он дотянулся до тряпок, разобрал. Вся одежа в наличии, вплоть до исподнего. Почищена, отстирана от крови, заштопана. Не видно было только княжеского корзна. Ну да бог с ним. Не вставая на ноги, он отвернулся от ведуньи, трясущимися руками натянул исподние порты, рубаху, верхние штаны. Облегченно вздохнул, вытер пот, выступивший на лбу от такого малого усилия. Уже не спеша, намотал выстиранные теплые портянки, натянул сапоги. Вот теперь другое дело. Повернулся к девушке. Та улыбалась. Хорошо. По-доброму. Спросила:

- Есть хочешь?

Олег прислушался к себе. Есть не хотелось. Совсем. При мысли о еде даже подташнивало. Он отрицательно мотнул головой. Лицо богдийки стало озабоченным.

- Плохо, - сказала она. – Не совсем еще поправился. Да и не ел долго – отвык. А поесть надо. Пусть через силу. Хоть немного.

- Ну, раз надо… - с неохотой протянул Олег.

Ведунья подошла к выходу из юрты, откинула полог, крикнула что-то на незнакомом языке. Вернулась обратно, присела рядом с Олегом. Совсем скоро полог откинулся и в юрту вошла женщина средних лет. Похоже, половчанка. В руках она несла глиняную миску, парящую чем-то вкусно пахнущим, деревянную ложку и большой ломоть хлеба. Протянула еду Олегу. Он принял миску, заглянул, понюхал. Юшка. Из курицы. Золотисто-желтого цвета с блестками жира поверху. В животе забурлило. Попробуем, раз так. Поставил миску на кошму рядом с лежаком, черпнул ложкой, хлебнул. Ничего, вроде. Откусил от ломтя, хлебнул еще. Не заметил, как выхлебал все. Доел и краюху. Мало. Еще бы! Озвучил желание своей лекарше.

- Нельзя много, - покачала та головой. – Живот заболит. Немного погодя, дам еще.

Ну, нельзя, так нельзя.

- А выйти погулять можно? – задал Олег следующий вопрос.

- Лучше еще немного поспать.

Показалось, или и впрямь девушка слегка нахмурилась, прежде чем ответить ему. Спать не хотелось, но лучше слушаться – чем быстрее он поправится, тем быстрее можно будет попытаться сбежать. Он прилег на лежак, сунул тюфяк под голову.

- Можешь посидеть со мной, рассказать, что случилось, пока я был без памяти? – эту фразу на половецком получилось произнести быстрее и увереннее, чем первую.

Богдийка покачала головой.

- Пусть о происшедшем тебе расскажет твой дядя.

- Ну тогда просто посиди, - чувствуя себя капризным дитятей, попросил Олег.

Девушка вздохнула, пожала плечами – мол, ну что тут поделаешь, и присела в ногах ложа, скрестив ноги по-половецки.

- Как тебя зовут? – помолчав немного, спросил Олег.

- Джи, - ответила она.

- Что означает твое имя?

- Чистая, - улыбнулась она, показав жемчужные зубы.

- А меня зовут Олег, - прижал переяславский князь руку к груди. – Имя это пришло к нам с севера и значит – священный. – Он с трудом вспомнил соответствующее половецкое слово. - Я удельный князь одной из земель Рязанского княжества.

Последние слова Олег произнес с понятной гордостью. И вновь показалось, что на лицо лекарки набежало темное облачко, но он не придал этому особого значения.

На него как-то быстро навалилась сонливость. Олег еще пытался что-то рассказать Джжи о себе. Та слушала и улыбалась. Язык заплетался. Половецкие слова подбирались с трудом, и Олег не заметил, как перешел на русский. А богдийка продолжала слушать и улыбаться… Веки сомкнулись и переяславский князь уснул.

В следующее свое пробуждение Олег почувствовал, что сил у него заметно прибавилось. Голова не кружилось, не тошнило, хотелось есть. Тьму в юрте рассеивал слабый светоч, стоящий в голове лежака, на котором спал Олег. На улице ночь? Он приподнялся на локте, огляделся. Посредине юрты тлел, подернутыми белой золой угольями, очаг. От него вверх, к чернеющему в крыше юрты дымовому отверстию, поднималась тонкая струйка дыма. У дальней стенки сидела давешняя половчанка, та, что приносила в прошлое пробуждение еду. Сидела, клевала носом. Но стоило Олегу шевельнуться, как она тут же встрепенулась, легко поднялась на ноги, приблизилась к ложу, спросила, поклонившись:

- Что желает господин?

Что желает? Основным было желание сходить по-маленькому. Об этом он и сказал.

- Покажешь, где тут у вас отхожее место? – добавил в конце.

- Я дам горшок и выйду, чтобы не смущать, - ответила служанка. – До отхожего места далеко, а госпожа Джи предупредила, что выходить на улицу вам пока рано.

С этими словами она вытащила откуда-то глиняный горшок и быстро выскользнула из кибитки. По завершении нужных дел половчанка принесла еду. На этот раз в миске с юшкой плавал небольшой кусочек куриной грудки. Опять еды показалось мало, но просить добавки Олег не стал – понимал, что дают так мало по распоряжению богдийской знахарки.

- А где твоя госпожа? – спросил он, дохлебав из миски и собрав последние крошки хлеба.

- Спит в соседней кибитке, - ответила половчанка. – На улице раннее утро. Даже не светает.

Служанка еще не закончила говорить, а входной полог распахнулся и в юрту вошла Джи. Свежая, не заспанная. Она быстро осмотрела Олега и, судя по выражению лица, осталась весьма довольна.

- Если хочешь еще поесть, я распоряжусь – можно, - сказала Джи.

- Не откажусь, - проглотил слюну Олег.

Богдийка что-то сказала служанке. Та вышла из юрты и скоро вернулась с круглым медным подносом, на котором стояло две миски, тарелка с нарезанными ломтями хлеба и кувшин. По виду серебряный. Одна миска оказалась с каким-то варевом, а вторая с ломтями мяса. Серебряный кувшин с крышкой был наполнен красным вином. Где-то на половину. Понятно – ему пока больше нельзя. Олег съел все. Наполнил поданную служанкой пиалу вином.

- Красное вино восстановит потерянную тобой кровь, - сказала Джи, когда он плеснул рубиновой струей в фарфоровую пиалу.

- Может быть присоединишься? – кивнул Олег на кувшин.

- Нет, - качнула головой богдийка. – Я не пью вина.

Хмель ударил в голову быстро, хотя выпил Олег совсем немного. Захотелось расспросить прекрасную лекарку о ней самой. Поначалу та отвечала на расспросы русского князя не слишком охотно. Но потом понемногу разговорилась. Оказалось, что семья ее родом из Северной богдийской империи Цинь. Причем происходит из коренного ее населения – киданей. Отец – знаменитый лекарь, во время войны Цинь с монголами попал в плен, но, благодаря своему таланту, возвысился и стал придворным врачом царевича Бату. Когда тот отправился к своему старшему брату Орду в отцовский улус, расположенный на дальнем западе в кипчакских степях, отец со всей семьей последовал за ним. Поскольку детей мужского пола лекарь не имел, он вынужден был передавать свои знания двум своим дочерям-погодкам. Обе оказались талантливы во врачебном деле и не посрамили своего знаменитого родителя, достигнув в искусстве врачевания больших высот, присовокупив к нему толику колдовства, передававшегося в их роду уже по женской линии.

- Так ты еще и колдунья? – не удержался от вопроса Олег.

- Совсем немного, - скромно потупилась Джи.

- А где же твоя сестра?

- Она осталась в главной ставке хана Бату в низовьях Итиля. Там живет семья джихангира и семьи его братьев. Их тоже кто-то должен лечить.

- Ты сказала, что у Бату есть старший брат, - задал следующий, заинтересовавший его вопрос, Олег. – А почему главным стал не он?

- Бату джихангир Западного похода, назначенный самим каганом, - пояснила Джи. – В этом походе ему подчиняются, кроме его родных братьев еще тринадцать царевичей-чингизидов. Один из них даже является старшим сын и наследником нынешнего великого кагана Угелдея. Имя его – Гуюк. Такой чести Бату удостоен за его военный талант, который он показал в войнах, в которых участвовал. Хотя, советником и ближним помощником к нему приставлен лучший монгольский полководец Субедей-Багатур. Что касается старшинства в улусе Джучи – родовом владении Джучидов, то старший брат Бату добровольно передал ему бразды правления улусом. Орду никогда не был властолюбивым. Да и большим умом он не блещет.

Последние слова Джи произнесла заговорщическим шепотом, с лукавой улыбкой. Олег улыбнулся в ответ, мотая на ус сведения, излагаемые богдийкой: кто знает – может и пригодится это в будущем. Война с монголами, судя по всему, будет долгой. Не на год пришли сюда враги – на годы, если не на десятилетия.

В юрте было тепло и Джи во время рассказа сбросила с себя полушубок, оставшись в длиннополом запашном одеянии из золотистого шелка, стянутом широким, шитым чем-то вроде бисера, поясом. Под полами одеяния были видны штаны голубой тоже шелковой ткани свободного кроя. Стройная точеная шея, едва прикрытая невысоким воротом, нежное лицо с персиковым румянцем невольно приковывали взгляд. Олег одергивал себя, запрещая слишком уж откровенно пялиться на богдийку. Но постоянно ловил себя на том, что снова пялится. Ко всему от девушки исходил приятный запах. Травяной горьковатый и еще какой-то незнакомый, заставляющий раздуваться ноздри.

Видно и впрямь выздоровел, внутренне усмехнулся Олег. Раз на эту странную непривычного вида девицу кобелиную стойку делаю. Или всему виной то, что нет у него уж год постоянной женщины. Молодая жена Олега, с которой они прожили меньше двух лет умерла родами год с лишком назад. Год он честно держал траур. В последнее же время тискал по временам теремных девок – молодая плоть требовала своего. Но девки – это девки. Безотказные, ждущие подачек за то, что угодили господину. Родичи уже начинали пару раз разговор о новой женитьбе. Сам Олег был, в общем, не против повторного брака, но найти хорошую невесту дело не простое и не быстрое. Так до самой войны с татарами ее и не подобрали. А тут, вишь, вон какая птица! Красива непривычной красотой, держит себя, куда там многим княжнам, которых Олег видывал.

Переяславский князь в очередной раз отвел глаза от ямки между ключицами богдийки, поймав слегка насмешливый взгляд своей собеседницы. Та примолкла, прекратив рассказ. Возникло неловкое молчание. Олег кашлянул, злясь на себя. Потом потребовал, уже раздражаясь на свою целительницу:

- Хочу свежим воздухом подышать. От него, чаю, и на поправку быстрее пойду. Позволишь?

На лицо Джи в который уже раз набежала тень.

- Не надо бы тебе сейчас выходить, - сказала она, помолчав. – Хуже может стать.

- Хуже мне будет в этой духоте и вони, - грубовато получилось, но злость на себя и окружающих рвалась наружу. Особым терпением и сдержанностью Олег никогда похвастаться не мог.

- Ну, что ж, - вздохнула Джи. – Но пообещай держать себя в руках и не делать глупостей, после того, что увидишь. Помни: вокруг кибитки воины, приставленные охранять тебя.

- Это я понимаю, - кивнул Олег, немного успокаиваясь. – А, что такого я там на улице увижу, от чего могу наделать глупостей?

Последняя фраза получилась путанной, и он не был уверен, что богдийка поняла его половецкий. Но она, видно, поняла. Пожала плечами.

- Сходи и посмотри, ты же этого хочешь, - от голоса ее повеяло холодом, от которого Олегу захотелось поежиться. Но, если уж там снаружи его ждет что-то нехорошее, страшное, так уж лучше увидеть это поскорее – он всегда старался идти навстречу возможной опасности без раздумий и промедления.

- Тогда – пошел, - встал он со своего ложа.

- Оденься, - голос Джи немного потеплел. В нем даже прозвучала забота. – На улице морозно.

Морозом воина не испугать. Но к чему добавлять к нынешним болячкам еще и простуду? Олег облачился в свою теплую одежду, так и лежащую рядом неряшливой кучей, двинулся к выходу из юрты. Встал перед ним, собираясь с духом. Потом решительно распахнул полог.

На улице уже рассвело, но солнце из-за макушек ближнего леса еще не поднялось, только окрасило эти макушки розовым. Между юртой, из которой вышел Олег, и опушкой леса, из-за которого поднималось солнце, раскинулся громадный стан, каких он никогда не видывал. Юрты, шатры, палатки самого разного вида и цвета, уходящие уменьшающимися холмиками к лесу, дымы костров, поднимающихся в небо. Люди. Кто-то из них занимался растопкой костров, кто-то подтаскивал дрова, другие набивали котлы чистым снегом и вешали их над огнем, в разных направлениях гарцевали конные. Над всем этим стоял гул от человеческих голосов, ржания коней, рева быков.

Татарский стан. Понятно. Огромный. Это он должен был поразить и расстроить Олега? Плохо же думает о нем богдийка. Таким русского витязя не удивить и не напугать. Юрта, как уже было сказано, стояла на широкой повозке. Ко входу кто-то из обслуги прислонил коротенькую дощатую лесенку, по которой Олег спустился на истоптанный снег. Морозец жал, но после духоты юрты воздух показался вкусным и ядреным, хоть и сдобренным дымом костров. Правда, голова после пары вздохов заметно закружилась. Но не сильно, терпимо. Позади послышался скрип ступенек. Переяславский князь оглянулся. По лесенке спускалась Джи. На плечи ее был накинут соболий полушубок.

- Из-за этого, ты думала, я расстроюсь? – обвел рукой Олег, раскинувшийся перед ними неохватный взглядом, стан.

Джи покачала головой. Сказала негромко:

- Оглянись.

- Уже оглянулся, - усмехнулся Олег. – На тебя.

- Обойди юрту и взгляни на закат, - голос богдийки прозвучал совсем глухо.

- Что ж, - продолжая улыбаться, он повернул направо и сделал несколько шагов, обходя юрту кругом.

Перед ним открылась закатная сторона, скрытая до сих пор высоко стоящей на повозке, кибиткой. И у Олега захолонуло сердце. Перед ним раскинулся до боли знакомый город. Стольный город Рязанского княжества, знакомый с детства. В напольной стене города, казавшейся всегда такой неприступной, зияли проломы, воротные башни порушены и дымятся, а над самим городом поднимались под розовеющие облака клубы дыма от многочисленных пожаров.

В выломанных воротах города мелкими мурашами сновали люди. Татары и русские вперемешку. Русские, ставшие теперь пленниками, под присмотром завоевателей тащили на себе мешки и узлы с добычей. Их было не слишком много. Тащили добычу и татары. Конные и пешие. Из ворот тянулись тяжело груженные повозки.

- Зерно, - голос над левым ухом заставил вздрогнуть. Олег повернул голову. Рядом с ним стоял Глеб Владимирович. – В повозках зерно, - пояснил тот. – Это добро татары вывозят в первую очередь. Хоть из городов, хоть из сел, или весей. Войску и коням кормиться надо. В обозе прокорм на такую ораву не увезешь. После зерна тащат всякий овощ. Сами они репу-капусту-свеклу не больно-то едят. Больше для тех же лошадей. Скотину на мясо то ж в стан гонят.

Голос троюродного дяди заставил отступить оцепенение, охватившее Олега при виде страшной картины гибели родного города. Он потер лицо ладонями, спросил глухим голосом:

- Когда пал город?

- Столичный город позавчера, средний вчера днем. А Кром сдали к вечеру. Вот с тех пор татарва и веселиться.

- Смотрю, не больно ты радуешься победе своих новых друзей, дядюшка? – заметил Олег.

- Так свои, все же, племянничек, - погладил бороду, бывший пронский князь. – Болит за них сердце-то.

- Я уж думал, забыл ты, кто свой, кто чужой за столько-то лет. Да и предавать смерти лютой своих тебе не привыкать. Не просто своих – родичей кровных.

Глеб Владимирович нахмурил кустистые брови, засопел гневно. Сказал.

- Дела то прошлые, племяш. Не стоит их поминать. Коль и был я в чем виноват, господь меня за то наказал – живу уж третий десяток лет безродный, надеясь на милость поганых.

- А чего же ты к врагам нашим теперь прислонился?

- Не знаешь ты, Олег, что это такое – тоска по земле родной. Чтобы вернуться сюда я бы и дьяволу душу продал. Да и не слишком большую цену запросили с меня за то монголы – дороги им показываю, слабые места городов, советы даю, коль спрашивают.

- И чего же взамен они тебе посулили?

- А немного-немало, княжество Пронское. Буду там сам себе князем. Ну, монголам легкую дань давать – десятину. А за это они военной силой мне помогут, коль обиды от врагов терпеть буду.

От продолжения разговора их отвлекли крики, раздавшиеся справа из неглубокой ложбины, не занятой шатрами и палатками, находящейся в паре сотен саженей. Оба обернулись в ту сторону. Там по дну ложбины металась небольшая толпа русских пленников, одетых в рванину с лицами черными от холода и голода. Выбраться наверх им не давали татары, вставшие по краям ложбины, колющие копьями тех, кто пытался карабкаться по склонам. А посреди толпы гарцевало полтора десятка всадников, рубивших пленников саблями направо и налево.

- Что!? Что они творят!? - воскликнул Олег, сжав кулаки.

- Это? – отозвался Глеб Владимирович. – Это они рубят тех, кто уже не может работать. Обессилевших. Гнать их к следующему городу без толку – все равно перемрут. Вот и рубят.

- А просто отпустить? – Олег смотрел, не отрывая глаз, как гибнут его соплеменники.

- Отпустить? – удивился бывший пронский князь. – Не таковы татары. Рабов они не отпускают.

Не в силах сдержаться, Олег сделал несколько шагов в сторону гибнувших Рязанцев. На плечо ему легла тяжелая рука дяди.

- Не надо этого делать, племяш. Думаешь, я с легким сердцем на все это смотрю? Нет. И мне родичей жалко. Вот только против силы не попрешь. Быстро сам с перерезанным горлом окажешься. Так что укрепи сердце и терпи.

- Терпеть!? – Олег рванулся, пытаясь освободиться от руки Глеба Владимировича. Но хватка дядюшки оказалась поистине железной.

- Не глупи, племяш. Ничем ты им не поможешь, - голос его посуровел.

Олег еще раз дернулся, но почувствовал – бесполезно. Он настолько он ослаб, что в силе сейчас ему с дядей не тягаться. Тем временем, в ложбине что-то пошло не так. Части пленников удалось прорваться сквозь татар, огораживающих избиваемую толпу. Человек тридцать, видимо еще сохранивших кое-какие силы, бросились бежать как раз в сторону Олега и его дяди. За ними с веселым гиканьем поскакало пяток всадников. Настигли бегущих они быстро. Сверкание сабель и невольники начали падать один за другим. Но для пяти преследующих татар их оказалось, все же, многовато. Те просто не успевали быстро рубить бегущих.

И получилось так, что пятеро обреченных Рязанцев почти добрались, до дяди и племянника, наблюдающих за всем этим. Четверо мужчин и женщина. Женщине помогал бежать один из мужиков. До беглецов оставалось пара десятков саженей, когда их настигли преследователи. Трое мужиков сразу упали с разрубленными головами, орошая снег красным. Четвертый, помогавший бежать женщине, толкнул ее вперед, сам развернулся к ближнему, скачущему к ним татарину, пригнулся, прыгнул, пытаясь добраться до того, стащить с седла, но всадник дернул узду и нападавший был сбит грудью коня. Татарин согнулся в седле и полоснул лежащего клинком поперек груди. Выпрямился, огляделся. Впереди бежала одна женщина. Четверо его соплеменников разворачивали коней, оставив последнюю жертву на него. Татарин оскалился и направил коня вслед за женщиной, которая и не бежала уже, а плелась, едва переставляя ноги, запалено дыша открытым ртом.

Между ней и Олегом с Глебом Владимировичем оставалось едва десяток саженей. Олег снова рванулся – помочь, заслонить собой несчастную. И опять не смог вырвать плеча, из стиснувших его до боли, пальцев дяди. А татарин не спешил, подъехал к беглянке слева, примерился, взмахнул саблей и, ухнув по-молодецки, развалил женщину наполы от правого плеча почти до пояса. Крутнул саблей, стряхивая кровь, сунул ее в ножны, начал разворачивать лошадь. Все это произошло буквально в пяти саженях перед Олегом и держащими его Глебом Владимировичем. Олег, при виде всего этого, страшно вскрикнул, рванулся и вырвался-таки из рук дядюшки. На ватных ногах подбежал к татарину, вцепился ему в бедро, стараясь стащить с седла, чтобы потом вцепиться в горло пальцами, или даже зубами. Всадник даже не стал вытаскивать саблю из ножен. Просто ударил его в грудь ногой в стремени. Олег упал. Попытался вскочить вновь, но на него уже навалился дядя, крича что-то наезжающему на них конем татарину и показывая тому блестящую начищенной медью пластинку. Татарин недовольно скривился, развернул лошадь и поскакал к своим. Олег какое-то время еще пытался вырваться из медвежьих объятий Глеба Владимировича. Потом голова его закружилась, в глазах потемнело, и он лишился чувств.