Ясновидящая

ЯСНОВИДЯЩАЯ

Белый свет

Я умерла в среду, в одиннадцать сорок три. Знаю, потому что видела часы на стене реанимации. Стрелка дернулась и застыла, а я уже парила под потолком, рассматривая собственное тело с таким отстраненным любопытством, с каким рассматривают выброшенное платье. Чужое, ненужное, мокрое от пота и чьей-то крови. Моего лица я не видела — только руки, безвольно раскинутые в стороны, и синеву под ногтями. Надо мной колдовали люди в синем. Они разрывали на мне халат, кричали цифры, тыкали провода. Один из них, молодой, с каплей пота на кончике носа, ритмично давил мне на грудь. С каждым нажатием мое тело дергалось, словно кукла на веревочках, а мне не было больно. Странно, правда? Когда ты мертв, боль уходит. Остается только холодное, кристально чистое любопытство. А потом пришел свет. Он не был похож на солнце или лампу. Он был везде. Он тек сквозь стены, сквозь людей, сквозь меня, растворяя реальность, как кислоту. В этом свете не было ни страха, ни боли, ни той дурацкой ссоры с мамой из-за немытой посуды. Только покой. Абсолютный, первозданный покой. Я полетела к нему. Не ногами, не телом — всем собой. И когда тьма вокруг стала прозрачной, когда я почти растворилась в этом сладком, ванильном ничто, раздался голос. Он не звучал в ушах. Он вибрировал где-то в том месте, где у живых людей находится душа.

— Тебе еще рано, Элизабет.

И меня швырнуло обратно.

Удар был такой силы, что я дернулась на столе, открыла глаза и заорала. Заорала так, что молодой врач с каплей пота отшатнулся и выматерился. Заорала, потому что боль вернулась. Всей грудной клеткой, каждой сломанной после реанимации косточкой, каждым нервом. Я жила. Я снова была в этой проклятой, воняющей хлоркой и страхом шкуре. Тогда я еще не знала, что настоящая боль только начинается. Первые три недели после операции я была самой счастливой девушкой на свете. Мне казалось, что смерть — это привилегия. Что мне выдали второй билет в первый ряд и теперь нужно жить правильно: не есть мяса, не ругаться с матерью, каждый день благодарить Бога за утренний кофе. Я пила этот кофе на балконе своей квартиры на пятом этаже, смотрела на спальный район, на серые девятиэтажки, на бабушек у подъезда и думала: как же прекрасен этот мир. Даже серый, даже унылый. Мама приезжала каждый день. Носила бульоны, поправляла одеяло, плакала в коридоре, думая, что я не слышу.

— Мам, ну чего ты? — говорил я, когда она входила с красными глазами. — Живая же.

— Живая, — соглашалась она и крестила меня украдкой.

Я думала, что худшее позади. Я ошибалась. Все началось на двадцать второй день. В понедельник. Я сидела в очереди в поликлинике на плановый осмотр. Обычная поликлиника: линолеум в пупырышку, запах валерьянки и старых газет, бабки с сумками-тележками. Напротив меня сидел мужчина. Лет пятидесяти, в коричневом плаще, с газетой в руках. Я смотрела на него и вдруг поняла, что вижу его насквозь. Нет, не в прямом смысле. Я видела его сердце. Оно билось неровно, с перебоями. Я чувствовала, как кровь с трудом проходит через забитые сосуды. Я ощущала тяжесть в его левой руке и тупую, ноющую боль, разливающуюся по челюсти. Мне стало плохо. Физически плохо. Я схватилась за стул, пытаясь отдышаться, а мужчина вдруг поднял на меня глаза.

— Девушка, вам плохо? — спросил он.

— Вам... — выдохнула я. — Вам нужно в травмпункт. Срочно.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.

— У вас инфаркт, — сказала я. — Или будет через пять минут. Я чувствую.

Он побледнел, отложил газету и вышел.

Я сидела, трясясь, вцепившись в собственную сумку. Через двадцать минут мимо пронесли носилки. Мелькнул знакомый коричневый плащ. Врач, который бежал рядом, кричал что-то про острый коронарный синдром.

В тот вечер я впервые увидела их. Они пришли ко мне ночью. Я проснулась от того, что в комнате было холодно. Не просто прохладно, а холодно, как в морозильной камере. Дыхание вырывалось паром. Я открыла глаза. В углу, возле шкафа, стояла она. Женщина. Длинные черные волосы, мокрое, облегающее лицо платье. Только лица у нее не было. Вообще. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Она смотрела на меня. Я чувствовала этот взгляд кожей, хотя смотреть ей было нечем. Я хотела закричать, но горло перехватило спазмом. Я хотела закрыть глаза, но не могла. Я смотрела на нее, а она медленно, плывущей походкой, двинулась ко мне. Она прошла сквозь кресло. Сквозь стол. Остановилась в полуметре от кровати.

И тогда я услышала голос. Не в ушах — в голове. Такой же, как тогда, в свете, только другой. Злой, шипящий.

«Верни то, что тебе не принадлежит. Ты не должна видеть. Закрой глаза, девочка. Закрой навсегда».*

Я закричала. В комнату влетела мама, включила свет. Сущность исчезла. Растворилась, как туман на солнце.

— Лизонька, что с тобой? — мама трясла меня за плечи. — Кошмар приснился?

— Да, — соврала я. — Кошмар.

Сущности я видела с того дня постоянно. Они были везде. В переходах метро — маленькие, серые, похожие на собак, которые терлись о ноги пьяных бомжей. В больницах — высокие, тощие, с длинными руками, они стояли в изголовье тяжелых больных и ждали. В церквях их не было. Но стоило выйти за ограду — они толпились у ворот, скалили зубастые пасти. Я научилась не кричать. Научилась отводить глаза. Научилась делать вид, что их нет. Но они знали, что я их вижу. Особенно та, первая. Безликая. Она приходила чаще других. Она стояла в ногах моей кровати и молчала. Просто стояла и смотрела своей пустой мордой.

Я перестала спать. Перестала есть. Я превращалась в тень, обтянутую кожей.

— Ты сохнешь на глазах, — говорила мама. — Может, к врачу?

К какому врачу, мама? К психиатру? Чтобы мне влепили «шизофрению» и набили таблетками? Чтобы я перестала видеть то, что реально существует?Нет, спасибо. Я лучше буду сходить с ума сама. Я поняла, что это не галлюцинации, когда встретила Анну. Анна была моей соседкой. Старуха из сто восьмой квартиры, которую все в доме боялись. Она ходила в черном платке, опиралась на палку и никогда не здоровалась. Бабки у подъезда шептались, что она «порчу наводит» и что у нее «дурной глаз». Я столкнулась с ней в лифте. Она вошла на пятом, я спускалась с седьмого. Лифт дернулся и поехал вниз.

— Вижу, ты прозрела, — вдруг сказала она скрипучим голосом.

Я вздрогнула.

— Что?

— Не притворяйся. Я знаю этот взгляд. Ты видишь их. Мертвых, живых и тех, кто между.

Лифт остановился. Двери открылись. Анна вышла и, не оборачиваясь, бросила:

— Заходи вечером. Восьмая квартира. Поговорим.

Я простояла в подъезде минут десять, тупо глядя на закрывшуюся дверь лифта. Вечером я пошла. Квартира Анны пахла травами, воском и чем-то сладковатым, тоскливым. Сама она сидела за столом, на котором горела одинокая свеча.

— Садись, — кивнула она на табурет. — Рассказывай.

Я рассказала все. Про операцию, про свет, про голос, про сущностей, про боль, которую чувствую от чужих людей. Анна слушала молча, теребя кончик платка.

— Прозрела, значит, — сказала она, когда я закончила. — Тяжелый дар. Редкий. Знаешь, почему они тебя атакуют?

— Потому что я их вижу?

— Потому что ты опасна для них. Ты не просто видишь. Ты чувствуешь чужую боль. А значит, можешь ее забирать. Можешь изгонять их из людей. Они этого боятся больше всего на свете. Ты для них — как заноза. Маленькая, но смертельная. Они будут пытаться тебя сломать, свести с ума, убить. Потому что пока ты жива и не сошла с ума, ты угроза.

— И что мне делать? — прошептала я.

— Учиться, — просто ответила Анна. — Учиться видеть не глазами, а сердцем. Учиться защищаться. Учиться бить. Если не научишься — они тебя сожрут.

Она достала из-под стола старую, потрепанную книгу без обложки и протянула мне.

— Это тебе. Мне уже поздно учить. А ты попробуй. Если сможешь.

Я взяла книгу дрожащими руками.

— Анна, а вы? Вы тоже?

— Я, — усмехнулась она. — Только мой дар слабее. Я вижу только тех, кто уже ушел. А ты видишь и живых, и мертвых, и тех, кто только собирается уйти. Ты сильнее. Но это не подарок, девочка. Это проклятие.

Я ушла от нее в третьем часу ночи. А утром узнала, что Анна умерла. Сердечный приступ. Во сне. Я стояла у ее двери, за которой суетились санитары, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Она знала. Она знала, что уйдет сегодня. Она передала мне книгу и ушла. В тот день я поклялась себе, что научусь. Что не сдамся. Что выживу. Я не знала тогда, что самое страшное испытание еще впереди. Они пришли не одни. Через неделю после смерти Анны я поняла, что за мной охотятся. Целенаправленно. Жестоко. Они били через сны. Мне снились кошмары, от которых я просыпалась с криком, искусав в кровь губы. Мне снилось, что меня хоронят заживо, что я лежу в гробу, а надо мной закрывают крышку, и я слышу, как комья земли стучат по дереву. Они били через людей. Люди, к которым я подходила, вдруг начинали злиться, орать на меня, проклинать. Продавщица в булочной, всегда приветливая, однажды швырнула в меня батоном и закричала: «Уйди, чертовка! Уйди, пока я тебя не убила!». Они били через боль. Каждый день, выходя на улицу, я чувствовала такую агонию, что падала на колени. Боль умирающих, боль рожениц, боль пьяных, замерзающих в сугробах. Это была не моя боль, но она разрывала меня на части. Я превратилась в затворницу. Я заклеила окна фольгой, чтобы не видеть тени за стеклом. Я перестала выходить из дома. Я не отвечала на звонки. Но они пришли ко мне сами.

В ту ночь я сидела на кухне, пила чай и смотрела в одну точку. Было около трех. Вдруг погас свет. Не во всем доме — только у меня. Лампочка перегорела? Нет. Я слышала, как за стеной у соседей работал телевизор. Я зажгла свечу. И тогда началось. Они выползали из щелей. Из-под плинтусов, из вентиляции, из розеток. Маленькие, юркие, черные, с горящими глазами. Они текли по стенам, как тараканы, только это были не тараканы. Это были бесы. Самые мелкие, самые злые твари. Они окружили меня. Их были сотни. Они заговорили. Тысячей голосов, визгливых, тонких, безумных.

«Изгонять нас вздумала? Слепая курица! Да мы тебя саму изгоним!» «Сдохни, сдохни, сдохни!» «В петлю ее! В петлю!»

Я вскочила. Свеча упала, погасла. Темнота стала абсолютной. И в этой темноте я чувствовала, как они ползут по моим ногам, по рукам, по лицу. Холодные, склизкие, быстрые. Я закричала. Я била себя по лицу, пытаясь смахнуть их, но их становилось больше. И тогда я вспомнила книгу Анны. Я не читала ее толком, я просто листала, рассматривая странные символы. Но один символ врезался в память. Крест. Не обычный, а с расширенными концами, вписанный в круг. Я вытянула руку и попыталась нарисовать его в воздухе пальцем.

— Во имя Того, Кто дал мне этот дар, — заорала я не своим голосом. — Изыдите!

Воздух взорвался. Меня отбросило к стене. Вспышка света ослепила, а визг бесов стал таким громким, что лопнули стекла в окнах. Я потеряла сознание. Очнулась утром. В квартире был дикий холод, на полу лежали осколки, а по стенам тянулись черные, копченые следы. Как будто здесь был пожар. Я была жива. Но самое страшное ждало меня впереди. Я посмотрела в осколок зеркала, валявшийся на полу, и увидела свои глаза. Они были черными. Абсолютно черными, без зрачков, без белков. Я закричала. Три дня я не подходила к зеркалу.

Я ходила по квартире, натыкаясь на стены, пила воду из-под крана на ощупь, и молилась. Всем богам, которых знала. Я просила только об одном: верните мне зрение. Настоящее зрение. Или заберите этот дар совсем. На четвертый день в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял мужчина. Лет тридцати, высокий, темноволосый, в черном пальто. У него были самые спокойные глаза, которые я когда-либо видела. И он не пах смертью.

— Элизабет? — спросил он.

— Да.

— Меня зовут Михаил. Я друг Анны. Она просила присмотреть за тобой, если что-то случится.

Он вошел в квартиру, не дожидаясь приглашения. Оглядел черные стены, осколки, разбитые стекла.

— Сильно они тебя потрепали, — констатировал он. — Глаза покажи.

Я подошла к нему и подняла лицо. Он присвистнул.

— Ничего себе. Ты их не просто прогнала. Ты их сожгла. Несколько десятков точно. Силы у тебя, девочка, немерено. Только управления нет.

— Я ослепла, — прошептала я. — Я ничего не вижу.

— Это не слепота, — усмехнулся Михаил. — Это трансформация. Твои старые глаза умерли. Ты видела ими только физический мир. Теперь тебе нужны новые. Духовные.

Он подошел ко мне вплотную, положил ладони мне на виски. Руки у него были горячими.

— Смотри внутрь себя, — сказал он. — Не наружу. Внутрь.

Я закрыла глаза и попыталась. Сначала было темно. Потом появилась точка света. Она росла, росла, и вдруг я увидела. Я увидела себя со стороны. Свою квартиру. Михаила. Но не только их. Я увидела ауру Михаила — золотистую, плотную, мощную. Я увидела бесов, которые копошились в подвале дома, в пяти этажах ниже. Я увидела ангела, стоящего у меня за спиной, огромного, с крыльями до потолка.

Я открыла глаза.

— Я вижу, — выдохнула я. — Я вижу!

В зеркале напротив отражалась я. Обычная я. С серо-голубыми глазами. Только в глубине зрачков горел крошечный золотой огонек.

— Поздравляю, — улыбнулся Михаил. — Первый уровень пройден. Ты выдержала атаку. Теперь начинается учеба.

— А Высшие Силы? — спросила я, вспомнив слова Анны об испытании.

— Они смотрят, — кивнул Михаил. — Они всегда смотрят. И проверяют тебя на прочность. На вшивость, как говорят в народе. Испытания будут еще. Более страшные. Ты готова?

Я посмотрела на свои руки, на черные следы на стенах, на осколки зеркала. Я вспомнила боль, страх, отчаяние. Вспомнила женщину без лица, бесов, ползущих по коже, слепоту.

И я сказала:

— Да. Я готова.

Прошло три года.

Я стою на крыше высотного здания в центре города. Внизу кипит жизнь, бегут машины, спешат люди. Я вижу их всех. Я вижу, кто здоров, а кто умрет через месяц. Я вижу, в ком сидит бес, а в ком — свет. Рядом со мной Михаил.

— Сложная сегодня работа, — говорит он, протягивая мне зеркальный клинок. — В одном из офисов завелась тварь. Крупная. Питается страхом.

Я беру клинок. Он теплый в моей руке.

— Справишься?

Я смотрю вниз. Там, в тридцать втором этаже, в окне я вижу ее. Огромную, черную, с десятком щупалец, которыми она обвивает людей за рабочими столами. Люди не замечают. Они просто устали, просто боятся не сдать отчет, просто пьют кофе и мечтают об отпуске. Я чувствую их боль. Их страх. Их безысходность.

— Справлюсь, — говорю я.

Я делаю шаг с крыши. И лечу. Потому что я больше не Элизабет, девушка, пережившая клиническую смерть. Я — та, кто видит. Та, кто изгоняет. Та, кто стоит между миром людей и миром тьмы. Я — Ясновидящая. И это только начало. Цена дара. Знаете, что самое страшное в даре видеть невидимое? Одиночество. Нет, не то одиночество, когда ты одна в пустой квартире. Есть одиночество другого рода — когда ты стоишь в толпе, среди тысяч людей, и понимаешь, что ты одна видишь правду. А они — слепые котята — трутся о ноги демонов, целуют в лоб своих убийц, улыбаются тем, кто высасывает из них жизнь. Я научилась молчать об этом. Научилась улыбаться в ответ, кивать, делать вид, что мир вокруг — это просто мир, а не поле битвы, усеянное трупами невинных. Три года учебы у Михаила. Три года охоты. Три года ночных кошмаров и утренних молитв. Я стала сильнее. Мои глаза теперь видели не только сущностей, но и саму ткань реальности — тонкие нити судеб, мерцающие узоры вероятностей, черные дыры в местах, где бесы прогрызли дыру в человеческой душе. Но вместе с силой пришло и другое. Усталость. Смертельная, экзистенциальная усталость от бесконечной войны.

— Ты горишь, — сказал мне Михаил вчера вечером. Мы сидели в его машине, наблюдая за домом, где поселился крупный бес. — Я вижу твое пламя. Оно слишком яркое. Такие, как ты, долго не живут.

— Утешил, — усмехнулась я.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. Высшие Силы смотрят на тебя. И они готовят новое испытание.

— Опять на вшивость? — горько спросила я.

— Всегда на вшивость, — кивнул он. — Только теперь ставки выше.

Я не спросила, что это значит. Я и так знала: когда Высшие Силы повышают ставки, кто-то обязательно умирает. Я не знала только одного.Что умирать придется мне. Это случилось в четверг. Я работала в маленьком офисе на окраине города — прикрытие для охоты. Официально я была консультантом по вопросам экологии. Неофициально — чистильщиком. В тот день в дверь постучали. На пороге стояла женщина. Лет сорока, дорого одетая, но с таким лицом, будто она не спала неделю. Глаза красные, губы искусанные, руки трясутся.

— Вы Элизабет? — спросила она.

— Да.

— Мне сказали, вы помогаете с необычными проблемами.

Я жестом пригласила ее войти. Такие визиты не редкость. Сарафанное радио работает даже в мире охотников за демонами.

— Меня зовут Вера, — начала она, усевшись на стул. — У меня муж... он изменился. Сильно изменился. Полгода назад с ним что-то случилось. Он стал чужим. Он смотрит на меня и детей так, будто мы — еда. По ночам он не спит. Он сидит в кресле и смотрит в стену. И шепчет что-то на языке, которого я не знаю.

— Покажите фото, — попросила я.

Она достала телефон. На экране — мужчина лет пятидесяти, представительный, в костюме. Обычный бизнесмен. Но я смотрела не на лицо. Я смотрела на фон. За его спиной, на фото, стояла ОНА. Та самая, что приходила ко мне в первую ночь после пробуждения дара. Только теперь она была не одна. Вокруг нее клубилась тьма, и в этой тьме горели сотни глаз.

— Где сейчас ваш муж? — спросила я, чувствуя, как холодеет спина.

— Дома. Он редко выходит.

Я встала.

— Вера, слушайте меня внимательно. Сейчас вы поедете домой. Возьмете детей и уедете к родственникам. Далеко. И не возвращайтесь, пока я не позвоню.

Она побледнела:

— Настолько плохо?

— Хуже, — честно сказала я. — Ваш муж — не ваш муж. И то, что в него вселилось, очень давно меня ищет.

Когда Вера ушла, я набрала Михаила.

— Помнишь женщину без лица? — спросила я без предисловий.

В трубке повисла тишина.

— Лиз, — наконец сказал он. — Не лезь. Это не твоего уровня.

— Она в моем городе. В моем клиенте. И она ждет меня.

— Тем более. Это ловушка.

— Я знаю, — ответила я. — Но если я не пойду, она убьет этого мужика, его жену, его детей и еще сотню человек. Ты же знаешь правила: если тварь пришла за тобой, прятаться — значит подставлять других.

Михаил молчал долго. Потом вздохнул:

— Я буду на подстраховке. Но если что-то пойдет не так — уходи. Без геройства.

Я повесила трубку. Геройство было единственным, что у меня осталось. Особняк Веры и ее мужа стоял в элитном поселке за городом. Трехэтажный, с колоннами, с фонтаном перед входом. Красиво. Только я видела другое. Весь дом был окутан тьмой. Она стекала с крыши черными ручьями, клубилась у окон, просачивалась сквозь стены. Над домом не было неба — только серая, гнилая муть. Я вошла в калитку. Тишина. Ни собак, ни птиц, ни ветра. Мертвая, ватная тишина. Дверь в дом была открыта. В холле горел свет. На лестнице сидел он. Муж Веры. В пижаме, босиком. Он смотрел на меня и улыбался. Только улыбка была нечеловеческой — слишком широкая, слишком влажная.

— Здравствуй, Элизабет, — сказал он чужим, многоголосым хором. — Мы ждали тебя. Давно ждали.

— Отпусти человека, — сказала я спокойно. — Со мной разговаривай сама.

Из его рта потекла черная жижа. Тело дернулось, выгнулось дугой, и из него, как из кокона, начала вылезать ОНА. Теперь я видела ее иначе, чем три года назад. Она была огромна. Она заполняла собой весь холл, всю лестницу, весь дом. Ее тело состояло из лиц — тысяч лиц, искаженных мукой, с открытыми в беззвучном крике ртами.

— Ты убивала их, — прошептала я. — Все эти годы. Ты питалась ими.

— Я не убивала, — ответила она. Голос шел отовсюду. — Я освобождала. Они страдали в этом мире. Я дала им вечный покой. А ты, девочка... Ты могла бы стать моей дочерью. Самой сильной из нас. Но ты выбрала сторону света. Сторону слабых.

— Свет не сторона, — ответила я, доставая клинок. — Свет — это выбор. Каждый день. Каждую минуту.

— Глупая, — засмеялась она. — Ты думаешь, свет тебя любит? Ты думаешь, Высшие Силы заботятся о тебе? Ты для них — инструмент. Расходный материал. А я предлагаю тебе силу. Настоящую силу. Власть над жизнью и смертью.

Вокруг меня начали появляться тени. Те самые бесы, что атаковали меня три года назад. Только теперь их были тысячи. Они заполнили холл, лестницу, потолок.

— Выбирай, Элизабет, — прошептала Безликая. — Смерть здесь и сейчас. Или жизнь. Вечная жизнь рядом со мной. Я посмотрела на нее. На эти лица, вплавленные в ее тело. На глаза, полные боли. И я вспомнила тот день в реанимации. Белый свет. Голос: "Тебе еще рано".

— Ты врешь, — сказала я. — Там, откуда я пришла, нет боли. Есть только покой. А ты — ты просто трусливая тварь, которая боится этого света. Поэтому ты здесь. Поэтому ты жрешь людей. Потому что сама ты — ничто. Пустота. Безликая замерла. А потом закричала. Этот крик разнес стекла во всем доме. Бесы бросились на меня. Я не стала их убивать. Я сделала то, чему научил меня Михаил в самые трудные минуты. Я закрыла глаза и открыла сердце.

— Проходите, — прошептала я. — Я принимаю вашу боль. Я принимаю ваш страх. Отдайте мне его.

И бесы остановились. Они замерли в миллиметре от меня. Их глаза — злые, красные — вдруг стали обычными. Человеческими.

— Мы не хотели, — прошептал один из них. Маленький, похожий на ребенка. — Нас заставили. Мы тоже были людьми.

— Я знаю, — ответила я. — Идите в свет. Вас там ждут.

Они растаяли. Все до одного. В холле остались только я и Безликая.

— Что ты сделала? — прошептала она. В ее голосе впервые прозвучал страх.

— То, чего ты никогда не умела, — ответила я, поднимая клинок. — Я простила. Я ударила.

Я очнулась в больнице. Белый потолок, запах хлорки, пиканье аппаратов. Рядом сидел Михаил.

— Живая, — констатировал он.

— Что с Верой? С ее мужем?

— В порядке. Мужик в реанимации, но жить будет. Вера с детьми у родственников. А ты... ты три дня в коме провалялась.

Я попыталась сесть. Голова закружилась.

— Лежи, — приказал Михаил. — Ты потеряла много сил. То, что ты сделала с теми бесами... Это невозможно. Это не человек может сделать. Это уровень Высших Сил.

— Я просто пожалела их, — ответила я.

— Ты превратила оружие в прах. Ты не убила их — ты исцелила. Такого никто никогда не делал.

Он помолчал.

— Лиз, за тобой приходили.

— Кто?

— Не знаю. Свет. Просто свет. Он сказал: "Передай ей, что испытание пройдено. Теперь она готова".

Я закрыла глаза.

— К чему готова?

— К главному, — ответил Михаил. — Ты больше не ученица. Ты — учитель. Ты — та, кто будет открывать глаза другим. Ты — Ясновидящая в полном смысле этого слова.

Я молчала. За окном светало. Где-то в городе просыпались люди, не подозревающие о том, что этой ночью кто-то сражался за их души.

— Михаил, — спросила я. — А ты? Ты кто на самом деле?

Он улыбнулся. Впервые за три года я увидела его настоящую улыбку — теплую, человеческую.

— Я тот, кто ждал тебя. Тысячу лет. Твой ангел-хранитель. Твой щит. И, если позволишь... нечто большее.

Он взял мою руку. Его пальцы были горячими.

— Ты устала, Лиз. Ты заслужила покой. Но покоя не будет. Ты знаешь.

— Знаю, — вздохнула я.

— Но теперь ты не одна.

Я посмотрела в его глаза. В них не было той отстраненности, что раньше. В них была жизнь. Было тепло. Был я.

— Я знаю, — повторила я.

Месяц спустя я стояла на том же балконе, где три года назад пила кофе и радовалась, что просто жива. Все изменилось. Я изменилась.

Теперь я видела больше. Гораздо больше. Я видела не только сущностей, но и свет. Я видела ангелов, которые стояли за спинами детей. Я видела, как молитва старушки в церкви взлетает в небо золотой нитью. Я видела, как любовь двух людей в парке создает вокруг них кокон, непробиваемый для тьмы.

— Красиво, да? — спросил Михаил, появляясь у меня за спиной. Теперь он не прятался. Теперь он был рядом всегда.

— Очень, — ответила я. — Почему я не видела этого раньше?

— Потому что ты смотрела на тьму. Ты искала врагов. А надо было искать свет. Он всегда был здесь. Просто ты не умела его замечать.

Я повернулась к нему.

— Михаил, а что теперь? Охота продолжается?

— Конечно. Тьма не исчезла. Она просто стала тише. Безликая была их генералом. Теперь они без командования. Но придут новые. Всегда приходят новые.

— И мы будем их останавливать?

— Мы будем их останавливать. И учить других. Ты не единственная, кто видит. Есть и другие спящие. Им нужно помочь проснуться.

Я кивнула.

Внизу, во дворе, играли дети. Я смотрела на них и видела: у одного за спиной стоит светлый ангел, у другого — темная тень, присевшая на корточки и ждущая своего часа.

— Пойдем, — сказала я. — Работа есть.

Мы спустились во двор. Я подошла к мальчику лет семи, который сидел на скамейке и смотрел в одну точку. Его ангел встревоженно обернулся ко мне.

— Привет, — сказала я. — Ты видишь их, да?

Мальчик вздрогнул и посмотрел на меня огромными глазами.

— Вы... вы тоже?

— Тоже, — улыбнулась я. — Хочешь, расскажу, как с этим жить?

Он кивнул, не в силах говорить. Я села рядом. Михаил стоял чуть поодаль, но я чувствовала его поддержку.

— Слушай, — начала я. — Это не проклятие. Это дар. Самый сильный дар на свете. Просто им надо научиться пользоваться. И ты не один. Теперь у тебя есть я.

Мальчик заплакал. Облегченно, освобождающе.

— Меня Саша зовут, — сказал он сквозь слезы.

— А меня Элизабет. Очень приятно, Саша. Добро пожаловать в настоящий мир.

Я смотрела на него и видела, как над его головой загорается маленький, но яркий огонек. Огонек новой силы. Нового воина. Я улыбнулась.

Испытания продолжаются. Но теперь я знаю главное: одиночество кончилось. У меня есть Михаил. У меня есть те, кого я могу защитить. У меня есть те, кого я могу научить.

Я — Ясновидящая. И это только начало настоящей битвы.

В ту ночь мне приснился сон. Я стояла в бескрайнем белом поле. Ни неба, ни земли — только свет. И голос. Тот самый, что я слышала в момент смерти.

— Ты прошла испытание, Элизабет, — сказал он. — Ты выбрала свет, когда могла выбрать тьму. Ты пожалела врагов, когда могла их уничтожить. Ты достойна.

— Достойна чего? — спросила я.

— Быть проводником. Ты будешь видеть не только сущностей. Ты будешь видеть путь. Для каждого человека, который к тебе придет. Ты будешь тем светом, который выводит из тьмы.

— А Михаил?

— Михаил будет с тобой. Всегда. Вы нужны друг другу. Вы — две половинки одного целого. Свет и защита. Меч и щит.

Я хотела спросить еще что-то, но свет стал рассеиваться.

— Иди, — сказал голос. — Иди и помогай. Это твоя судьба.

Я проснулась. Михаил спал рядом, положив голову мне на плечо. Я смотрела на него и чувствовала покой. Настоящий, глубокий покой.

За окном начинался новый день. Каждое утро я просыпаюсь и думаю: чью боль я возьму сегодня? Звучит пафосно, да? В романах так не пишут. В романах героиня просыпается с идеальной укладкой и думает о любви. А я просыпаюсь с мыслью, что где-то в городе ребенок видит то же, что видела я в детстве, и сходит с ума от страха. Что где-то мать не может спасти сына от беса, потому что не знает, как. Что где-то старик умирает в одиночестве, а рядом с ним стоит тварь и ждет, когда можно будет забрать его душу не на тот свет, а в ад. Это не работа. Это война. И на этой войне нет выходных.

Михаил спит рядом. Во сне его лицо становится совсем юным, почти мальчишеским. Тысяча лет, говорит он. Тысяча лет он ждал меня. Иногда я смотрю на него и думаю: а что я могу дать ему взамен? Я — обычная девушка, которая умерла и вернулась. Я — кусок глины, в который дунули боги. А он — ангел. Настоящий, древний, сильный.

— Ты опять думаешь, — говорит он, не открывая глаз. — У тебя даже мысли громкие.

— Извини.

— Не извиняйся. Просто скажи, что тебя мучает.

Я молчу. Потом говорю:

— Я боюсь, что не справлюсь. Что учеников станет больше, а врагов — сильнее. Что я подведу тех, кто в меня верит.

Михаил открывает глаза и смотрит на меня. В его взгляде — целая вселенная.

— Ты не подведешь, — говорит он. — Потому что у тебя есть то, чего нет у них.

— Что?

— Сердце. Ты чувствуешь боль других как свою. Это не слабость, Лиз. Это суперсила. Тьма никогда не поймет этого. А значит, никогда не победит тебя.

Я хочу ему верить. Я очень хочу ему верить.

Саша оказался способным. Очень способным. Через месяц после нашей первой встречи он уже мог отличать простого беса от высокорангового демона. Через два — научился ставить защиту на себя и свою семью. А через три — впервые увидел ангела.

— Он красивый, — сказал Саша, глядя на своего хранителя. — А почему он плачет?

Я посмотрела на ангела. Действительно, по его светящемуся лицу текли слезы.

— Потому что он любит тебя, — ответила я. — А ты боишься. Он не может защитить тебя от страха. Только ты сам.

Саша кивнул и закрыл глаза. Я видела, как он мысленно разговаривает со своим ангелом. Как свет вокруг них становится ярче.

— Лиз, — позвал он через минуту. — А у вас с Михаилом тоже так? Вы тоже говорите без слов?

Я усмехнулась:

— Мы учимся.

— Вы красивая пара, — серьезно сказал мальчик. — Я хочу, когда вырасту, тоже так. Чтобы меня любили.

Я погладила его по голове.

— Будешь. Обязательно будешь.

Мы сидели в моей квартире, которая теперь больше походила на штаб. На стенах — карты города с отметками опасных мест. На полках — книги по демонологии. В углу — арсенал: святая вода, зеркальные клинки, ладанки с мощами. К нам приходили разные люди. Кого-то я учила видеть. Кому-то помогала изгнать беса. Кого-то просто выслушивала и утешала.

Я стала тем, кем меня называл голос в видении — проводником. И чем больше людей приходило, тем сильнее я чувствовала: это только начало. Где-то там, в глубинах ада, зреет ответный удар. Безликая была лишь пешкой. Настоящий враг еще не показал лица. И он придет. Я знала это так же точно, как знала, что завтра взойдет солнце.

Он пришел в воскресенье.

Я была в церкви. Не потому, что стала фанатично верующей, а потому, что в церкви было тихо. Бесы туда не совались, сущности не лезли, и можно было просто постоять, помолчать, подумать. Я стояла у иконы Божьей Матери и смотрела на Ее глаза. В них была такая глубина понимания, такая материнская боль за всех нас, грешных, что у меня перехватывало горло.

— Ты изменилась, дочка, — раздался голос за спиной.

Я обернулась. Передо мной стояла женщина. Лет шестидесяти, в простом платке, с морщинистым, но удивительно светлым лицом. Я не знала ее. Но что-то в ней было до боли знакомое.

— Вы ошиблись, — сказала я. — Я вас не знаю.

— Зато я тебя знаю, — улыбнулась она. — Я знала тебя, когда ты была в животе у матери. Я знала тебя, когда ты родилась. Я знала тебя, когда ты умерла в первый раз.

У меня похолодела спина.

— Кто вы?

— Меня зовут София. Я была твоей бабушкой. По отцу.

Я замерла.

Бабушка по отцу... Отец ушел из семьи, когда мне было три года. Я никогда не видела его родителей. Мама не любила говорить об этом.

— Этого не может быть, — прошептала я. — Вы умерли.

— Да, — спокойно ответила женщина. — Я умерла двадцать лет назад. А теперь встань и пойдем со мной. Нам нужно поговорить. Только не здесь.

Она повернулась и пошла к выходу. Я смотрела на нее и видела: она не призрак. Не сущность. Не бес. Она была... живой. Совсем живой. Только свечения за спиной не было.

Я вышла за ней. Мы сели на скамейку в церковном дворе. Женщина смотрела на купола и молчала.

— Как это возможно? — спросила я. — Вы мертвы.

— Для мира — да, — ответила она. — А для Высших Сил — нет. Я ушла не насовсем. Я ушла, чтобы вернуться. Когда придет время.

— Время для чего?

Она повернулась ко мне. Ее глаза были точь-в-точь как мои — серо-голубые, с золотыми искорками.

— Для тебя, девочка. Ты думаешь, твой дар — случайность? Ты думаешь, остановка сердца — просто врачебная ошибка? Нет. Тебя выбрали. И выбрали не просто так. В нашем роду всегда были видящие. Я была последней. До тебя.

Я смотрела на нее, не в силах поверить.

— Вы... вы тоже?

— Я тоже, — кивнула она. — Только мой дар был слабее. Я видела только прошлое. А ты видишь будущее. Ты — та, кого ждали. Та, кто закончит войну.

— Какую войну?

София вздохнула.

— Самую древнюю войну на земле. Войну между светом и тьмой. Она идет тысячи лет. Миллионы лет. И никто не может победить. Потому что равновесие должно сохраняться. Но появился тот, кто хочет его нарушить.

— Кто?

— Князь тьмы. Не тот, о ком пишут в книгах. Настоящий. Первый. Тот, кто был светлым, но пал. Он хочет вырваться из своей тюрьмы. И для этого ему нужна ты.

Мне стало холодно. Холодно, несмотря на теплое солнце.

— Почему я?

— Потому что ты можешь видеть будущее. Ты можешь увидеть его планы. И помешать им. Он боится тебя. Поэтому послал Безликую. Поэтому посылал бесов. Поэтому теперь придет сам.

Я встала.

— Я не готова.

— Никто никогда не готов, — усмехнулась София. — Но выбора нет. Ты или он. Или все, кого ты любишь, погибнут.

Она тоже встала, обняла меня. Ее объятия были теплыми, живыми, настоящими.

— Я буду с тобой, — прошептала она. — Всегда. Только позови.

И исчезла.

Я стояла одна посреди церковного двора и смотрела на пустую скамейку. Михаил нашел меня через час. Я сидела на той же скамейке и плакала.

— Лиз, что случилось?

— Я видела бабушку, — ответила я. — Мертвую бабушку.

Он сел рядом, обнял за плечи.

— Рассказывай.

Я рассказала. Михаил слушал молча. Когда я закончила, он надолго замолчал.

— Она не врала, — наконец сказал он. — Я слышал о Князе. Это древняя легенда. Но если она правда...

— Что тогда?

— Тогда нам нужно готовиться. К войне.

Три недели мы готовились. Я учила Сашу и еще троих учеников, которые пришли ко мне за это время. Михаил ездил по стране, собирая тех, кто мог помочь. Ангелы, которых я раньше не замечала, теперь толпились в моей квартире, обсуждая стратегию.

Это было странно: сидеть на кухне, пить чай, а рядом стоять светящиеся существа с крыльями и спорить, как лучше защитить город от нашествия тьмы.

— Они придут с севера, — говорил один, высокий и строгий.

— Нет, с юга, — возражал другой. — Там больше слабых мест.

— Они придут оттуда, откуда их не ждут, — сказала я. — Так всегда бывает.

Все замолчали и посмотрели на меня.

— Ты права, — кивнул строгий ангел. — Ты видишь будущее. Скажи, что ты видишь?

Я закрыла глаза.

Тьма. Огромная, бескрайняя тьма. В центре — фигура. Высокая, прекрасная, страшная. У нее было лицо — лицо падшего бога. И глаза. Глаза, в которых горела ненависть ко всему живому.

— Он идет, — прошептала я. — Он уже здесь.

В этот момент погас свет. Не только в квартире — во всем городе. Я выглянула в окно: весь наш спальный район погрузился во тьму. Только вдали, в центре, горели огни.

— Началось, — сказал Михаил, доставая клинок.

— Саша, — крикнула я. — Саша, ко мне!

Мальчик выбежал из комнаты. За его спиной горел ангел, готовый к бою.

— Что случилось? — испуганно спросил он.

— То, чего мы ждали, — ответила я. — Держись рядом. Что бы ни случилось, не отходи от меня.

Мы вышли на лестничную клетку. Там было темно. И холодно. И в этой темноте горели глаза. Сотни, тысячи глаз.

— Добро пожаловать в ад, детишки, — прошелестел голос. — Я ждал вас.

Из темноты выступила фигура. Она была прекрасна. Высокий мужчина с черными волосами, в белоснежном костюме. Только глаза — черные, бездонные, пустые.

— Князь, — выдохнул Михаил.

— Узнал, — усмехнулся тот. — Приятно, когда тебя помнят. Особенно такие, как ты. Предатель.

— Я не предавал, — спокойно ответил Михаил. — Я выбрал свет.

— Ты выбрал слабость, — Князь шагнул вперед. — Тысячу лет ты прятался за спиной Высших Сил. А теперь привел мне ту, кто мне нужна.

Он посмотрел на меня.

— Элизабет. Какая ты маленькая. Какая хрупкая. А сколько в тебе силы. Я чувствую ее. Она манит. Она зовет.

— Не подходи к ней, — Михаил встал между нами.

— Или что? — засмеялся Князь. — Убьешь меня? Попробуй.

Он взмахнул рукой. Михаила отбросило к стене. Он ударился, охнул и сполз на пол.

— Михаил! — закричала я.

— Жив, жив, — прохрипел он. — Не подходи.

Князь приблизился ко мне вплотную. Его дыхание было холодным, как из морозильника.

— Смотри на меня, — приказал он. — Смотри в глаза.

Я посмотрела. И провалилась. Я стояла посреди рая. Белый песок, голубое небо, теплый ветер. Вдалеке — горы, покрытые зеленью. Рядом — дом. Красивый, светлый, с террасой и садом.

— Нравится? — спросил голос за спиной.

Я обернулась. Князь стоял в двух шагах, но теперь он был другим — не страшным, не темным. Обычным мужчиной. Красивым, обаятельным.

— Что это?

— То, что я могу тебе дать. Покой. Счастье. Любовь. Ты устала, Элизабет. Ты так устала. Ты заслужила отдых.

— Это иллюзия.

— Это реальность. Другая реальность. Ты можешь остаться здесь навсегда. С теми, кого любишь. С Михаилом. С Сашей. С бабушкой. Они будут здесь. Настоящие. Живые.

— А цена?

— Цена? — он усмехнулся. — Всего лишь твой дар. Ты отдашь его мне. Перестанешь видеть. Станешь обычной. И будешь жить здесь вечно.

Я смотрела на дом, на сад, на горы. Было так соблазнительно. Так сладко. Просто перестать бороться. Просто уйти. Просто жить. А потом я вспомнила. Сашу, который смотрел на меня с надеждой. Веру, чьего мужа я спасла. Анну, которая отдала жизнь, чтобы передать мне книгу. Михаила, который ждал меня тысячу лет.

— Нет, — сказала я.

— Что? — удивился Князь.

— Я сказала — нет. Ты не дашь мне покоя. Ты не дашь мне счастья. Ты будешь питаться мной, как питался другими. Я не стану твоей едой.

— Глупая, — прошипел он, теряя человеческий облик. — Я уничтожу тебя. Я уничтожу всех, кого ты любишь. Я сотру этот город с лица земли.

— Попробуй, — ответила я.

И открыла глаза. Мы стояли на лестничной клетке. Князь держал меня за горло. Михаил лежал у стены. Саша и ангелы отбивались от бесов, которых становилось все больше. Я посмотрела на Князя.

— Ты проиграл, — сказала я. — Потому что я вижу твой страх.

— Страх? — он засмеялся. — Я ничего не боюсь.

— Боишься. Я вижу. Ты боишься, что я сделаю то же, что с Безликой. Что я пожалею тебя. Что я прощу тебя. Потому что прощение — это то, чего ты никогда не получишь. От себя самого.

Князь замер.

— Заткнись, — прошептал он.

— Ты был светлым. Ты был любим. Ты сам выбрал тьму. И теперь ты мучаешься. Ты хочешь, чтобы тебя остановили. Ты хочешь покоя.

— Заткнись!

— Я вижу твою боль. Я принимаю ее. Отдай мне ее.

Я протянула руку и коснулась его лица.Он закричал. Крик был страшным — в нем смешались миллионы голосов, миллионы лет боли, миллионы загубленных душ. А потом он начал таять.

— Что ты делаешь? — прохрипел он. — Не надо... Не надо жалеть меня... Я не заслужил...

— Никто не заслужил, — ответила я. — Но всем можно. Прощай.

Он исчез. Вспышка света — и на лестничной клетке стало тихо. Бесы исчезли. Тьма рассеялась. Загорелся свет. Я упала на пол. Я очнулась в своей постели. Рядом сидел Михаил. Живой, целый, только бледный очень.

— Ты дурная, — сказал он. — Ты могла погибнуть.

— Не погибла же, — улыбнулась я.

— Как ты это сделала? Как ты его... простила? Он же Князь тьмы. Он убил миллионы.

— Он сам был убит, — ответила я. — Тысячи лет назад. Внутри. Он просто не мог этого пережить.

Михаил посмотрел на меня долгим взглядом.

— Ты не человек, — сказал он. — Ты что-то большее.

— Я человек, — ответила я. — Просто человек, который умеет прощать.

В комнату вбежал Саша.

— Лиз! Лиз, вы живы! — он бросился ко мне и обнял.

Я обняла его в ответ.

— Живы, маленький. Все живы.

В дверях стояли ангелы. Много ангелов. Они смотрели на меня с уважением.

— Ты сделала невозможное, — сказал тот, строгий. — Ты победила Князя не силой, а любовью. Этого никто никогда не делал.

— Я не одна, — ответила я. — Мы все вместе. Все, кто верит в свет.

Ангелы склонили головы. А я посмотрела в окно. Там, за стеклом, вставало солнце. Обычное, утреннее, теплое. Где-то в городе просыпались люди. Где-то мать кормила ребенка завтраком. Где-то старик читал газету. Они не знали, что этой ночью кто-то сражался за них. И не узнают никогда. Но это и не важно. Важно, что мы есть. Что мы видим. Что мы защищаем.

Прошло полгода. Город изменился. Нет, внешне он остался тем же — те же дома, те же улицы, те же люди. Но я видела другое. Бесов стало меньше. Сущности прятались по углам. Ангелы, наоборот, вышли из тени и теперь свободно ходили среди людей — правда, видели их только такие, как я. Нас стало больше. Саша теперь сам учил новичков. Вера открыла в своем доме приют для тех, кто пострадал от бесов. Михаил... Михаил был рядом. Всегда.

Мы сидели на балконе, пили чай и смотрели на закат.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Да, — ответила я. — А ты?

— Я ждал этого тысячу лет, — улыбнулся он. — Просто быть рядом с тобой. Просто жить.

Я взяла его за руку.

— Михаил, а что дальше? Война кончилась?

— Эта война кончилась, — ответил он. — Но тьма не исчезнет никогда. Всегда будут те, кто выбирает зло. Всегда будут те, кто страдает. И всегда будем мы.

— Мы?

— Мы. Ты, я, Саша, все, кто видит. Мы — стражи. Мы — те, кто стоит на границе. Мы — свет во тьме.

Я кивнула.

Где-то внизу, во дворе, играли дети. Среди них был один мальчик, который смотрел в небо и улыбался. Я видела, что над ним стоит ангел и тоже улыбается.

— У него все будет хорошо, — сказала я.

— У всех будет хорошо, — ответил Михаил. — Потому что есть ты.

Я поцеловала его. Солнце село за горизонт. На небе зажглись первые звезды. Где-то там, в вышине, Высшие Силы смотрели на нас и улыбались. Испытание пройдено. Вшивость не обнаружена. Впереди была вечность.

И мы были готовы к ней. Тишина перед бурей

Год спустя.

Я стою на крыше того же дома, где три года назад сделала первый шаг в пустоту. Тогда я летела вниз, чтобы убивать. Сегодня я смотрю вверх, чтобы жить. Многое изменилось. Город подо мной дышит ровно, спокойно. Я вижу его ауру — золотистую, с редкими темными вкраплениями. Бесы стали пугливыми, забиваются по подвалам, боятся высовываться. Люди перестали болеть той страшной душевной пустотой, что раньше косила целые кварталы. Мы победили. Или мне так только кажется?

— Ты опять сомневаешься, — Михаил подходит сзади, обнимает за плечи. За этот год он стал теплее, человечнее. Иногда я забываю, что он ангел.

— Я всегда сомневаюсь, — отвечаю я. — Это единственное, что не дает мне возгордиться.

— Умная, — он целует меня в макушку. — Пойдем. Саша завтрак приготовил. Говорит, особенный.

Я улыбаюсь.

Саша. Мой первый ученик. Теперь ему двенадцать, и он сильнее многих взрослых видящих. Он живет с нами — мать согласилась, когда поняла, что сына больше никто не защитит. Мы стали семьей. Странной, необычной, но настоящей.

Мы спускаемся в квартиру. Саша стоит у плиты в фартуке, сосредоточенно переворачивая блины. Рядом с ним — его ангел. Тот самый, что плакал в первую нашу встречу. Теперь он улыбается.

— О, явились, — говорит Саша тоном заправского домохозяина. — Садитесь, остынет.

Мы садимся. Едим. Смеемся. Солнце светит в окна. Идиллия. Я знаю, что идиллия не длится вечно. Но очень хочется верить, что именно наша — исключение. Я ошибалась. Первым почувствовал Саша. Это случилось ночью. Я проснулась от его крика и вбежала в комнату. Он сидел на кровати, весь мокрый от пота, и трясся.

— Саша, что? Что случилось?

— Там, — прошептал он, указывая в угол. — Она стояла там. Старуха. В черном. И смеялась. А у нее вместо зубов — иглы. Я посмотрела в угол. Пусто. Но я чувствовала: здесь кто-то был. Остался след — холодный, липкий, тошнотворный.

— Михаил! — крикнула я.

Он появился мгновенно. Посмотрел в угол, и его лицо изменилось.

— Этого не может быть, — сказал он тихо.

— Что?

Он не ответил. Подошел к углу, провел рукой по воздуху. На его пальцах осталась черная слизь.

— Кто-то прошел сквозь защиту, — сказал он. — Сквозь мою защиту. Это невозможно. Никто не может.

— Кроме одного, — раздался голос из темноты.

Мы обернулись. В дверях стояла она. Старуха из сна Саши. Маленькая, сгорбленная, в черных лохмотьях. Лицо в морщинах, глаза — два уголька, горящих красным. И рот. Рот без губ, полный игл вместо зубов.

— Здравствуй, внучка, — проскрипела она. — Не ждала?

Я похолодела.

— Бабушка? Но... София была моей бабушкой. Она приходила...

— София, — старуха засмеялась — страшно, надрывно. — София была твоей бабушкой по отцу. А я — по матери. Та, о ком тебе никогда не рассказывали. Та, кого прятали. Та, кто проклят.

Михаил шагнул вперед, загораживая нас.

— Ты мертва, — сказал он. — Я чувствую. Ты умерла пятьдесят лет назад.

— Умерла, — согласилась старуха. — Но не ушла. Меня не пустили. Ни в рай, ни в ад. Я застряла. И ждала. Ждала, когда родится та, кто сможет меня освободить.

Она посмотрела на меня.

— Ты, Элизабет. Ты — ключ. Ты — дверь. Через тебя я войду в мир живых и заберу то, что принадлежит мне по праву.

— Что? — спросила я, чувствуя, как страх сжимает горло.

— Их души. Всех, кто живет. Всех, кто дышит. Вы — мои. Вы — моя паства. Я — ваша смерть.

Она растаяла.

В комнате стало тихо. Только Саша всхлипывал в подушку, и сердце мое колотилось где-то в горле.

— Михаил, — прошептала я. — Что это было?

Он повернулся ко мне. Лицо его было серым.

— Это... это древнее. Страшнее Князя. Она не падший ангел. Она — первая смерть. Первая душа, покинувшая тело. Она не была ни светлой, ни темной. Она была просто мертвой. И за миллионы лет одиночества она возненавидела всех живых.

— Мы можем ее остановить?

— Не знаю, — честно ответил он. — Я не знаю, можно ли убить смерть.

Утром я поехала к маме.

Она жила в том же районе, в той же квартире, где прошло мое детство. Я редко ее навещала — стыдно признаться, но война с тьмой отнимала всё время. Но сейчас мне нужна была правда. Мама открыла дверь и сразу поняла: что-то случилось.

— Лизонька, что с лицом? Проходи.

Мы сели на кухне. Я смотрела на маму и вдруг поняла, как она постарела. Седые волосы, морщины, усталые глаза.

— Мам, — начала я. — Расскажи мне о своей матери.

Мама вздрогнула. Чашка в ее руках дрогнула.

— Почему ты спрашиваешь?

— Она приходила ко мне ночью.

Чашка упала на пол и разбилась. Мама побелела.

— Этого не может быть, — прошептала она. — Она умерла. Я сама ее хоронила. Пятьдесят лет назад.

— И все пятьдесят лет она ждала. Расскажи мне всё.

Мама молчала долго. Потом заговорила — тихо, сбивчиво, будто вытаскивая из себя занозу.

— Ее звали Агата. Она была странной с детства. Говорила, что видит мертвых. Что разговаривает с ними. В нашем селе ее боялись, обходили стороной. А она... она злилась. Говорила, что живые — тупые скоты, что только мертвые понимают истину.

Она замолчала, собираясь с силами.

— Когда я родилась, она хотела меня убить. Сказала, что дети — это лишние рты, что я буду мучиться в этом мире, и лучше отправить меня сразу к мертвым. Отец не дал. Увез меня в город. Мы больше никогда не видели ее. А через двадцать лет пришла телеграмма — умерла. Я поехала хоронить. Лежит в гробу, глаза открыты, и улыбается. Я испугалась так, что убежала. Попросила чужих людей закрыть гроб и закопать.

— А книга? — спросила я. — Книга Анны?

— Какая книга?

— Та, по которой я училась. Ее передала мне Анна, соседка. А ей — ее бабушка. Эта книга из нашего рода?

Мама покачала головой.

— Я не знаю, Лизонька. Я ушла из того мира навсегда. Я хотела забыть. Я хотела, чтобы ты была нормальной. Видишь, к чему это привело.

Она заплакала. Я обняла ее.

— Ты ни в чем не виновата, мам. Ты хотела как лучше.

— Я хотела защитить тебя. А теперь она пришла за тобой.

— Я справлюсь, — сказала я. — Я сильная.

— Она сильнее, — прошептала мама. — Она — сама смерть. Ее нельзя победить.

Я не ответила. Я просто сидела и гладила маму по голове, как в детстве она гладила меня. А в углу кухни стояла тень и смотрела на нас. Агата не ушла. Она слушала. И ждала. Мы собрали всех. Ангелы, видящие, даже несколько священников, которые знали о нашем мире. Моя квартира трещала по швам. Сидели на полу, на подоконниках, стояли в коридоре.

— Она не демон, — говорил Михаил. — Она не падший ангел. Она — первая мертвая. У нее нет слабостей обычной нечисти. Ее не берет святая вода, не берет крест, не берет молитва.

— Что же ее берет? — спросил Саша.

Все замолчали.

— Жизнь, — сказала я.

Все посмотрели на меня.

— Что? — переспросил Михаил.

— Она мертвая. Она ненавидит живых. Значит, ее слабость — жизнь. Настоящая, полная, сильная жизнь.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что нам нужно не воевать с ней, а показать ей, почему жизнь лучше смерти. Она завидовала нам все эти миллионы лет. Она хотела быть живой. Но не могла.

— И что? Мы предложим ей стать живой? — усмехнулся один из ангелов.

— Да, — ответила я. — Мы предложим ей разделить с нами жизнь. Принять ее. Перестать ненавидеть.

— Это безумие.

— Возможно. Но если у вас есть другие идеи — я слушаю.

Тишина. Идей не было. Я пошла к ней сама. Ночью, в полнолуние, на кладбище, где ее похоронили. Старое, заброшенное, заросшее бурьяном. Могила Агаты была в самом углу — безымянный холмик без креста.

— Ты пришла, — прошелестело из темноты.

Она стояла за моей спиной. Я чувствовала ее холодное дыхание.

— Пришла поговорить.

— О чем говорить? — усмехнулась она. — Ты пришла убить меня?

— Нет. Я пришла предложить тебе жизнь.

Она замерла.

— Что ты сказала?

— Ты завидуешь нам. Я знаю. Ты хочешь быть живой. Но ты не можешь. Потому что ненависть съела тебя. А я предлагаю тебе прощение. Своей семьи. Своей дочери. Своей внучки. Мы примем тебя. Если ты отпустишь свою ненависть.

Агата молчала долго. Потом засмеялась. Страшно, надрывно.

— Глупая девочка. Ты думаешь, я не пробовала? Я пыталась. Миллионы лет. Но я не могу. Я не помню, как это — быть живой. Я помню только смерть. Только холод. Только одиночество.

— Тогда позволь мне показать тебе, — сказала я. — Позволь мне войти в тебя. Разделить с тобой мою жизнь. Хотя бы на миг.

— Ты с ума сошла, — прошептала она. — Я убью тебя.

— Может быть. Но ты же хочешь этого? Хочешь почувствовать хоть что-то, кроме холода?

Она молчала. Потом кивнула.

Я подошла к ней. Взяла ее за руки. Руки были ледяными, костлявыми, страшными. Я закрыла глаза. И шагнула в нее. Это был ад. Настоящий ад. Я чувствовала все, что чувствовала она миллионы лет. Одиночество. Бесконечное, всепоглощающее одиночество. Когда ты одна во вселенной, и никто не придет, никто не обнимет, никто не скажет теплого слова. Только тьма. Только холод. Только пустота. Я закричала. Но рядом никого не было. Я заплакала. Но слезы замерзали на глазах. Я умирала. Снова и снова, миллион раз, и не могла умереть окончательно.

— Вот она, моя жизнь, — прошептал голос Агаты. — Нравится?

— Нет, — ответила я сквозь боль. — Но я принимаю ее. Я принимаю твою боль. Я принимаю твое одиночество. Я принимаю тебя.

— Зачем? — в голосе ее прозвучало удивление.

— Потому что ты — моя бабушка. Потому что без тебя не было бы меня. Потому что каждый заслуживает прощения.

Я обняла ее. В прямом смысле — обняла ту маленькую девочку, которой она была когда-то, до того, как стала смертью. Испуганную, одинокую, брошенную.

— Я с тобой, — сказала я. — Теперь ты не одна.

И она заплакала. Впервые за миллионы лет. Я очнулась на кладбище. Надо мной склонились Михаил и Саша. Лица у них были белые.

— Три дня, — выдохнул Михаил. — Ты была в коме три дня.

— Жива, — прошептала я.

— Где она?

Я посмотрела в сторону.

У могилы стояла женщина. Лет пятидесяти, в простом платье, с добрым, усталым лицом. Она смотрела на нас и улыбалась.

— Здравствуйте, — сказала она. — Меня зовут Агата. Я ваша... я не знаю, кто я вам. Но я хочу научиться быть живой.

Саша испуганно посмотрел на меня.

— Это она? Та старуха?

— Это она, — ответила я. — Только теперь она другая.

Агата подошла к нам. Протянула руку к Саше. Тот отшатнулся, но потом замер. Ее рука была теплой. Живой.

— Прости меня, мальчик, — сказала она. — Я напугала тебя.

Саша посмотрел на меня. Я кивнула. Он взял ее за руку.

— Вы правда больше не злая?

— Правда, — улыбнулась Агата. — Я очень долго была злой. И очень устала от этого.

Мы стояли на кладбище, в кругу могил, и смотрели, как встает солнце. Что-то изменилось в мире. Что-то важное. Смерть перестала быть врагом. Она стала просто частью жизни. Печальной, но неизбежной.

— Пойдемте домой, — сказала я. — Мама тебя заждалась.

Агата вздрогнула.

— Дочь... она захочет меня видеть?

— Захочет, — ответила я. — Она ждала этого всю жизнь. Даже если не знала, что ждет. Мы пошли с кладбища. Я обернулась на могилу. На холмике, где пятьдесят лет лежала Агата, теперь рос цветок. Маленький, белый, хрупкий. Жизнь победила.

Месяц спустя.

Мы сидим за большим столом в маминой квартире. Мама, Агата, Михаил, Саша, я. На столе — пироги, варенье, чай. Обычный семейный обед. Агата рассказывает о своем детстве. Мама слушает и плачет. Они держатся за руки.

— Я так долго искала тебя, — шепчет мама.

— Я тоже, дочка. Я тоже.

Саша помогает Агате налить чай. Она улыбается ему — тепло, по-настоящему.

— У тебя будет много правнуков, — говорит она маме. — Я вижу. Этот мальчик вырастет и станет великим воином света. А у Лизы с Михаилом будет дочь. Самая сильная видящая за всю историю.

Я краснею. Михаил смущенно кашляет.

— Бабушка! — возмущаюсь я.

— А что такого? — смеется Агата. — Я же вижу. Это мой новый дар. Вместо смерти — жизнь. Вместо тьмы — свет.

Я смотрю на них. На маму, которая наконец обрела покой. На бабушку, которая обрела семью. На Сашу, который обрел дом. На Михаила, который обрел любовь. И на себя. Я обрела всё.

— За что мы пьем? — спрашивает Саша, поднимая чашку с чаем.

— За жизнь, — отвечаю я. — За настоящую, полную, живую жизнь.

— За жизнь! — повторяют все.

Чай горячий. Солнце светит. За окном шумит город, в котором больше нет тьмы. Я — Ясновидящая. И это — счастливый конец. Или только начало?

Круг замкнулся

Десять лет спустя.

Я стою на том же балконе, где когда-то пила кофе и радовалась тому, что просто жива. Тот же спальный район, те же девятиэтажки, те же бабушки у подъезда. Только все стало другим. Я смотрю на свои руки. На них нет морщин — время будто остановилось для меня. Или я для него? Михаил говорит, это побочный эффект дара. Чем больше света ты проводишь через себя, тем медленнее стареешь.

— Мам! — кричат из комнаты.

Я оборачиваюсь.

В дверях стоит Вера. Моя дочь. Ей семь лет, и у нее глаза моего отца — синие, глубокие, с золотыми искорками на самом дне. Она уже видит. Видит с трех лет. Сильнее, чем я в ее возрасте. Страшнее.

— Что, солнце?

— Там Саша пришел. С женой. И с малышом.

Я улыбаюсь.

Саша. Мой первый ученик. Теперь ему двадцать два, и он самый сильный видящий после меня. Женился год назад на девушке, которая тоже видит. У них родился сын. Круг замыкается.

— Иду.

Я вхожу в комнату. Большая, светлая гостиная, полная людей. Мама — совсем седая, но бодрая, хлопочет у стола. Агата — она почти не изменилась за десять лет, только стала мягче, добрее, совсем бабушка — сидит в кресле с вязанием. Михаил разговаривает с Сашей. Рядом с Сашей — Лена, его жена, тоненькая, светловолосая, с огромными испуганными глазами — она еще не привыкла к дару, хотя видит с детства. А на руках у Лены — крошечный комочек, завернутый в голубое одеяльце.

— Поздравляю, — говорю я, подходя к ним. — Как назвали?

— Михаилом, — улыбается Саша. — В честь деда.

Михаил смущенно отворачивается. Я вижу, как на его глазах блестят слезы. Ангелы не должны плакать. Но он плачет.

— Можно подержать? — спрашиваю я.

Лена осторожно передает мне малыша. Я смотрю на него. Крошечное личико, сморщенное, серьезное. Глаза закрыты. Но я вижу. Я вижу, какой свет горит в этом ребенке. Он будет сильнее всех нас. Он будет тем, кто придет после. Тем, кто закончит то, что мы начали. Малыш открывает глаза и смотрит на меня. И улыбается. В комнате становится светлее.

Прощание с Агатой. Агата ушла через неделю. Тихо, во сне. Сидела в кресле с вязанием, задремала — и не проснулась. Я зашла утром позвать ее завтракать и увидела: она сидит, опустив голову на грудь, спицы выпали из рук, а на лице — улыбка. Спокойная, счастливая.

— Бабушка, — позвала я тихо.

Она не ответила. Я подошла, взяла ее за руку. Рука была холодной. Но не ледяной, как тогда, на кладбище. Прохладной. Спокойной. И тогда я увидела. Надо мной, в углу комнаты, стояла она. Агата. Молодая, красивая, в белом платье. Рядом с ней — свет. Тот самый, который я видела в момент своей смерти.

— Не плачь, внучка, — сказала она. — Я наконец-то дома.

— Ты уходишь?

— Я возвращаюсь. Туда, откуда пришла. Я выполнила то, зачем вернулась.

— Зачем?

— Чтобы попрощаться. Чтобы сказать спасибо. Чтобы ты знала: даже самая черная тьма может стать светом. Если найдется тот, кто ее простит.

Она подошла ко мне. Обняла. Ее объятия были теплыми, живыми, настоящими.

— Я буду ждать тебя там, — прошептала она. — Но не скоро. Очень не скоро. Ты еще нужна здесь.

Она исчезла. Я стояла посреди комнаты, сжимая холодную руку мертвой бабушки, и плакала. Но это были светлые слезы. Слезы благодарности. Агата умерла по-настоящему. Второй раз. И на этот раз — навсегда ушла в свет. Мы похоронили ее рядом с той могилой, где она пролежала пятьдесят лет. Теперь там два холмика — один старый, безымянный, и новый, с крестом и табличкой: «Агата. Бабушка. Мы тебя любим».

На похоронах мама не плакала. Она стояла прямая, спокойная, и смотрела на небо.

— Она счастлива, — сказала мама. — Я чувствую.

— Я тоже, — ответила я.

Вечером мы сидели на кухне, пили чай и вспоминали. Саша рассказывал, как боялся Агату в детстве. Мама — как искала ее всю жизнь, сама не зная, кого ищет. Михаил молчал и гладил меня по руке.

— Мам, — спросила Вера, забираясь ко мне на колени. — А баба Агата теперь на небе?

— Да, солнце. На самом лучшем небе.

— И ей там хорошо?

— Очень хорошо. Она больше не одна.

Вера кивнула, удовлетворенная ответом, и уснула у меня на руках. Я смотрела на дочь, на маму, на Михаила, на Сашу с Леной и маленьким Мишей, и думала: вот она, жизнь. Вот оно, счастье. Оно не в подвигах, не в битвах, не в победах над тьмой. Оно здесь. В этом тепле. В этих людях. В этой любви.

Испытание Веры

Вере исполнилось восемь, когда к ней пришли. Я знала, что это случится. Знала с того момента, как впервые увидела свет в ее глазах. Она была сильнее меня. А значит, и тьма охотилась бы за ней активнее. Это случилось ночью. Я проснулась от странной тишины. В доме всегда было тихо, но это была другая тишина — ватная, мертвая, давящая на уши

— Михаил! — крикнула я.

Он уже не спал. Стоял в дверях комнаты Веры, бледный, как полотно.

— Не могу войти, — сказал он. — Там барьер. Темный. Сильный.

Я рванула к двери. Ударилась о невидимую стену и отлетела.

— Вера! — закричала я. — Вера, доченька!

Тишина. А потом раздался голос. Тоненький, детский, но спокойный:

— Мам, не волнуйся. Я сама.

Я замерла.

В комнате Веры горел свет. Я видела его сквозь щель в двери — яркий, золотистый. И в этом свете стояла моя дочь. Маленькая, в пижаме с зайчиками, босиком. А напротив нее — ОН. Князь. Тот самый, которого я, как думала, уничтожила десять лет назад. Только теперь он был другим — меньше, слабее, но все такой же черный, все такой же страшный.

— Ты думала, я умер? — прошептал он, глядя на меня сквозь стену. — Я не могу умереть. Я — часть тьмы. А тьма вечна. Я просто ждал. Ждал, когда появится та, кто сильнее тебя.

— Не трогай ее! — закричала я, колотя по невидимой стене.

— Я не трогаю. Я предлагаю. Как когда-то предлагал тебе.

Он повернулся к Вере.

— Девочка, хочешь стать самой сильной? Самой великой? Я дам тебе силу. Больше, чем у твоей матери. Ты будешь править миром.

Вера смотрела на него. Спокойно, без страха.

— А ты кто? — спросила она.

— Я — тот, кто может дать тебе всё.

— А мама говорит, что просто так ничего не дается. Что ты хочешь взамен?

Князь усмехнулся.

— Умная. Всего лишь твою душу. Маленькую, чистую душу.

Вера задумалась.

Я сходила с ума по ту сторону барьера. Михаил держал меня, не давая расшибиться о стену.

— Вера, не слушай его! — кричала я. — Он лжет!

Но Вера меня не слышала. Она посмотрела на Князя долгим, внимательным взглядом. А потом сказала:

— Нет.

— Что? — удивился он.

— Я сказала — нет. Ты старый и страшный. И от тебя пахнет так же, как пахло от того дядьки в подворотне, который пил и бил тетю. Мама говорила, это бесы так пахнут. Ты бес. А я бесов не боюсь.

Князь зашипел:

— Глупая девчонка! Я уничтожу тебя!

Он бросился на нее.

Вера подняла руку. И комната взорвалась светом. Такого света я не видела никогда. Он был белым, ослепительным, живым. Он заполнил собой всё — комнату, коридор, всю квартиру, весь дом. А когда свет погас, Князя не было.Стена исчезла. Я вбежала в комнату. Вера стояла посреди разгромленной комнаты — опрокинутая кровать, разбитое окно, сгоревшие обои. Сама она была цела. Только волосы слегка дымились.

— Мам, — сказала она удивленно. — А он правда исчез? Совсем?

Я упала на колени и обняла ее так крепко, что она пискнула.

— Дурочка моя маленькая, — рыдала я. — Как ты могла? Как ты не испугалась?

— А чего его бояться? — удивилась Вера. — Он же пустой. Внутри ничего нет. Только зло. А зло всегда слабее любви. Ты же сама так говорила.

Я подняла на нее глаза. В моей дочери горел свет. Такой сильный, что я зажмурилась.

— Ты победила его, — прошептала я. — Ты сделала то, что не смогла я. Ты уничтожила его навсегда.

— Не навсегда, — раздался голос сзади.

Мы обернулись. В дверях стоял Михаил. И улыбался.

— Что значит — не навсегда? — спросила я.

— Тьма не может быть уничтожена. Но она может быть преобразована. Посмотрите.

Я посмотрела туда, где только что стоял Князь. На полу лежал маленький черный камешек. Я подняла его. Он был теплым. И в глубине его горел огонек.

— Что это?

— Его суть, — ответил Михаил. — Очищенная. Твоя дочь не убила его. Она исцелила. Он больше не Князь тьмы. Он просто... искра. Которая когда-нибудь станет светом.

Я посмотрела на Веру.

— Ты знала?

— Нет, — покачала она головой. — Я просто хотела, чтобы ему не было больно. Он же сам мучился. Я чувствовала.

Я прижала дочь к себе. В эту ночь я поняла: наше дело не умирает. Оно переходит дальше. К тем, кто сильнее, чище, лучше нас.

Новая жизнь

Прошло еще десять лет.

Вере восемнадцать. Она учится в университете на психолога — говорит, что хочет помогать людям не только магией, но и словом. Саша и Лена вырастили Мишу — ему уже десять, и он видит так же хорошо, как его отец. Маме восемьдесят, но она бодра. Каждое воскресенье печет пироги и собирает всех за большим столом. Я смотрю на них и думаю о времени. Я почти не изменилась внешне. Михаил говорит, я буду жить очень долго. Может быть, вечно. Дар видящего не отпускает просто так.

— Не грусти, — шепчет он мне на ухо, обнимая за плечи. — Мы будем вместе. Всегда.

— А они? — киваю я на детей, на внуков, на правнуков, которые уже бегают по комнате.

— Они тоже будут. По-своему. Души не умирают. Они просто меняют форму.

Я знаю. Я видела это сотни раз. Но знать и чувствовать — разные вещи.

— Мам, — подходит Вера. — Можно тебя на минутку?

Мы выходим на балкон.

— Что случилось?

— Ничего не случилось. Я просто хочу сказать тебе спасибо.

— За что?

— За то, что ты меня родила. За то, что научила видеть. За то, что не спрятала от правды. За то, что показала, как любить.

У меня защипало в глазах.

— Ты сама всему научилась, — говорю я. — Я только рядом была.

— Этого достаточно, — улыбается Вера. — Знаешь, я вчера была в церкви. Там ко мне подошла одна женщина. Сказала, что ее сын видит то, чего не видят другие. Что он боится, плачет по ночам. Что врачи говорят — шизофрения, хотят пичкать таблетками.

— И что ты ответила?

— Сказала, чтобы привела его ко мне. Что я помогу. Что объясню. Что он не один.

Я смотрю на дочь и вижу себя. Молодую, испуганную, но готовую бороться.

— Ты готова, — говорю я. — Ты справишься.

— Я знаю, — кивает она. — Ты меня научила.

Той ночью ко мне пришел голос. Я не спала. Стояла на балконе, смотрела на звезды и думала о вечности.

— Элизабет, — позвал он.

Тот самый голос. Из реанимации. Из белого света.

— Я здесь, — ответила я.

— Ты прошла долгий путь. Ты выполнила то, для чего была послана.

— Я не знаю, для чего я была послана, — честно сказала я. — Я просто жила. Просто помогала. Просто любила.

— Это и есть твоя миссия. Жить. Помогать. Любить. Ты вернула свет туда, где была тьма. Ты исцелила то, что считалось неизлечимым. Ты родила ту, кто продолжит твое дело.

— Что будет дальше?

— Дальше — жизнь. Простая, человеческая жизнь. С радостями и печалями. С рождением и смертью. С любовью и разлукой. Ты заслужила покой.

— А дар?

— Дар останется с тобой. Но теперь он не будет жечь тебя изнутри. Ты научилась с ним жить. Ты стала им.

— Я могу просить о чем-то?

— Проси.

— Пусть у моих детей и внуков будет все хорошо. Пусть они будут счастливы. Пусть свет никогда не гаснет в их сердцах.

Голос засмеялся — тепло, ласково.

— Ты просишь не за себя. Ты всегда просишь не за себя. За это я и полюбил тебя тогда, в реанимации, когда ты, маленькая и испуганная, летела в свет.

— Так это был ты? Ты говорил со мной?

— Я. И я буду говорить с тобой всегда. Когда тебе будет страшно — позови. Когда будет больно — позови. Когда будет одиноко — позови. Я услышу.

— Кто ты? — прошептала я.

— Я — тот, кого называют Богом. Любовью. Светом. Это неважно. Важно, что я есть. И что ты есть. И что мы есть друг у друга.

Свет погас. Я осталась одна на балконе, под звездами. Но одна ли?

Я повернулась. В комнате горел теплый свет. Михаил сидел в кресле и читал книгу. Вера спала в своей комнате. Мама ворочалась на кухне — наверное, опять встала попить воды. Саша с Леной и Мишей уже уехали, но я чувствовала их ауру — золотистую, теплую, живую. Я не одна. Никогда не была одна. С самого начала, с той секунды, когда я умерла в реанимации и увидела свет, я была не одна. Я просто не знала этого. Теперь знаю.

Утро.

Я стою на том же балконе, где стояла двадцать пять лет назад, когда все начиналось. Тот же город, те же дома, те же люди. Только все стало другим. Внизу, во дворе, играют дети. Среди них — мой внук Миша и маленькая дочка Веры, которую назвали Агатой — в честь бабушки. Они бегают, смеются, падают, встают и бегут дальше. Над ними стоят ангелы. Много ангелов. Они охраняют их, направляют, любят.

— Мам, иди завтракать! — кричит Вера из окна.

— Иду! — отвечаю я.

Я делаю шаг от балкона. И останавливаюсь. На перилах сидит маленькая птичка. Обычная, серая, городская воробьиха. Она смотрит на меня и щебечет.

— Привет, — говорю я.

Птичка наклоняет голову. И вдруг я понимаю. Это не просто птичка. Это знак. Тот самый свет, что говорил со мной ночью, послал мне весточку. Самую простую, самую понятную. Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что все кончено. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что ты одна. Жизнь продолжается. И в этой жизни всегда есть место чуду. Я улыбаюсь птичке.

— Спасибо, — шепчу я.

Птичка вспархивает и улетает в небо. Я смотрю ей вслед, пока она не исчезает в облаках. Потом поворачиваюсь и вхожу в дом. Там ждет семья. Там ждет любовь. Там ждет жизнь.

Я — Элизабет.

Я — Ясновидящая.

Я — просто человек, который научился видеть свет.

И это — самое главное.

Пятьдесят лет спустя

Я сижу в кресле-качалке на том же балконе. Руки уже не те, спина болит, но глаза — глаза видят по-прежнему. Ясно. Четко. До самой сути. Рядом со мной Михаил. Он тоже постарел. Для ангела это странно, но он захотел разделить со мной все — включая старость.

— Красиво, — говорит он, глядя на закат.

— Да, — отвечаю я.

Внизу, во дворе, играют правнуки. Я уже сбилась со счета, сколько их. Вера родила троих. Миша — четверых. У каждого свои дети. Наша семья разрослась так, что не помещается в одной квартире. Теперь у нас целый дом за городом. Большой, светлый, с садом и верандой. Туда приезжают все — на праздники, на выходные, просто так. Но этот балкон я оставила себе. Как память. Как напоминание.

Отсюда все начиналось.

— Бабушка Лиз! — кричат снизу. — Идите к нам!

Я смотрю на Михаила.

— Пойдем?

— Пойдем.

Он помогает мне встать. Мы медленно идем к лифту. Ноги уже не те, но душа — душа все еще молодая. Внизу нас встречают. Обнимают, целуют, тащат к столу. Я смотрю на них. На своих детей, внуков, правнуков. На их ангелов, стоящих за спинами. На свет, который горит в каждом.

— За что пьем? — спрашивает кто-то.

Все смотрят на меня.

Я поднимаю бокал с соком — я давно не пью ничего крепче.

— За жизнь, — говорю я. — За настоящую, полную, живую жизнь. За тех, кто был до нас. За тех, кто будет после. За свет, который никогда не гаснет.

— За жизнь! — повторяют все.

Солнце садится за горизонт. На небе зажигаются звезды. Где-то там, в вышине, меня ждут. Мама, Агата, Сашины родители, те, кого я спасла и кто ушел раньше. Они смотрят на меня и улыбаются.

— Еще не время, — шепчет голос в моей голове. — Посиди с ними еще. Посиди.

Я улыбаюсь. Время придет. Всегда приходит. Но не сегодня.Сегодня я здесь. С ними. С любовью. С жизнью.

КОНЕЦ

Дорогой читатель!

История Элизабет подошла к концу. Она прошла путь от смерти к жизни, от одиночества к семье, от страха к любви. Она победила тьму, исцелила проклятых, родила и воспитала тех, кто продолжит ее дело. Это история о том, что даже в самой черной тьме есть свет. Что даже самая страшная боль может быть исцелена. Что даже самый падший может быть прощен. Я благодарю тебя за то, что прошел этот путь вместе с нами.

Если эта книга чему-то тебя научила — пусть она научит главному:

Ты не один. Ты любим. Ты — свет. И помни: где-то там, за гранью видимого, всегда есть те, кто смотрит на тебя и улыбается.

С любовью и благодарностью, твой автор.