Йорлундлейфр и Скогге

Стояла пора «яркого голода» — так в тех краях звали короткие недели между таянием снегов и первым травами, когда запасы подходили к концу, а новое еще не начиналось. Мастер Йорлундлейфр сидел на завалинке, осматривая свой знаменитый жестяной котел с серебряным швом — даром Гранийотуна. Вдруг по воздуху пронесся легкий, кисловатый запах, будто кто-то пролил старый сидр на горячие камни. Пшшш! И перед ним, словно из дрожащего марева над прогретой землей, возник скогге.

Вот это шут! Скогге не был ни тролль, ни великан. Создание было ростом с подростка, но коренастое, жилистое. Лицо — смуглое, с острым подбородком и хитрыми, раскосыми глазами цвета лесной черники. На голове — копна черных, туго завитых кудрей, в которых, казалось, навечно застряли сухие травинки и лепестки. А из-под короткой, грубой понёвы выглядывали ноги, покрытые густой, бурой шерстью, с раздвоенными копытцами. Шут переступал с ноги на ногу, и те поскрипывали, как старые кожи.

— Мир дому твоему, Жестяной Котел, — прошипел скогге, и засмеялся. — Шлю тебя привет с Холмов, где поют не птицы, а ветер в колокольчиках мех старых елей. Тамошний народец — в большой заботе.

Йорлундлейфр молча кивнул, зная, что «тамошний народец» — это альвы, светлые эльфы, с которыми лучше не ссориться.

— Дело вот в чем, — скогге сел на корточки, по-козлиному, подвижно. — Живет в горах один старый знакомец твой, Грен-Йетте. Гранийотун. Имеет он с Холмами старый уговор: раз в год, на летнее солнцестояние, берёт он себе одну лиловую корову. Молоко у них, понимаешь, такое, как мёд с луны, сыр — неземной. И платит он за это голышами с речного дна, что светятся в темноте. Но нынче… нынче альвы зажали свою скотинку. Не отдают. А нарушить слово, данное великану — хуже, чем навлечь град на урожай. Вот они и придумали… то есть, я придумал.

Глаза скогге блеснули хитрющим огоньком. Он пододвинулся ближе.

— У тебя же есть корова, славная бурая Бренна. Я принесу краски, секретной, из сока ночных цветов и толченого аметиста. Выкрасим мы твою Бренну в лиловый цвет — хоть куда! Отдам её великану. Он узнает «эльфийскую» скотину, успокоится, и, главное — слово будет сдержано, формально! А тебе за труды — вот!

Скогге ловко швырнул на землю у ног мастера кожаный мешочек. Тот раскрылся, и в утреннем свете вспыхнула холодным огнём россыпь камней. Не бриллианты даже, а что-то более острое, колкое — будто звёзды, пойманные в плен и оставшиеся льдинками. Богатство, о котором простой мастер не мог и мечтать.

Йорлундлейфр почувствовал, как у него похолодели руки. Обмануть Гранийотуна? Того, кто научил его лудить, кто помог в беде? Это было хуже, чем украсть. Словно плюнуть в чистый родник. Но и отказать скогге, посланнику альвов, было страшно. Эти мелкие духи могли наслать на скот мор, могли сделать так, что молоко скиснет в момент, а краска на балках позеленеет.

— Я… подумаю, — хрипло сказал Йорлундлейфр.

— Думай до заката, — легко на ноги вскочил скогге. — Я тогда зайду за коровой. И за котлом твоим, кстати, — он бросил взгляд на блестящий шов. — Красить будем в нём. Ничего, отмоется!

Весь день мастер маялся. Страх перед нелюдью и алчный блеск камней боролись в нём с благодарностью и честью. К вечеру, когда тени стали длинными, мастер придумал. Скогге появился снова, неся два пузатых глиняных кувшина с мерцающей лиловой жидкостью, решение пришло само. Оно было тихим и ясным.

— Ладно, — сказал Йорлундлейфр. — Веди Бренну.

Мастер позволил скогге, весело посвистывающему, загнать корову в загон, вылить один кувшин в котел и развести под ним слабый огонь. Пока скогге, воркуя и приплясывая, грел краску, мастер незаметно сунул руку за пазуху, где на шнурке висел маленький мешочек. Тот самый, с каменной пылью, что дал ему когда-то тролль, и с оловянной пылью от Гранийотуна. Мастер отсыпал щепотку этого серого, невзрачного порошка и, делая вид, что поправляет сбрую на Бренне, провёл рукой по её боку, оставив чуть заметную светлую полосу.

— Готово! — возвестил скогге. — Теперь, красавица, станешь княжной!

Шут начал усердно красить Бренну широкой кистью. Краска ложилась ровным, сияющим, совершенно неестественным лиловым цветом. Скоро от бурой коровы не осталось и следа. Скогге отступил, любуясь работой.

— Иди, иди, тропой знакомой, к старому другу, — засмеялся он, щёлкнув Бренну по крупу. Та, фыркнув, нехотя побрела по тропе в горы. Скотге схватил мешочек с алмазами, сунул его мастеру в руки, и, подмигнув, растворился в сумерках, будто его и не было.

Йорлундлейфр не спал всю ночь. Он сидел, сжимая в руках холодные алмазы, и смотрел на тропу. Чувство стыда грызло его сильнее любого страха.

На рассвете земля затряслась от тяжёлых, мерных шагов. Из утреннего тумана вышел Гранийотун. В одной руке он вёл на верёвке лиловую, истинно эльфийскую корову неземной красоты, а другой мягко подталкивал вперед смущённо мычащую Бренну. Вся краска с неё слезла, кроме одного места — там, где была проведена светлая полоса порошком. На её боку чётко светился на утреннем солнце странный знак — будто отпечаток огромного пальца.

Великан остановился перед хижиной. Старая борода, запорошенная инеем, колыхалась.

— Нехорошую игру затеяли Холмные, Йорлундлейфр, — произнёс великан, покачав рукой. — И их пестун, козлоногий шептун, ещё хуже. Он хотел, чтобы я взял чужую корову, обманом. А потом, когда обман раскрылся бы, я бы рассердился на альвов, и старый уговор рухнул. Но ты… ты поставил на скотину свою метку. Метку моей же горы и моего же олова. Я увидел этот знак и понял. Скогге не знал, что краску может снять горный хрусталь, растёртый в пыль. Так что обман не удался.

Йорлундлейфр опустил голову.

— Прости, я боялся…

— Знаю, что боялся. Но честь свою сберёг. Поэтому я пошёл на Холмы и… поговорил с ними. Они отдали свою корову по уговору. А твою — я возвращаю тебе. Она мне не нужна. Но…

Великан сделал паузу, и в его глазах мелькнула тёплая, почти человеческая усмешка.

— Молоко у твоей Бренны, я слышал, тоже ничего. А сыр из него… Мне сыр нравится. Так что оставлю я у тебя и эту, лиловую. Паси их вместе. А раз в месяц, на полную луну, я буду приходить. И забирать свою долю сыра. За это они, — он кивнул на коров, — будут здоровы, твой дом — цел, а скот твой не будет знать падежа. Угодно?

Йорлундлейфр мог только кивать, сердце его наполнялось облегчением и странной радостью. Великан кивнул, развернулся и ушёл в горы.

С тех пор у мастера было две коровы. Одна — простая, добрая Бренна. Другая — лиловая, эльфийская, чье молоко и правда было важнее меда. И раз в месяц, когда луна становилась круглой, как колесо телеги, к мастеру приходил Гранийотун. Он молча садился на большой камень у забора, а Йорлундлейфр выносил ему круг сыра, огромный и душистый. Они не разговаривали, просто сидели в тишине, и великан ел сыр, глядя на звёзды. А утром его уже не было, только на камне оставался след иней, не таявший до полудня. И в округе говорили, что удача Йорлундлейфра крепка, как его балки, и что сам горный дух стережёт его хозяйство. Но ожерелье с холодными алмазами мастер закопал на краю поля — нечистым богатством сердце не согреешь.