Яйца, растуды

Хоганы да хоганы, тудыть их все в космос. Понаставили их как грибов после дождя!

Нет, я, конечно, все разузнал, прежде чем активировать свою фасолину. «Попадет твой клон на другую планету, если сумеет выжить, через три года вернешься и поменяешься местами с самим собой, будешь здоров как морковка». Теперь получается, клон — это я и есть.

Перед отправлением пришлось заставить свою площадку нужными вещами, хорошо, Мария с сыновьями помогли. Напихали всего, до чего руки дотягивались, странно, что и мне место нашлось. Пропихнул фасолину в центр круга — и вот я уже на другой планете.

Никуда не торопимся. Оглядеться надо. Так, вокруг уйма этих хоганов. Совсем других, чем у нас. Наши все зеленовато-бурые, а здесь разноцветье, в глазах рябит.

Ой, растудыть, не только от хоганов! Мимо вдруг пронеслась стая всполохов, словно уток кто спугнул. Огненные искорки, слева направо проносятся. Кто их шуганул? Наконец, унялись, исчезли.

Тут народ из хоганов начал появляться. Есть тут люди, здорово. Надо бы и мне выбираться. Тесно тут из-за барахла, не выпрямиться. Выполз на четвереньках, поднялся. Вокруг уже человек пять собрались, глядят на меня. И угукают, словно зверье мое.

— Доброго вам, чего у вас тут. Утро? Вечер? — поздоровался я по-русски. А они все угукают и смеются. Прислушался, вроде бы понимать начал. «Откуда ты, человек?».

Ясно. Учили же меня, что тут все по-хогановски говорят, то бишь на галактическом, и что я тоже так смогу. Ну, попробую. Откашлялся маленько, и прогудел:

— Оуэу, уоэ, хэх, ую. Василий.

Это я им так сказал. Поздоровался, значит, представился. Ну и они тут же залопотали на своем зверином. Так и познакомились.

Через четверть часа я тут уже освоился, о порядках вызнал. Планета, похоже, добрая, жить можно. Только язык этот, галактический, значится, совсем для нормальной речи не приспособлен. Факты излагать на нем можно, а по душам поговорить — никак. Впрочем, может, я его не весь спервоначалу освоил, там разберемся.

Спервоначала понял, что нужно хоган очистить от барахла — народ сказал, что в хоганах они все живут, спят, то есть. Выволок свои вещи перетащил их под навес, где колонисты все свои сумки хранили. Аж проголодался. Когда, интересно, здесь едят?

Но тут вдруг подошли еще люди, похлопали меня по плечу, сунули в руки сумку, набитую вроде бы тряпьем, и позвали с собой:

— Ты человек, ты большой, поможешь.

Не понял я их, но пошел, а пока брели мы с ними, маленько разобрался. Посчитали они, что я здоровяк. Правильно. У нас в Сибири все такие, но то что эти дохляки. Дальше больше. Объяснили они, что идут к инкубатору за яйцами.

Какие еще яйца? Почему в инкубатор?

Оказалось, на планете есть местные разумные. Не люди, не хомо, а вот те всполохи сапиенс, за которыми я из хогана наблюдал. Разум у них, может, и есть, а мозги, похоже, отсутствуют. Впрочем, у местных людей, видать, тоже не шибко с пониманием.

Оухам, так этих местных разумных зовут, для жизни нужны птицы. Как деликатес. Нет, они их не едят. Но вот у одной породы птиц оказался такой пух, который эти всполохи используют в своих неясных мне целях. Разумные эти оухамы, начали выращивать тех птиц на деликатесы в инкубаторах.

А вот когда прибыли наши сапиенсы, с Земли то есть, выяснилось, что выжить они здесь могут только если будут съедать в день по одному яйцу этих птичек. Больше одного неможно. Это как? Ага, уяснил. Яйца эти нужно есть только вареными и только по одному в день.

— Что ты лыбишься? — спросил Джон, который мне все это объяснял. — Человеку здесь чего-то не хватает, приходится яйца трескать. Сырые яйца нам нельзя, да и вареными не наешься: если больше одного — отравишься. А вот яичко в день в самый раз. Когда хоганы начали здесь появляться, пионеры быстро повымерли. Три-четыре дня, и все, кирдык. Потом нашли средство. С тех пор колония наша здесь растет. Каждый месяц по два-три хогана новых вырастает, и все живы остаются.

Далее они мне рассказали, что есть в поселке специальный отряд, который собирает яйца в лесу. Лес большой, птиц навалом, так что охотники птиц не обижают, забирают по одному яйцу из каждого гнезда. Деликатно. Потом в поселок приносят, и отдают вариться. Варят шесть дней, это, как практика показала, оптимальный срок.

И все бы хорошо, да вот незадача. Эти местные сапиенсы, всполохи-оухамы, значится, совсем тупые. Видят у нас яйца вареные, и воруют их. Хватают и относят в свой инкубатор.

Тут я совсем ничего не понял. У них там птиц из вареных яиц выводят? Оказалось, нет. Оухамы совсем бестолковые. Увидели, что мы яйца собираем, и начали их у нас таскать. Добычу относят в инкубатор. Не понимают, что из вареных яиц птенцы не вылупятся. Вот и приходится нам ходить, воровать… возвращать украденное.

— Пойми, Васили, — так Джон мое имя произносил, — варить яйца нужно шесть дней. Нет, можно и меньше, дня три-четыре, только чувствовать себя будешь плохо, но зато и не умрешь. Коли же шесть дней варить, никаких последствий кроме положительных. Кушать, как ты понимаешь, их каждый день нужно. Поэтому у нас есть отряд, который собирает яйца в лесу, тут этих птиц много. И есть повара, что их варят. А есть мы, которые ворованные яйца возвращаем. Ты пойми, нам обижать оухамов не хочется, но договориться с ними никак не получается.

— Как обижать? — удивился я.

— А как ты сырое яйцо от вареного отличишь, а? Одинаковые они. Так что приходится брать все, что под руку попадется. Потом разбиваем, смотрим. Если сырое, выбрасываем. Обидно. И им убыток, и нам без толку.

— Красить яйца не пробовали, тудыть их в кастрюлю? — поинтересовался я, удивившись неразумности такого подхода.

— Что красить?

— Яйца эти, которые варите.

— Пытались помечать, но не получается. Карандаш стирается почти сразу, такая скорлупа гладкая. Да и карандаши у нас уже кончились.

— Нет, я говорю, прямо при варке можно красить. Как на Пасху.

— Чем красить? Здесь не Земля, и никаких самоклеющихся картинок не найти.

— Зачем они вам? Можно же использовать красители. Хотя бы луковую шелуху.

— Ерунда. Как можно шелухой красить? Да и лук где взять?

— У меня есть, привез маленько…

Потом понял, что все равно это дело долгое. Сегодня вот эти оухамы ограбили поселок и вымели все подчистую. Это их я и видел из хогана, это они с ворованными яйцами возвращались. А нашим людям придется снова яйца шесть дней варить, в конце можно в воду и шелухи добавить. Но, вот за это время все человеческое уже вымрет. Так что воровать яйца надо сейчас.

Шли мы через лес по тропинке. Нас было пятеро — четверо бывалых, и я. Около часу шли. Наконец, остановились, все полезли в сумки, достали очки солнцезащитные и тряпки. Очки как положено надели, а тряпками начали обматывать лица и руки. Мне тоже указали:

— Хорошенько обмотайся, птицы клюются, потом будешь ходить исцарапанным.

И вот так, обмотанные, мы и вступили в инкубатор. То есть Джон так его назвал. На самом деле…

Представьте себе ровные ряды деревьев, на каждом из которых сбоку крепились веером маленькие гнезда. Много, очень много. На каждом дереве по полсотни гнезд.

— Нам нужны верхние. Оухамы воруют у нас яйца, потом скидывают их в верхние гнезда, — пояснил Джон. — Выбирай себе дерево, лезь наверх, и вытаскивай из верхних гнезд все яйца. Потом, дома, разберемся какие из них вареные.

И тут из этих гнезд поднялась птичья туча. Мелкие, не больше воробья, но совсем другие. Оранжевые спинки, зеленые острые крылья, головки маленькие, а клювы тонкие и острые. Пищат как оглашенные, крыльями машут, на нас кидаются, норовят клювами своими голову пробить. Не выдержал я, и как зарычу! Прямо как рысь. Дома так отгонял птиц, но и здесь сработало — шуганулись они в разные стороны, подлетели вверх, и оттуда уже продолжали гомонить.

Мужики обрадовались, похлопали меня по плечам, да и полезли на деревья. Ну и я тоже. Поднимаюсь, заглядываю в гнезда. Яйца малюсенькие совсем, с ноготок, по пять-шесть штук в гнезде. Долез до верхних гнезд, заглянул — ага, лежат, сразу с десяток. Все выскребать? А зачем? Достал из кармана портсигар — добротная вещь, из серебра. Говорят, раньше в них курительные палочки хранили, а я в него документы и фотографии нашего села положил. Портсигар старый, именной, с историей, мне от прадеда достался.

Положил я этот портсигар в гнездо, выровнял, а потом начал брать яйца по одному и крутить на портсигаре. Пять штук вареных, остальные сырые. Нужные забрал, уложил в мешочек, что мне мужики на шею повесили, и начал спускаться.

Внизу, на земле, сидит Джон. Достает яйцо, брякает об корень — сырое. Ругается, достает следующее.

— Зачем яйца бьешь, тудыть тебя в гнезда? — спрашиваю.

— Как зачем? Съесть хочу. Надо вот вареное найти.

— Погоди, — говорю.

Достаю портсигар, кладу на землю, беру яйцо кручу на нем.

— Это сырое. Давай следующее.

Джон удивился, но достал. Я опять крутанул.

— Вот, это вареное, — протягиваю ему.

— Откуда знаешь?

А сам стукает яйцо — точно вареное. Очистил скорлупу, кинул в рот и начал жевать. Потом достал флягу и попил.

— Как узнал, что оно вареное?

— А чего рассказывать. Крутишь его на гладкой поверхности. Сырое плохо крутится, а вареное — хорошо. Вот и вся наука.

Гляжу, остальные мужики подошли, слушают. Протягивают мне яйца. Я знай кручу да на две стороны раскладываю.

— Эти обратно в гнезда, тудыть их все на деревья, — говорю я, указывая на те, что справа. — А эти заберем с собой.

— Давайте все по яйцу съедим, чтобы в поселке в очереди не стоять, — загомонили мужики. Ты новенький, тоже съешь, целее будешь.

Взял я яйцо, очистил аккуратненько — такое мелкое. Пожалел, что соли нет, но в рот все же кинул.

Растудыть это яйцо! Во рту заполыхало, словно стручок острого перца сжевал. Самогону бы к нему, милое дело.

Мужики на меня смотрели, явно ждали реакцию. Ну, я рукавом занюхал, откашлялся, из сумки флягу достал. Сделал глоток, потом еще один. Да, вода — не самогон. Но, вроде, чуть полегче стало.

— Забористые, — фыркнул я.

Все расхохотались, по плечам похлопали и сами тоже начали чистить яички. Понятное дело, птичьи, а не свои.

Откушав, снова полезли на деревья. Теперича каждый подыскал себе плоскую вещицу, кто фляжку, кто дощечку. А один со своей куртки здоровенную пуговицу срезал. Не слишком удобно, но на дереве даже хорошо такую по такой малютке крутить. А когда возвращались назад, они меня спрашивают: откуда я про яйца такое интересное знаю.

— Об этом все знают, — говорю. — У нас. А у вас не знают?

Они головами качают: не знают. Пока шли, мужики мне рассказали, что почти все, кто в отряде охотников за яйцами числится, птицами покалечены. И спрашивают: как сумел своим рычанием я всех птиц отогнать. Ну, объяснил, что такой звук птицам не нравится. И пока шли, они учились рычать как я.

— Откуда ты такой умный, — спрашивают, когда подошли к хоганам.

— От мамы с папой, — отшутился я.

— А точнее?

Я им рассказал, что у людей, знающих русский, мозги устроены немного по-другому. Смекалка, выдумка, какой у выросших на другом языке не сыскать. Сам по телевизору слышал. Мужик рассказывал, веселый такой.

Дошли до хоганов и накормили народ яйцами. Все и рады. А я обрадовался, что обед как раз подоспел. Кухня у них тут общая, едят все вместе. Удобно. Надо будет их угостить сибирскими деликатесами на ужин, зря что ли хоган свой забивал ими.

* * *

Начал я обживаться. Наладил хранилище, чтобы местные яйца не воровали, научил плести корзинки для яиц, помог оборудовать крышу над кухней и столовой. На зверье силки ставить научил. Вместе с мужиками выкопали глубокий погреб, обустроили его. Теперь продукты не портятся — те же яйца, дичь, травы всякие.

Где-то через месяц приходит ко мне Джон, а с ним еще несколько человек — и бабы, и мужики.

— Послушай, Васили, — говорит мне Джон. — Мы хотим, чтобы ты нас русскому языку научил. Тоже хотим смекалку развивать.

Я поначалу отказался — какой из меня учитель. Но потом уговорили они меня.

— Поскольку я не учитель, то не знаю с чего начать, — обратился я к своим ученикам, которых с полсотни набралось.

— Тогда давай вначале слова выучим, — предложила какая-то девица.

Я кивнул.

— Первое слово «тудыть»! — закричал Джон. — Ты им любую работу приправляешь. Что оно означает?

Растудыть их всех в коромысло. Отвернулся я. Не буду я их учить. В самом-то деле, откуда я знаю как им перевести это слово?

А эти все сидят, ждут. Ээх, была ни была.

— Тудыть — слово-помощник, оно не переводится, — начал я. — Оно не для понимания, а для управления действием. Для того, значится, чтобы свои эмоции на дело направлять, а не расплескивать куда попало.

— О! — загудели все вокруг. — Вот она тайна русского языка! Превращать энергию слова в энергию дела. Теперь понятно, откуда ты такой умный и деятельный!

Вот же тудыть-растудыть. Совсем тупые. Какой из меня учитель?

* * *

Через три года, когда мой хоган открылся, отбыл я на родину. Обещал вернуться через пару дней, либо своего прототипа прислать, того, который меня сюда отправил. А они все мне вдогонку кричали:

— Попробуй не вернись, растудыть-тудыть Васили!

Между прочим, по-русски кричали. И не только наши. Эти вот местные оухамы тоже поналетели. А что? Наш поселок весь теперь по-русски говорит. И живем мы, кстати, куда как лучше. Да и аборигены поумнели — когда им объяснили все по-русски, они в ситуацию въехали, перестали яйца воровать.

Кто бы сомневался. Велик и могуч русский язык. Даже когда на нем инопланетяне выражаются.