Язычники

Выставленный у подъезда гроб напоминал футляр для волшебной палочки. Только вместо палочки внутри лежал дед. В сложенных руках — икона, в карманах — невкусные конфеты для детей. Водкой не тянуло, бензином тоже.

Весь двор выстроился в очередь, чтобы приложиться к его проспиртованным мощам и погладить мою бедную голову: бедная девочка, как же так.

Накануне дед ходил по двору, и каждому встречному сообщал, что завтра умрет. Никто ему, конечно, не верил, но дед поступил как настоящий мужчина и слово свое сдержал — утром лег на кровать и помер.

Прежде я никогда не была на похоронах, так что накопилось вопросов. Неужели можно умереть, просто захотев? Почему бабушка продолжает ругаться с мертвым из-за сигарет, и нужно ли обязательно плакать, чтобы никто не подумал, что я не любила деда и боялась его из-за дырки в горле и хрипоты, но теперь дед умер, и за это как бы полагалось его любить, а я не могла…

Короче, сложно.

Я смотрела на большой, похожий на картошку, нос, на обвислое, побритое до синевы лицо и думала:

дедушка просто спит.

мы закопаем его живьем.

он проснется и даже не сможет позвать на помощь.

Поверить в это мешали нитки, интимно торчащие из лысеющей головы.

Подскочили дворовые мальчишки и начали гоготать, что деда выпотрошили во время вскрытия, забрали органы и продали, и вообще никакого деда нет — в гробу лежит его чучело, с ног до головы набитое опилками, которые сожрут черви, ха-ха-ха. Злые рты смеялись, скаля желтые зубы, а бабушка шикала и прогоняла их, размахивая черными рукавами, как отгоняют голубей, и я им, конечно, не верила, но торчащие нитки были на их стороне, и глаза предательски защипали.

Бабушка сказала, надо целовать деда в лоб.

Дед ничего не сказал, мирно таращился своими опилками, а под веками копошились черви. Я ужаснулась:

может, не надо?

Бабушка заплакала (из-за меня). Пришлось целовать. Лоб у чучела был холодный, как мои ноги и живот.

Гроб закрыли и погрузили в машину для перевозки котов. Кто-то спросил, поеду ли я на отпевание. Я не поняла, как в такой ситуации можно петь, у деда не было голоса, но уверенно кивнула, как взрослая.

Мы ползли позади «котофалка», наблюдая как полумертвые серые старушки бросают красные розы вслед. Говорили, что на них ни в коем случае нельзя наступать и трогать их тоже нельзя, они похоронные, и я шарахалась каждого лепестка на дороге, как от отвалившейся трупной конечности.

Уже ничему не удивляясь, глядя в окно на цветочную тропинку, я спросила:

— Разве дедушка любил караоке?

А вот мама, кажется, удивилась.

— Ты о чем?

— Сказали, мы едем петь.

Родители переглянулись, сдерживая неположенные трауру улыбки.

— Петь будет батюшка в церкви, чтобы душа деда Миши попала в рай.

— А-а. — протянула я со знанием дела, но понятнее, конечно, не стало.

Не знала, что дед собирался в рай. На всякий случай напомнила:

— Мы не верующие.

— Как это? — Папа повернулся с улыбкой. — Верующие, конечно. Ты же крещеная.

Я тоже улыбнулась, не понимая, шутит он или нет.

— Вас бабушка заставила, это не считается. — Скептично сощурилась. — А еще мы в церковь не ходим и крестики не носим.

— Потому что не православные. — Кивнул папа. — У нас другой Бог.

Все-таки шутит.

— И в кого же мы верим? — Улыбка сделалась шире, я подалась вперед.

— В Бога грозы и дождя.

— И как он называется?

— Перун.

— Ха! — Я хихикнула и сморщила нос. — А мы тогда как называемся? Перду…

— Язычники. — Мрачно оборвала мама наше веселье.

Мы неловко замолчали и сели ровнее.

В часовне повязали колючий платок. Священник что-то напевал заупокойным голосом — ни слова не разобрать и в груди щекотно.

— А креститься когда надо будет? — Шепнула я, сжимая мамину ладонь.

— Когда все, тогда и ты.

— Ладно. — Потом спохватилась: — А как правильно?

Она показала. Я почесала щеку заранее сложенным троеперстием, ужасно боясь все испортить и сделать хуже, хотя куда хуже, если дед и так уже помер.

Но вдруг его душа не попадет в рай, потому что мы язычники и я крестилась неправильно, а еще на мне носки разные, но, слава Перуну, их никто не заметил, потому что все смотрели на гроб.