Йорлундлейфр и Семя Иггдрасиля

Пришла пора «первого сока» — ранней весны. Снег в лесу становится зернистым, как сахар, а в стволах берёз и клёнов начинается невидимая снизу жизнь. Мастер Йорлундлейфр вышел во двор проверить, не потревожили ли талые воды его закрома. Небо было свинцовым, низким, и на его фоне чёрное пятно выделялось особенно явно. Оно спускалось все ниже.

Это был ворон. Не обычного размера. Создание огромное, почти что мифическое. Опустившись, он сел на жерди коновязи. Стал неподвижный, как изваяние, и в его глазах, тёмных и бездонных, отражалось что-то древнее. В клюве птица держала жёлудь. Странного серебристо-серого цвета, будто выточенный из старого олова, и испещрённый тончайшими узорами, похожими на руны.

Птица молча посмотрела на мастера, затем резким, точным движением бросила жёлудь к его ногам. Раздался сухой, металлический стук. Прежде чем Йорлундлейфр успел что-либо сказать или сделать, ворон тяжело взмахнул крыльями и исчез в серой дымке неба, не издав ни звука.

Мастер поднял находку. Жёлудь был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера. Йорлундлейфр, человек практичный, решил, что это знак — пусть и странный. Мастер выбрал место позади мастерской, на краю луга, где земля уже оттаяла, и по всем правилам посадил семя, присыпав его рыхлой почвой.

На следующее утро его разбудил гул. Низкий, вибрирующий, исходящий от земли. Во дворе, на месте вчерашней посадки, стоял дуб. За одну ночь дерево выросло. И каков был этот дуб! Он вырос за ночь на высоту тридцати локтей. Ствол его был узловатым, перекрученным, будто изогнутым как лапа. Кора напоминала потрескавшуюся кожу великана, а ветви, толстые и причудливо растущие, раскинулись, затеняя пол-усадьбы. И с него, с каждой трещины в коре, с каждого сучка, обильно стекала густая, золотистая смола. Она капала на землю с тихим плачущим звуком, и где падала — трава чернела и гибла, а почва покрывалась коркой, как после сильного пожара.

Дуб скорбел. И скорбь его была губительна. Лиловая корова беспокойно мычала, отказываясь пастись рядом. Даже старая, мудрая Бренна шарахалась от тени дерева. Воздух вокруг стал горьким.

Йорлундлейфр понял, что столкнулся с чем-то, что превосходит обычное понимание ремесленника. Мастер сидел на пороге, глядя на плачущего гиганта, и в отчаянии размышлял, как его усмирить. Ттут его взгляд упал на серебристый шов его котла — подарок Гранийотуна. И на камень-молоток, оставленный троллем. Связь. Память места. Дом.

И его осенило. Этот дуб — не местный. Он тоскует. Он вырос из семени, что помнило другое место — место, где стоят корни Мирового Древа, Иггдрасиля. Он чужой здесь, его соки ищут ту древнюю связь и не находят, оттого и изливаются смолой-слезами.

Нужно было дать ему память. Дать ему дом здесь.

Мастер развёл в котле смесь, но не обычную. Он взял лишь чистую сосновую смолу, без жира и краски. Когда она растопилась, он бросил туда две щепоти. Первую — пепла из своего собственного очага, того самого, что горел в этой хижине при его отце и деде. Пепел связи с этой землёй. Вторую — оловянной пыли, аккуратно соскобленной с того самого шва, что научил его делать великан. Пыль договора и ремесла.

Получилась странная, серебристо-серая, мерцающая жидкость. Йорлундлейфр взял самую широкую кисть и подошёл к дубу. Дерево, казалось, замерло в ожидании. Мастер начал наносить смесь на кору у самого основания, на те раны, откуда сильнее всего сочилась смола. Он как бы запечатывал, успокаивал. И говорил, тихо, как говорят с испуганным животным:

— Вот. Это пепел моего дома. Это пыль от дружбы с горой. Здесь тоже есть корни. Здесь тоже есть своя сила. Останься.

Он обошёл весь ствол по кругу, нанося серебристую смесь. И по мере его работы плач дуба стал стихать. Смола перестала течь ручьями, лишь кое-где выступала тягучей слезой. Ветви, казалось, вздохнули и опустились чуть ниже, уже не в муке, а в усталости. Воздух прояснился, горечь ушла, сменившись терпким, древесным ароматом.

Дуб принял дар. Он укоренился здесь по-настоящему.

Прошёл год. Дуб больше не рос бешено, но стал ещё мощнее. Его древесина, когда Йорлундлейфр, по необходимости, срубил одну нижнюю, уже мёртвую ветвь, оказалась невероятной. Тяжёлой, как железо, с дивным серебристо-оливковым отливом, и тёплой на ощупь, будто в ней сохранилось летнее солнце. Мастер построил из этой ветви небольшую, но необычайно прочную и тёплую пристройку к своей мастерской. В ней никогда не чувствовался мороз.

А на стволе дуба, на том самом месте, куда легла первая мазка смеси, проступил и навсегда остался странный знак — не то чтобы руна, а скорее, отпечаток, напоминающий одновременно и воронье перо, и язычок пламени из очага. Знак того, что чужое стало своим, а тоска обрела покой. И в тихие вечера Йорлундлейфру иногда казалось, что сидя под этим дубом, он слышит далёкий, мерный гул — будто эхо от ударов молота о наковальню в самых глубоких корнях мира.