ЯЩR

Login: tarasque@mail.kamari.net
Password: ●●●●●●
<Enter>

* * *

Ежели долго будешь ходить носом к небу — непременно заметишь, что облака не лежат вечно на одном месте, а подобно сопливой улитке, роняющей за собой влажный пунктир, обманчиво медленно переползают из стороны в сторону бесконечное блюдечко с голубой каёмкой и лазоревой серединкой. Смотря действительно долго, можно увидеть и их рождение из бесформенной размазни сырых слезливых туманов, и как колоссальные ватные спирали далее скручиваются в необозримый клубок свалявшихся колтуном потрошков грязных сильфов, и как рано или поздно их путь заканчивается растекающимися комками рыхлого межсезонного снега. Если всё так же внимательно будешь наблюдать за миром под ними — не год, не сто, а хотя бы тысячу сто — аналогичным образом станут видны диковинные вещи, до поры скрытые за временем, его тёмным обратным увеличительным стеклом. Именно так обещает древняя книга. Но тогда и самому тебе для такой обсервации потребуется стать очень и очень мед-лен-ным.

* * *

У всякого нормального носа две ноздри. Так и в единственном на свете северном океане есть целых две титанические рулетки — близнецы-водовороты Стрём и Мальстрём. Если плыть от них на запад, то рано или поздно попадёшь во всеми забытый край под названием Винляндия, а если наоборот — не в том смысле, что «не плыть», а «в противоположную сторону» — то в Финляндию и Кюльфингляндию. Смотри, ничего не перепутай: если опять решишь «не плыть», то тебя просто утянет под воду и там уже больше не произойдёт ровным счётом ничего интересного. Если грести на север, то там будет индеветь солёным инеем легендарная страна Брунгильды — Исландия — она же маленькая да удаленькая сестра Гренландии. На юге же можно доплыть до Ирландии, Шотландии, Голландии, Ингерманландии, а то и до владений Крюмхильды или даже самой Гунхильдищи, тут уж как повезёт.

А где-то почти посередине — между всеми перечисленными уголками мира вообще и двумя водяными вихрями в частности — то ли наследили на глобусе мухи, то ли потерялся сам по себе один крошечный безымянный остров, остаток давно потухшего вулкана.

Если по правде, то остров тот... ну, просто как самый обычный остров. Один такой едва ли не самый далёкий, крайний обитаемый остров на всём белом свете. Со стороны похожий на старую неровную тарелку, которую опрокинули скалистым донышком вверх, да и забыли так навсегда.

Представь себе, как на много долгих часов вокруг да около качается гулкая, лениво всхрапывающая шорохом тяжёлых океанических валов ночь. Пока в лесу сыч караулит спящую лесную дичь, из крошечного городка шмыгает наружу парочка — сдобная пекарева булочка-дочь, встретившая свою семнадцатую весну, и угловатый, сонный подросток примерно тех же несерьёзных лет, будущий когда-нибудь врач, а в менее удачном случае — мастер что-нибудь зажечь или испечь, швец, жнец, пловец, а то и просто — беглец. И звать того парня соответственно — Правéц.

...Хотя, куда бы имтут бежать, если на всём острове жителей-то едва набирается на две самые простые локации. На суетный городок, кое-как слепленный вдоль единственной куцей улочки, упирающейся лбом в трёхэтажный паб-сельпо-особняк господина Карабаццо и лежащей грязным хвостом на пристани. По сути — вынесенный ближе к воде портовый квартал никуда не спешащего колхоз-селения, окопавшегося в глинозёмах на час пути вглубь острова и налево, сразу за каменным перстом неказистой мельничной полубашенки.

Над всем этим висело ожидание какого-то рокового поворота.

Сам Правка-то ждал решительного поворота уже давно, считай, года полтора-два, просто всё время что-то мешало. Погода настойчиво шептала известно что понятно куда, но как-то не срасталось, не складывалось. Даже то, что максимально перспективной в этом смысле подруге Аде уже года два как не мешало ровным счётом ничего — одно это мешало, да ещё как.

Девушкам вообще в это время решительно всё даётся немного проще. Но, пожалуй, разве что только в одно золотое это.

— Щейчаз покажу кой-чего. Закрой глаза и руку давай. Не подглядывай.

Как стемнело, эти двое встретились за последним складом и вдвоём взялись карабкаться на небольшой холм, где сколько он себя помнил, столько и планировалось «через пару лет» возвести маяк. Но возвели пока что только расчищенный от кустов пятачок метров десяти в диаметре, издалека напоминающий лысину главы портового поселения, почтенного господина Карабаццо. Парень честно не подглядывал, в награду за что уже несколько раз получил возможность наткнуться на какие-то неописуемо мягкие тёплые места. Когда подруга встала позади него, положив ладошки на глаза, все его мысли были уже только об одном, и мыслей-то тех всего было максимум штуки две.

— Туда гляди, — Адя повернула ему голову чуть в сторону.

Прямо на траверзе их мало чем примечательного дома едва уловимо качалось на гусиной коже морской ряби пятно горбатого двухмачтовика, издалека похожее даже не на игрушечный кораблик-из-бутылки, а на сложившийся бабочкой вдоль себя листок экзотического чёрного дерева, мерцающий неразличимо-крошечными дырками огоньков.

— Др-р-ракон. — И Правка сразу добавил для пущей вескости: — Реальный дракон, прямо как в отцовой книге нарисовано.

— Да ты чо, дурачо, дракон — это петух с четырьмя ногами, ощипанный. Огромный и злой. А корабль это или дромон, или драккар. Со вчераси ещё.

— Дракон вообще-то не петух, а страшная здоровенная ящерица с крыльями. И драккары были давно, у пиратов. А дракон — у левиафана, левиаправа и охотников за попаданцами.

Адя присела рядом на корточки, пока всё веселье момента мало-помалу выносило свежевыжатым ночным ветром.

— Сам ты ящерица. Где ты на нашем острове нашёл такие книги-то? Где тут библиотека, ну-ка?

— В той библиотеке, где одной книжки осталась только половина, а читателей ещё меньше. Секретные, типа, тексты. Про слоёное устройство нашего мира, такая в основном ботва. А ещё, например, про облака.

— Нет, — девчонка со своего места ткнула было парня локтём в бок, но не дотянулась, — нашёл время такую пургу нести... Не пойму, нам-то с какой радости приплыло это страшилище. А ты не путаешь? Ты читать-то вообще хорошо умеешь? И буквы написать сможешь?

Она осеклась, когда корабль вдруг пыхнул искрами и береговой бриз понёс дальше в море какие-то грязные хлопки и злые посвистывания. Из горбатого корпуса потянулся дымок, а по городку напротив то тут, то там побежали всполохи. Через минуту из них размахрившимися нитями поднялись в солёный сырой воздух чадящие огненные столбы. Спуганным выводком прыснули по сторонам дрожащие тени.

— Ты видишь? Да чтожета делается... Там же... — Адя обхватила себя руками и сразу закусила губу, чтобы не привлекать внимания, заверещав в голосину от вида такой беды. От резкой смены обещанного теплом лунной ночи простого девичьего счастья на окатывающий с головой ужас.

Освещённый собственным прощальным заревом полуночный порт будто лежал на ладони, но только не под носом, а далеко, как будто смотришь в перевёрнутый бинокль. С моря в него летело всё больше пожарной крупы, микроскопические фигурки по-блошиному выскакивали из чёрных коробочек, не понимая, что к чему и как лучше встречать свой конец. Воздух дрожал и шевелился, дрожали и шевелились камни.

Через минуту-другую от дымящегося силуэта корабля откололась мелкая вёсельная щепочка немногоместной шлюпки зондеркоманды.

— Адь, давай быстро в село. Предупредим. Здесь мы никому уже не поможем. Да не смотри ты, давай спускаться. Адька, давай, ну... шевели копытами.

Далеко за их спинами огонь жил своей короткой, но лучшей жизнью, кидаясь искрами, перекидываясь с одного деревянного настила на другой, соединяя кострища зданий в одну большую краду. Дым и чад не успевали развеиваться, лежа в воздухе чернильным пятном испуганной каракатицы, и никто б со стороны уже не мог разглядеть, как на берегу напротив широкой цепью выстраивается завершать своё чёрное дело высадившаяся с моря дюжина суровых мужчин, чернолицых и циничных, как шутки одноногого полевого хирурга.

И когда боль стала всё-таки понемногу протекать через края век, тогда-то и прозвенели неслышным дребезгом стеклянные струны. Ударил столб тяжёлого чёрного света, брызнул фонтан мнимого времени, дрогнула неевклидова диафрагма и сквозь пространство повеяло холодом безжизненного шёпота звёзд.

* * *

— Ты свою прошлую хорошо помнишь? У меня короткая совсем вышла. Крысы искусали и всё, такой мелкий ещё был. А позапрошлый раз я тоже на большой земле оказался, надолго... Детей своих помню, ещё каких-то мелких на руках. У нас там моря рядом не было, только кривая речка какая-то.

Адя перестала шмыгать носом и пробубнила без выражения: — Плохо помню. Цвет кожи только, чёрный-пречёрный. С прозеленью. А на ладошке светлый. Не хочу о ней, плохая была жизнь. Как и эта какая-то уже не очень... А ты давно помнишь? Я вот как будто сейчас об этом впервые подумала. Странно.

— Не знаю, может, и мне сейчас кажется, что давно помню, а на самом деле... просто поймают — и всё. Темнота, как у кашалота в ж-ж-желудке; начинай сначала.

— Слышь, Правцульник, тебе вот сейчас мало что ли всего, мало? Ещё жути нагнетать будешь? Я вот тоже иногда думаю, а если не будет никакого «сначала», если глухой черной дырой всё кончается? А? Давай самими собой дыр не затыкать, карочи.

— А я вот что думаю. Мы тут решили двигать в село, а, может, просто в лесу лучше пересидеть пару дней, пока те не уберутся?

— Я кору жевать не умею, а ты за двоих сможешь, нет? Тогда хватит всякую ерунду предлагать. Пересидишь, а потом что? Всё равно всех сожгут, размажут и по ветру пустят, и мы тут одни останемся жизнь возрождать? Чтобы я потом всю жизнь на яйцах с детьми сидела, так, да?

— Ну, прекрати. Не обязательно прям самим возрождать. Смастерим себе корабль, сначала для него древесины нарубим. А если придётся, то я и возрождать готов...

Адя закрыла ему рот горячим, чувственным пальцем. — Кончай трепаться, возродила, пока нас не заметили. Идём в деревню, пока ночью не видно. Только аккуратно. Ногу сломаешь — её-то обратно не возродишь.

Подростки двинулись вниз.

Пока они карабкались по переплетению сухих, будто давно сгоревших на ушедшем за горизонт солнце кривуленций низкорослого рахитичного терновника и почти уже спустились до относительной горизонтальности уровня грунтов и почв, небо на востоке уже начало заметно бледнеть, а доносящийся издали шум — затихать. И тут из-за криво стоящей в стороне от прочих клякс кустов им под ноги вывалилась прокуренная лядащая фигурка. Ребёнка или подростка лет десяти-двенадцати — на целую голову ниже и так-то не больно высокой пекаревой дочери.

Правка присел, шаря по земле в поисках хотя бы камня поувесистее, но пока искал, разгребал пальцами корешки с комочками земли, уже понял, что не надо — перед ними не враг-незнакомец, а местный дурачок Торўик. Полностью в саже, как называется, от носа до хвоста.

— Слышь, Торька, определись уже, ты по жизни парень или девка. Потому что парень без штанов выглядит глупо. А девка не должна такая чумазая и растрёпанная ходить — стыдно!

Торўик подошёл ближе и мелко трясущимися пальцами прицепился к Аде и встал за ней, как побитая собака. Ни штанов, ни обуви на нём видно не было, зато на шее висела какая-то блестящая стеклом бутылочка или, может, такой амулет.

— Вот чего ты начал, Правк? У тебя уже крыша набекрень уходит? Попаданчик в голове завёлся или что?

Правка пожал плечами. — Я, вроде, так понимаю, что если тебя попаданец выбрал, то тебе самому это будет не заметно никак. Просто тянет на всякое, в смысле, хочется делать разные глупые штуки. Может, это и ты теперь такая? Или вот он… Она, оно?

— Да ну?! Быстро запоминаем тогда вот что. Если ваши попаданцы ко мне с глупостями полезут, я им всё лишнее быстро поотрываю с корнем. Не важно, кто там девочка, кто мальчик. И я сейчас не шучу. — Адя сверкнула глазами. — Ну, а девчонок вообще, думаю, они сильно реже выбирают...

— Что-то ты много больно знаешь, кто кого выбирает. Тебе кто рассказывал? Я вот всё, что про них знаю, прочитал в той самой книжке. Не знаю, как называется, там даже первых страниц не было. Отец вообще плохо прятать такие вещи умел, он ведь добытчик морской — больше находить мастак, чем потом хранить.

Честно сказать, Правка с каждой минутой утверждался в весьма приятной мысли, что так называемым «попаданцем» — или, как точнее сказано в книге, носителем внешней спиритической сущности непосредственно попаданца — в данном случае оказывается он сам. Паники у него вроде не было, зубы не стучали, все эмоции вообще как будто утратили большую часть веса, зато появилось такое сильное желание взять себя в руки и заняться чем-нибудь конкретным, что аж затряслись поджилки.

— Всё, собрались. Слушаем меня. Какие сейчас варианты: либо прячемся, либо узнаём больше, что вообще происходит. Прятаться можно в деревне или идти в лес, но этот вариант мы уже обсуждали...

— А почему в деревню-то эти не придут по-твоему?

— А почему придут? Они же не что-то конкретное ищут — по-моему, что хотели, уже нашли. Причём нашли ещё вчера, получается, а сегодня получили р-р-результат, так сказать...

— А, я всё теперь поняла. Ты говоришь, книжка у вас была секретная про тайны? Наверное, из-за неё это всё, проклятой, и произошло! Ребёнка вот больше всех жалко. Чумазенький такой. Бедненький. Держи меня за руку.

— Может, и так. А может — эдак. Я, кстати, знаю, где ещё книжек попробовать найти нужно. Здесь уже недалеко, идём-ка проверим.

Адя манерно закатила глаза, но в едва-едва разгустевшей темноте утреннего часа этого никто по достоинству не оценил.