Йорлундлейфр и Гранийотун

Стояла зима, та, что в Норвегии зовется «временем черной земли» — не морозная и ясная, а серая, сырая, когда с фьорда ползет промозглый туман. И еще дождь со снегом сечет стены. Мастер Йорлундлейфр Жестяной Котел сидел в своей мастерской, варя смоляную смесь в своем великом и верном котле. Огонь в очаге пожирал смолистые сосновые плахи, густой, приторный дым висел под стропилами. Сам котел, почерневший и благородный в своей старости, тихо побулькивал, храня тепло и секрет мастера.

Беда пришла, как всегда, нежданно. Снаружи послышался тревожный мычащий рев, топот, и вдруг стена мастерской, выходящая в загон, вздрогнула. Старая, могучая корова Хейда, рогатая и кудлатая, от холода и темноты впавшая в панику, рванула с привязи и ударила рогом в самую тонкую, выгоревшую за годы стену. Глиняная обмазка посыпалась, и сквозь прутья плетня просунулся острый, мощный рог. Не в стену угодил удар, а в бок самого котла, что стоял у самого этого места. Раздался звук, от которого у Йорлундлейфра сжалось сердце, — глухой, печальный, металлический лязг. Котел качнулся, и из него хлынула горячая смола прямо на угли, взметнув клубы едкого дыма. А из бока котла, чуть выше днища, зияла рваная дыра размером с ладонь.

Мастер онемел. Его сын Хейду успокоил и увел, но горе его было неисцелимо. Без котла — он не Йорлундлейфр, не мастер. Его смесь не сварить в глиняном горшке — не выдержит жара, а медный котел не по карману даже конунгу. Оловянный — и вовсе сказка. Стоял он, глядя на пробитую сторону своего старого товарища, и не знал, что делать. Заплата из глины не держалась, смола текла. Стыдно признаться, но на глаза, застилавшиеся едким дымом, навернулась старательская слеза.

Три дня Йорлундлейфр маялся, а на четвертую ночь, когда ветер выл в горах, словно целая стая волков, в дверь постучали. Не так, как стучат люди — не костяшками, а чем-то тяжелым и твердым, будто принесли булыжник и ударили им в дубовую доску.

— Входи, — хрипло сказал Йорлундлейфр, не надеясь ни на что.

Дверь отворилась, и в низкий сруб вошел… нет, вплыл, нагнувшись под притолокой, Великан. Но не тролль горный, а иной — бородатый, как моховой лес, с лицом, изборожденным морщинами-ущельями, и глазами цвета зимнего неба. Одет он был в шкуры невиданных зверей, а в одной руке держал посох из цельного ясеневого ствола.

— Пахнет бедой, — произнес великан, голосом навроде камнепада вдали. — И пахнет железом, что плакало в огне. Покажи.

Йорлундлейфр, не смея ослушаться, молча указал на котел. Великан, которого мастер в сердце своем тут же нарек Гранийотуном — Грен-Йотун, Зеленый Великан, ибо от него пахло хвоей и прелой листвой, — склонился над ним. Великан тронул дыру пальцем, размером с сосиску.

— Железо устало, — изрек великан. — Горячило его, били, кипятили в нем смолы. Душа его ушла, вот тело и прорвало. Надо душу вернуть. Надо его… залудить. Мы, великаны, умеем лудить не только цветные металлы, но и простые.

— Залудить жесть? — переспросил мастер, не понимая.

— Лудить, по-вашему, — пояснил великан. — Не наш метод. Железо ржавеет, от воды, от воздуха. Мф умеем сплетать металл.

Великан достал олово, которое стоило как дворец конунга.

— Олово, как верный пес, ляжет сверху и будет стеречь. Но чтобы подружились железо и олово, нужен мирник. Посредник.

Ттут Гранийотун вытащил из складок своей одежды кусок странного, тусклого металла.

— Это припой. Смесь. В нем есть и серебро горных ручьев, и медь заката. Он и есть мирник.

Великан велел раздуть огонь сильнее, чем когда-либо. Он взял молот и ладную медную наковаленку мастера. Под его тяжелыми, но невероятно точными ударами пробитый край дыры выровнялся и очистился до чистого металла. Потом Гранийотун показал, как надо натереть это место нашатырным камнем, пахнущим, как ад. Как растопить на железной лопатке припой и куски чистого олова.

— Гляди, — сказал Гранийотун, и его глаза вспыхнули, как два светляка в лесной чаще. — Олово — вода, что стала камнем. Оно любит железо, как сестра. Оно обнимет его.

И правда, под жаром паяльной трубки из тростника и глины (которую великан сделал одним движением пальцев) яркое серебристое олово растеклось по черному железу, не просто прилипнув, а словно сроднившись с ним, заполнив каждую щербинку. Потом он наложил заплату из тонкой жести и припаял ее по краям тем же волшебным способом. Работа шла всю ночь. К утру котел стоял целый. Шов блестел на огне ровной, серебряной рекой.

— Теперь он крепче прежнего, — сказал Гранийотун, вытирая пот со лба. — И смола в нем не будет горчить, ибо олово чистый металл. Это наш дар, дар Йотунов, вам, малым народам. Мы помним первые металлы.

Когда рассвело, великан ушел, растворившись в рассеивающемся тумане, как будто и не приходил вовсе. А Йорлундлейфр Жестяной Котел сидел и смотрел на свой котел, на ровную, блестящую заплату. Мастер только осознал, что получил больше, чем починенную вещь. Он так же получил знание — тайну соединения металлов, тайну лужения.

С тех пор он не только варил свою смесь, но и мог чинить любую металлическую утварь в округе. Вот так мастер! Жестяной Кузнец! А в свой рецепт защитной смолы он стал добавлять чуть-чуть оловянной пыли, соскобленной с того шва. Говорили, что после этого его дома не боялись уже не только гнили и жучка, но и ржавого дыхания моря, и кислого ветра с болот.

Тот самый серебряный шов на старом котле блестел в огне, как память о той ночи, когда сам Гранийотун, древний как скалы, пришел в мастерскую и научил человека маленькому великому чуду — умению ладить меж собой железо и медь.