Ящик для инструментов

Ящик для инструментов

На исходе осени 18** года, на одной из крупнейших строек, какие знала Америка, разнорабочий Арчибальд Манни рубил древесину. Топорище добротной сосны удобно лежало в его руке, продолжая плетение тугих мышц.

Раз! — топор взлетает над головой.

Два! — глаз намечает место для удара.

Три! — лезвие рассекает дерево надвое, натрое, начетверо.

Манни работал радостно и упоённо, будто закладывал фундамент нового мира.

Он верил, что ради этой работы и явился на свет. Его рост, размах руки, ширина ладони, острый глаз — всё будто нарочно было создано так, чтобы сподручнее валить и раскалывать деревья.

Раз-два-три!

Солнечный свет очерчивал крыши пакгаузов, сверкал на лезвиях топориков, серебрил траву. Не смолкал разноголосый гвалт. Здесь перекатывали и переставляли, сдвигали и подталкивали, поднимали и смыкали, сколачивали и обтёсывали, катили и тянули.

Раз-два-три!

Сосновым брёвнам предстояло стать шпалами новой железной дороги. В разные концы страны по ней будут ездить чиновники, почтмейстеры, юристы, священники, коммивояжёры и ещё бог знает кто. Манни не уставал восхищаться: проложить дорогу через полстраны — такое едва помещалось в голове, и всё же они делают это своими руками, миля за милей.

— Парень! — Манни подозвал к себе мальчишку на подхвате. — Отнеси к тому навесу. Не зевай!

— Переломитесь вы, что ли, — пробурчал мальчик, но всё-таки подобрал бруски и понёс куда сказано.

Отвесив ему символический подзатыльник, Манни стянул с себя пропитанную потом рубашку. Ветер обдал кожу приятным холодком. Он выпил воды из фляги и с наслаждением вдохнул пьянящий воздух: пахло нагретым железом, деревом, пылью. Намереваясь расколоть ещё парочку брёвен, он поплевал себе на ладони и привычно взялся за топор.

Перед ним на коленях стоял человек, приговорённый к смерти.

Манни замер.

Несчастный держит тонкие иконописные руки скрещенными за спиной. Щекой он прислонился к деревянной колоде, оголённую шею вытянул в ожидании удара.

У него всклокоченные чёрные волосы жилы его трепещут на блестящей потной шее одного удара заостренным железом достаточно чтобы перерубить её один удар и дело с концом ведь человек так слаб и мягок все мы время от времени чувствуем эту постыдную мягкость эту ничем не возмещённую расхлябанность нет у нас ни клыков ни колючек ни панциря втайне нам хочется затвердеть стать каменным деревянными сильные мира сего воздвигают точные свои копии в камне но даже так не одолеть натуру нужно отвернуться или хоть зажмуриться покрепче не смотреть не смотреть в ту сторону и всё и человек и его голова исчезнут и там останется лишь дерево лишь изрезанное избитое дерево но глаза всё таращатся на клятый фантом руки сжимают топор великолепный удобный остро заточенный сбалансированный подходящий к случаю топор

Забили в колокол — обедать.

Манни отбросил топор. На негнущихся ногах он зашагал от колоды прочь и влился в шумную группу рабочих, идущих к шатрам за миской похлёбки.

Расселись, принялись обедать.

Кто-то уже щипал струны, выводя извечную “Сюзанну”:

“Я скоро в Новый Орлеан

Приеду — и тогда

Меня увидит там Сюзанн,

Без чувств свалюсь я, да!

Когда её не нахожу,

Ко мне идёт палач,

Тогда я мёртвый здесь лежу,

Сюзанна, ты не плачь!”

— Как достроим дорогу, братцы, так сяду я, значится, на поезд, — сказал кто-то, плотоядно чавкая, — и поеду, значится, на восток. А там девчули такие, доложу я вам, что, завидев их, сам Сатана воздевает свои козлячьи зенки к небу и Господа славит!

— Что же мы натворили, джентльмены: открыли Чоксворту путь. Тамошние дамы нам этого никогда не простят.

— А если бы шустрее строили аль пораньше начали, успел бы я доехать к брату. Преставился с месяц как…

Манни ел молча, отделываясь ничего не значащими кивками и междометиями. В висках у него всё ещё стучала кровь. Он не мог рассказать товарищам о своих видениях — о том, как на деревянной колоде видит чью-нибудь шею, перерубить которую ничего не стоит и — что страшнее всего — даже хочется перерубить. Ему приходилось молчать о главном, поэтому он решил, что правильнее будет молчать и обо всём остальном. Среди этих простых бесхитростных людей он был самозванцем.

Вдруг кто-то приобнял его за плечи, и это лёгкое касание заставило Манни подскочить, как от пощёчины. Сзади стояла его жена Миранда.

— Арчи!.. – девушка прикрыла рот ладонью. — Господи, я опять забыла!.. "Не подкрадываться"!

— Всё нормально, милая, не страшно…

Мужчины за столом сделали вид, что ничего не заметили. Манни был на хорошем счету: не прогуливал, не пил, работал как заведённый и охотно подставлял плечо. "Чудачества" ему прощались.

Ничуть не стесняясь посторонних, Миранда подхватила край юбки и сделала реверанс, протягивая мужу бумажный свёрток:

— Не гневайтесь, милорд! Вот ваши любимые пирожки!

Он не мог — и не хотел — на неё сердиться.

Миранда присела рядом с Манни — она была миниатюрной и много места не занимала — и, по-детски положив голову на ладони, стала смотреть, как он ест.

— Ты почему-то грустишь, — сказала она.

Манни помотал головой.

— Ты сам не свой, Арчи, я же вижу. Расскажи.

Дело в том, дорогая, что мне снова было видение: я как палач должен отрубить человеку голову. Может, купим у доктора Смита тех чудодейственных капель?

Манни невидящим взглядом таращился в миску:

— Не выдумывай.

— Бука.

Краем глаза он заметил, что она улыбнулась — кончик её носа при этом умилительно шевелился вверх-вниз, как у белки. Манни смягчился:

— Бука, но ведь — твой.

— Конечно, мой…

Придвинувшись к Манни, она с выражением полнейшей невинности опустила руку под стол и по-хозяйски сжала то, что там нашла. Он боролся с желанием поцеловать её при всех, но не успел решиться.

Прямо к их шатру шагал призрак, и этот был пострашнее безобидного смертника на колоде.

Это был мужчина, о котором можно было смело сказать лишь то, что он пыльный: пыль покрывала плотно подогнанную одежду, пыль лежала на полах плоской шляпы, пыль въелась в жидковатую бороду, руки его казались серыми от пыли и пустой патронташ у него на поясе был, казалось, набит пылью, собранной на большой дороге.

На пороге шатра он замялся, как бы отделённый преградой от мира здоровых, живых людей. Когда же он вошёл под навес, то сразу завладел всеобщим вниманием.

— Мне сказали, что здесь я смогу найти Арчибальда Манни, — провозгласил он. — Мы с ним старые знакомцы.

В этих простых словах не было ни загадки, ни угрозы, но сказаны они были так, что сидевшие за столом люди оцепенели. Кажется, от изумления никто не сообразил указать на Манни. Сам он одеревенел, вцепившись в край стола.

— Арчи, — зашептала Миранда, — он говорит о тебе.

Незнакомец — он явно мог похвастаться тонким слухом — повернулся на звук её голоса.

— Арч, — сказал он. — Сколько лет.

Манни неуклюже перебросил через лавку ногу, вторую, встал и как-то вдруг понял, что его тело действительно приводится в движение многочисленными суставами и что некоторые из них работают уже не так ладно, как прежде.

— Здравствуй, Киган.

Оказавшись с ним лицом к лицу, Манни замялся: подать ему руку, приобнять, хлопнуть по плечу? В такие моменты ему особенно сильно хотелось обратиться в дерево.

— Ты здесь как… — услышал он свой голос. — Какими судьбами?

Кажется, так в этих случаях говорят.

— Да вот приехал обстряпать дельце, — Киган заковырял в зубах толстым ногтем, напоминавшим роговой панцирь жука. — Ты же знаешь, у меня вожжа под хвостом, тем и жив. Мне бы не помещала кой-какая помощь, а никого в этих местах я не знаю. И тут выясняется, что Арчибальд Манни, мой приятель, здесь — строит железку! Я, понятно, сразу сюда.

Он приблизился к Манни и положил ладонь ему на грудь, будто надавив на скрытый там рычаг:

— Ты же не откажешь в помощи, Арч? Не бросишь товарища в нужде?

Понизив голос до едва различимого шёпота, он добавил:

— Это было бы совсем, совсем на тебя не похоже.

Изо рта у него несло табаком и какой-то неопределимой кислятиной: не то гнилым яблоком, не то прокисшим супом.

У Манни потемнело в глазах. Неудержимо захотелось сесть обратно за стол, уронить голову на локти и уснуть — надолго.

— Помогу, — заверил он, — о чём разговор! А что именно нужно?

Киган огляделся: некоторые рабочие так и сидели над пустыми мисками, ловя каждое их слово.

— Лучше бы нам обсудить это с глазу на глаз. Ты же в посёлке живёшь?

Манни нехотя кивнул.

Вскоре подъехали телеги, развозившие рабочих по домам. Манни с Мирандой сели в одну из них, Киган тенью последовал за ними.

Возница цокнул, и лошадка тронулась, фыркая под тяжестью груза.

Пока телега ехала вдоль спутанных зарослей терновника, Манни во все глаза глядел на Кигана, методично раскрывавшего и закрывавшего складной нож. Так смотрят на тарантула — ужасаясь, но не в силах отвести взгляд.

Обычно словоохотливые рабочие не заговаривали с Киганом и даже не смотрели в его сторону, будто впрямь приняли за призрака. Если бы Манни не трясло от волнения, он нашёл бы это забавным.

И только Миранда, божья пташка, будто ничего не замечала. Она успела познакомиться со «старым товарищем» мужа, обменяться с ним парой любезностей и теперь вела непринуждённый разговор, будто по дороге с воскресной службы.

— Вы раньше бывали в этих краях, мистер Прайс? — спрашивала она, по-птичьи склоняя голову набок.

— Нет, мэм, здесь бывать не доводилось, — охотно отвечал Киган, глядя на дорогу.

— А вы к нам надолго?

— Трудно сказать. Может, на пару дней. Может, навсегда. Смотря как упадёт монета.

— Вы же из Техаса, я угадала? У меня хороший слух на выговоры! Ведь угадала? Расскажите же, что делается в Техасе!

А ведь она нарочно его расспрашивает, внезапно понял Манни, и сердце его сжалось от нежности. Тебе не хочется знать, милая, тебе не хочется знать…

— Ничего хорошего в Техасе не делается, мэм, будьте уверены, — разговорился Киган. —Да и без толку обсуждать другие края. Всё своё человек носит с собой, хоть в Техасе, хоть не в Техасе. «Где родился, там и пригодился». Лучше бы люди бросили строить повозки и уж тем более — чёртовы поезда.

— Арчи, о чём толкует твой друг? — Миранда надула губы. — Что плохого в поездах и повозках? Вы же не из тех, кто считает паровые машины исчадиями ада? Не может быть.

Киган заскрёб ногтями синюшную щетину на щеках, будто раздумывая, стоит ли отвечать.

— Извольте, мэм, я объясню. Я думаю так: если человеку, чтобы добраться в иную землю, нужно обзавестись лошадью, оснастить её, накормить, наловчиться крепко сидеть в седле, прихватить с собой оружие, да ещё посматривать по сторонам, чтобы в пути не ограбили и не убили — это нормально. Кто не сдюжит, тот, стало быть, никуда не доедет. Всё просто.

— Но ведь это ужасно — то, что вы говорите, — серьёзно сказала Миранда.

— Главное, что это честно и правильно, мэм. Это настоящий Запад. И ни к чему портить его железкой, по которой сможет ездить любой выскочка, в глаза не видевший лошадь.

Тут голос подал возница. Обернувшись через плечо, он сказал:

— Мистер! Я погляжу, вы ярый противник гужевого транспорта. Так моя повозка не лучше других. Я с удовольствием ссажу вас, если хотите!

Все, кто был в повозке, кроме Манни, несмело захихикали. Киган ответил, чеканя фразу:

— У тебя острый язык, дружище, и слова твои справедливы. Но если ты меня ссадишь, я буду вынужден позаимствовать твою лошадь. А мы оба этого не хотим.

Возница ничего не ответил, только шея его заметно покраснела.

Наконец, повозка въехала под декоративные воротца, за которыми начинался рабочий посёлок. Спрыгнув с повозки, Киган самым обходительным образом подал Миранде руку. Манни глазам не поверил: стало быть, не всё человеческое выветрилось из этого запылившегося на большаке чудища?

Может, всё обойдётся?

Когда они вошли, Киган хозяйским взглядом окинул комнату.

— Милый домик!

— Спасибо на добром слове, — отозвалась Миранда.

— Жильё нам даёт компания, за процент от зарплаты, — зачем-то уточнил Манни.

— «Нам» — это, стало быть, простым трудягам, рабочей кости? — Киган усмехнулся. — Быстро ты освоился.

Миранда ушла на общую кухню готовить кофе. Киган уселся за стол, ссутулившись, как старый ворон. Манни же достал непочатую бутылку виски, пару кружек и принялся наливать — нужно было чем-то занять руки. Дело это было непростое: горлышко бутылки дрожало, так и норовя удариться о кружку. Справившись с задачей, Манни сел за стол.

— Постарел ты, Арч, — сказал Киган, щёлкнув по кружке. — Постарел. Рубка дров и укладка шпал ещё удерживают тебя в какой-никакой форме, но вот семейная жизнь...

Манни выпил всё одним большим глотком. Он презирал себя. Он остро чувствовал, что не хочет видеть этого человека в своём доме и не хочет, чтобы Миранда — простая, чистая Миранда — слушала, как разглагольствует этот паскудник.

Рассматривая дно кружки, он сказал:

— Киган, у меня жена.

— Я заметил! И преотличная жена, надо отдать должное! — сказал Киган, хлопнув пустую кружку о стол. — Во-первых, настоящая южная красавица, как у Вальтера, мать его, Скотта — от одного голоса уже встаёт. Во-вторых, не видит дальше своего носа. Не замечает ни черта. — Киган стал загибать пальцы. — Не замечает, как ты вечно оглядываешься в страхе увидеть кого-то вроде меня. Не замечает, что на вопросы о себе ты ей врёшь напропалую. Да это не жена, а подарок!

— Слушай, давай не будем...

— А давай будем!

Киган взял бутылку и допил оставшееся, продемонстрировав заросшее щетиной горло.

— А помнишь, как ты стеснялся девок, Арч? Мы их тебе готовенькими приводили. Сил же не было смотреть, как парень мучается! Больше всего ты ценил мексиканочек, если мне память не изменяет. Твоя-то Миранда тоже смугленькая — старого пса не переучишь, а?

— Чего ты хочешь от меня? — прошипел Манни сквозь зубы.

Глумливо улыбаясь и стреляя глазами из-под пыльных бровей, Киган налил себе виски и медленно выпил. Собрав остатки мужества, Манни посмотрел ему в глаза и твёрдо сказал:

— Я ничего вам не должен. Я просто ушёл, и всё.

— О, так ты полагаешь, можно было взять и «просто уйти»?

— Киган. Всё поделили поровну! О чём здесь говорить? Я — ничего — не должен.

— Нет, родной мой, долг твой огромен. Например, ты задолжал верность. Казённым долларом такое не измеришь.

В этот момент вошла Миранда с подносом кофе и сладостей. Киган тут же нацепил маску вальяжного благодушия.

Кофе они выпили в тишине и необычайно быстро.

— Спасибо за гостеприимство, мэм, — сказал Киган. — А теперь, не сочтите за грубость, я хотел бы поговорить с Арчем наедине.

— Конечно, Киган. Пойдём. — Манни встал из-за стола. — У меня есть ещё комнатка наверху.

— Арчи?

Манни обернулся. Светло-карие глаза жены — «цвета осеннего листа», как он обычно говорил — смотрели на него с тревогой и немым вопросом.

— Милая, мы только поговорим и вернёмся. Подожди здесь, ладно?

Она кивнула.

На лестнице Манни попытался пропустить Кигана вперёд, но тот проворно уступил, и, пока они поднимались, Манни чувствовал, что его череп вот-вот разлетится на куски от ожидания удара сзади.

— Входи, — сказал он, когда они полнялись. – Тут у меня, вроде, мастерская.

Низкий сводчатый потолок, верстак, стул и лавка. Из единственного окна льётся предзакатный свет, кружатся пылинки. На верстаке расставлены резные фигурки. Рядом лежат подточенные болванки — в них угадываются очертания рук и ног. Под верстаком большой ящик для инструментов.

— Балуюсь вот, — сказал Манни.

— Фигурки, значит, вырезаешь? – Киган не скрывал насмешки.

Расположившись у окна, он сказал:

— Отбросим болтовню о товариществе — я вижу, для тебя это ни хрена не значит. Но ты всё-таки не явился в лагерь, а, значит, задолжал. Мы не досчитались одного ствола. У тебя теперь другие заботы, но ты, наверное, помнишь, что такое потерять стрелка в самый сезон. Так вот. Мне наклюнулось одно дельце, здесь неподалёку. Да вот только в пути я поиздержался. Без финансирования мне никак.

— Мы сейчас на мели. Оставили всё в лавке, прикупили того-сего…

— Ну, я надеюсь, ты что-нибудь придумаешь, — Киган в упор уставился на Манни. — Тебе всё-таки есть, что терять.

Он многозначительно кивнул на дверь.

— Хорошо, есть у меня кое-что… — сказал Манни. — Ты будешь доволен.

Манни подошёл к верстаку, вытянул из-под него ящик для инструментов. Откинул крышку и, повозившись с минуту, достал из глубины плотный матерчатый свёрток. Развернул его, вытащил то, что лежало внутри, поднёс к верстаку на вытянутой руке, как гадюку, и разжал пальцы.

На стол тяжёло упал богато украшенный дробовик с обрезанными стволами: рукоятка, обитая пластинами из слоновой кости, тонкая резьба на железных деталях.

— Аллилуйя… — Киган потянулся к оружию, будто увидел давно потерянного друга. — Он всё ещё у тебя!

Манни молча смотрел, как Киган берёт дробовик и подносит к окну, любуясь им на свет, как водит пальцем вдоль резьбы и гладит полированные белоснежные пластинки на рукояти.

— Ты же мог его продать. На кой хрен столько лет держал в ящике?

— Это что-то вроде зарока, — Манни сложил руки на груди. — Мой папашка вот одиннадцать лет хранил дома бутылку виски — поклялся не пить после смерти жены. И не пил…

Киган переломил дробовик и хмыкнул: оба ствола были заряжены пузатыми цилиндрами с багровой каймой.

— Зарок, значит. А вот ответь-ка мне… — сказал Киган, так и эдак поворачивая дробовик. — Вот эти твои изваяния. Хорошо они у тебя получаются?

— Что? — Манни напряжённо смотрел за манипуляциями с дробовиком.

— Вот эти вот фигурки твои. Деревянные. Хорошо они у тебя получаются?

— Слушай, я дал тебе, что ты просил.

— Ответь. Хорошо получаются?

— Да, — сказал Манни. — Более-менее.

Киган перестал вертеть дробовик и взялся за него так, будто наконец обрёл потерянную часть тела. Стволы смотрели на Манни.

— Наловчился, значит, вырезать детские поделки. А помнишь, что ещё у тебя хорошо получалось? Как тебя раньше звали, а?

— Каменюка, — бесцветным голосом ответил Манни, не сводя глаз с дробовика.

— Каменюка! Потому что рука у тебя никогда не дрожала, и мышцы были как каменные. Так какого хрена Арчибальд Манни, Каменюка, опустился до колки дров? Ты же не какой-нибудь сельский недоумок!

Манни и рад был бы промолчать, но не смог.

— Я скажу тебе, Киган. Скажу. Я как-то, знаешь, разлюбил наше дело. В той деревне, где вы меня оставили на зиму. Хорошее было место, и люди хорошие. Наверное, там бы я и остался. Они ловко меня подлатали, и я решил им как-то отплатить. За водой для них ходил, родник был чертовски далеко.

А однажды кто-то закричал: «Гринго, гринго!» Пришли охотники за скальпами. Бешеные, хуже животных. Им уже было неважно, с кого снять скальп: с индейца, с мексиканца, с самого Дьявола. Я спрятался. Залёг по макушку в выгребную яму, там они смотреть не стали. Вырезали всех. Скальпы содрали даже с детей. Кто глянулся — изнасиловали, остальных убили. Лошадей увели, так что я пересидел пару часов и ушёл оттуда пешком.

Было, знаешь ли, время подумать. И я понял, что мы были немногим лучше тех, кто убивает детей и продаёт кожу с их голов. Нам до охоты за скальпами было рукой подать. Губернатор ведь предлагал контракт, и мы хотели его взять!

— А мы и взяли, — сказал Киган. — Потом, без тебя.

— В общем, тогда я решил, что с меня достаточно.

— Ты, дорогой мой, что-то не то решил, — отозвался Киган. — Ты спрятал голову в дерьмо, а надо было выйти и умереть за этих людей!

— Ты всегда умел распределить, кому и когда умереть.

— У нас был весь мир! — сказал Киган, переходя на громкий шёпот. — Мы были сами себе хозяева, сильные и смелые. И вот на что ты это променял: на деревянные бирюльки, скотскую работу и бабу-наседку, которая тебя скоро и похоронит. Помяни моё слово: всё это лишь до тех пор, пока не придёт кто-нибудь с факелом и не сожжёт — просто потому, что он сильнее и ему захочется.

Киган убрал дробовик в недра плаща.

— Жаль уезжать от твоей сладкой Миранды, да времени нет.

— Куда ты теперь? — спросил Манни.

— Не твоё дело.

— Скажи, куда. Что за работа?

— Мужская работа. Да не трясись ты, господи боже. Тебя убивать — только патроны тратить, ты сам неплохо справляешься… Что касается моей работы, то завтра вся округа только о ней и будет говорить. Будет громко!

С этими словами Киган оправил плащ и повернулся к двери, собравшись выходить. Манни наклонился к ящику для инструментов и достал оттуда топор. В два шага подошёл к Кигану, размахнулся и ударил. Сталь вошла Кигану пониже шеи, расколов ключицу. Он повалился на пол с грохотом, как спиленный тополь. Из-под плаща Кигана вырвалось пламя. Манни обожгло бок, но его рука была твердой, а топор — тяжёлым. Манни подскочил к Кигану, поставил ногу ему на грудь, размахнулся и со всей силы, на какую был способен, всадил топор ему поперёк шеи. Лезвие застряло в досках пола, а массивная голова с чёрными волосами отлетела куда-то в угол комнаты.

С трудом удерживая равновесие, Манни нашарил верстак у себя за спиной. Оперся о столешницу. Посмотрел на свою рану.

Из его мягкого, такого ненадёжного тела быстро вытекала жизнь.

Он не знал, выживет ли. Не знал, успеет ли достроить железную дорогу, чтобы по ней ездили чиновники, почтмейстеры, юристы, священники, коммивояжёры и ещё бог знает кто.

Но он точно знал, что скажет Миранде, когда она откроет дверь.