Йолрлундлейфр и Ведьма Линн-да-Мох

Пришла пора «тихой воды» — короткого затишья поздней осени. Осенний лист уже облетел, а первый настоящий снег ещё не лег. Воздух стоял сырой и неподвижный, идеальный для того, чтобы дым от котла Йорлундлейфра стелился по земле низкой, цепкой пеленой. Именно в такой день к его порогу подошла старуха.

Не было видно, как ведьма идет в тумане — она в нём возникла, будто сгустив его вокруг себя. Линн-да-Мох, Линна-Болотница. Все в округе знали это имя, произнося его шёпотом и с опаской. Высокая, сухая, женщина была облачена во что-то, напоминающее спутанные корни, мох и обрывки выцветшей от времени лепестков болотных цветов. Лицо её, цвета тёмной глины, было испещрено глубокими бороздами, как руслами высохших ручьёв, а глаза смотрели светло и пронзительно, как два осколка льда на чёрной воде. От неё исходил запах стоячей воды, кореньев и древней, влажной земли.

— Твой котёл знаменит далеко, мастер, — произнесла она, словно прошелестев камышами. — Я пришла за услугой. Мой дом шатается. Его нужно укрепить. Твоей смолой.

Йорлундлейфр кивнул, скрывая внутреннюю тревогу. Отказать Болотнице было чревато. Но мастер знал и другое: её дом — не обычная изба. Говорили, он стоит на птичьих ногах из болотных коряг, а стены его сплетены из костей древних животных и древесины чёрной ольхи, что растёт лишь в самых гиблых трясинах.

— Я посмотрю, — осторожно сказал он, собирая инструменты и зачерпывая котелок с ещё тёплой основной смесью.

Путь через болото… Это путешествие в иной мир. Линна шла впереди не спеша. Тропа под её ногами возникала сама собой: кочки твердели, жёлтый пушистый мох сжимался, образуя узкую, зыбкую дорожку. Воздух густел, наполняясь гудением невидимых насекомых и странными, одинокими звуками, похожими на всплески. Наконец, ведьма и мастер вышли на небольшую, почти сухую кочку. Там стоял её дом.

Он был именно таким, как рассказывали, но вид его поразил мастера не уродливостью, а глубокой, скорбной древностью. Действительно, будто огромное чучело птицы, присевшее отдохнуть. Коряги-ноги были покрыты серебристым лишайником. Стены из тёмных, гладких костей и прутьев ольхи были перевиты живыми стеблями болотного плюща. И весь он тихо, почти неслышно поскрипывал, поворачиваясь, казалось, к ним лицом — пустым оконцем, похожим на глазницу.

— Вот, — сказала Линна. — Хранитель. Но он стареет. Заболел. Обычная мазь ему не помощник. Она чужда ему. Оттолкнёт, как тело отталкивает занозу.

Йорлундлейфр подошёл ближе, положил ладонь на стену. Материал был ледяной и отталкивающе гладкий, древняя кость. Мастер понял правду её слов. Обычная смесь, созданная для сосны и дуба, для жизни под солнцем и ветром, здесь умрёт, не пристав. Нужно было искать иные рецепты.

— Что ему нужно? — спросил Йорлундлефр у ведьмы.

— То, что здесь родилось, — ответила Линна. — Смолу не сосновую, а смолу чёрной ели, что растёт на краю трясины. Жир не тюлений и не говяжий, а жир выдры, что знает и воду, и сушу. Краску — не охру, а болотную руду, что ржавеет в воде и даёт цвет старой крови. И… слух.

— Слух?

— Да, — ведьма указала длинным пальцем на свои уши, а затем на скрипящие стены. — Он поёт. Старые песни. Песни, которые пела земля, когда великаны были молоды. Он тоскует, потому что их некому слушать. Это же птица. Я слушаю. Но я одна. А ему нужен новый слушатель. Чтобы память не умерла.

И вот Йорлундлейфр, практичный мастер, впервые в жизни отложил в сторону лопатку и сел на сырую кочку напротив скрипучего дома. Мужчина закрыл глаза, отогнав мысли о пропорциях и ингредиентах, и … начал слушать. Сначала был только ветер в камышах и бульканье трясины. Потом, сквозь этот шум, проступил другой звук — низкий, вибрирующий гул, исходящий от самого дома. Ритм. Ритм медленного дыхания болота, стук капель с листьев, отзвук шагов давно исчезнувших зверей. Дом пел сагу о самой земле, о тишине, что была до людей, о долгой, влажной жизни мха и корней.

Мастер слушал долго. И понял. Он должен приготовить отвар, включив в него эту песнь.

На следующий день он вернулся — ведьма перенесла его за секунду. Взял с собой маленький котёл и мешок. Йорлундлейфр нашёл чёрную ель, собрал с неё горькую, почти чёрную смолу. Поймал в ручье выдру, подманив молоком. Но не убил её — а лишь собрал немного жира, проведя рукой по шкурке, предложив ей взамен блестящую пуговицу от своего кафтана. Наскрёб ножом ржавой болотной руды со старого, утонувшего в трясине копья.

И, готовя смесь на маленьком костре, мастер варил ее иначе. Он напевал. Напевал тот ритм, что услышал. Глухой гул дома, скрип коряг, шелест. Мужчина вложил в кипящую массу не только ингредиенты, но и своё внимание, своё уважение к этой древней, одинокой песне.

Когда смесь была готова — тёмная, густая, пахнущая железом и водой, — он начал наносить её на стены. И дом затих. Не перестал скрипеть, а будто затаил дыхание, слушая. Каждая кость, каждый прут впитывали тёмную мазь, будто воду после долгой засухи. Йорлундлейфр покрыл лишь самые слабые, самые скрипучие места, не пытаясь победить древность, а лишь поддержав её.

Когда работа была закончена, мастер снова сел и замолчал. И тогда дом ответил. Тихим, едва уловимым, но уже не скрипом, а мелодичным пением, похожим на колыбельную. Линна-да-Мох вышла из тени, и на её суровом лице Йорлундлейфр впервые увидел радость.

— Теперь он будет стоять, — сказала ведьма. — Пока есть те, кто слышит его песню.

В благодарность ведьма дала ему горсть высушенных, серых, невзрачных на вид лишайников.

— Клади щепотку в свою смесь, когда будешь строить для тех, кто живёт у воды. Она даст дому понимание влаги. Не будет гнить.

Йорлундлейфр вернулся домой, и долго ещё от него пахло болотом и шахтой. А в свой большой котёл он с тех пор, для некоторых работ, стал добавлять ту самую щепотку серого лишайника. Дома, им построенные на сырых берегах, стояли особо крепко, будто умели договариваться с самой сыростью. С ведьмой Линн-да-Мох.