Южный румб

Хмурый день неторопливо двигался к вечеру. Низкое солнце едва светило с серого неба, уже слегка затянутого мглой. Ветер с полночи задувал все сильнее, и масса океанского льда надвигалась на берег. Тот темнел очень близко, и двух верст не будет. Впереди, не далее двух саженей, простиралась широкая полынья, еще не заполненная льдом.

– Слушай, Осип, – кивнул Семейка на далекий парус, терявшийся среди льдин. – Полынья-то сужается. Успеет ли Епифан пройти ее? Сомневаюсь я.

Осип, внимательно следивший за полыньей, ответил недовольно:

– Тут свою бы шкуру спасти, а ты об Епишке печешься. Глянь, как быстро надвигается лед! Самим бы успеть,

– Ты гляди зорче, Осип! – напомнил Семейка. – Неровен час, раздавит льдом.

Осип нахмурился и устремил взгляд на полынью, медленно, но упорно сужающуюся. Но впереди виднелось море, серые волны мягко катили к бугристому каменному берегу, поросшему мхами и травой.

Прошло с полчаса. Семейка Дежнев[1] продолжал всматриваться в серый парус Епифана, и в его сердце зародился страх за тот коч[2]. Полынья за кормой уже сходилась, а ветер прижимал суденышко все ближе к береговому крошеву льда.

Голый берег выглядел злым и неприветливым. В вышине виднелись стаи и косяки перелетных птиц, спешащих покинуть неприветливые места, их манил теплый юг, где нет ни холодов, ни снежных зарядов и забот о потомстве. Они уже стали на крыло и смело устремились в теплые края.

– Семейка, как там Епишкин коч? – спросил невысокий мужик в кожухе, всматриваясь вдаль, где уже пропал парус отставшего судна.

– Сердце замирает от страха! Уже три коча потеряли. Теперь и этот во льдах затерялся. Неужто Господь так к нам не милостив, что все дороги для нас закрывает! – и Дежнев истово перекрестился, сняв треух.

– И помочь Епишке никак нельзя! – вздохнул мужик и тоже осенил себя крестным знамением. – Как думаешь, Семейка, далеко нам тащиться до того далекого носа? Очень уж тоскливо на душе. Птицы уже в теплые края потянулись, а мы все среди льдов. Что нас там ждет?..

– Не ворчи! И так муторно на душе, а ты тут со своими страхами! Приготовь лучше багры, а то льды надвигаются. Осип, не пора ли нам сесть на весла? Даже посмотреть страшно, как льды надвигаются.

– Можно и так дойти, до чистой воды рукой подать. И версты не будет. Однако лучше сесть на весла. Береженого Бог бережет!

Семен Иванович распорядился, люди схватились за рукоятки весел и неторопливо замахали мокрыми лопастями. Коч заметно прибавил хода, а люди ободрились.

– Епишка, передние паруса пропали! – закричал в волнении мужик, указывая вперед, где виднелись лишь широкие ледяные поля и отдельные льдины среди битых осколков.

– Сам вижу! – огрызнулся кормщик, по голосу которого ясно было, как он волнуется и боится. – Готовь багры, ребята! Надо попробовать растолкать лед! Поторопись! Напирает!

Мужики не заставили себя просить дважды. Поругиваясь и сопя, они упирались в льдины, толкая их. Коч от этого подваливал ближе к берегу, но и там оказался среди мелкого колотого льда, который шуршал, обдирая доски бортов. Парус мало помогал ходу, а браться за весла уже было поздно. Полынья слишком сузилась.

– Филат, приготовь-ка веревки! – крикнул Епифан. – Могут пригодиться! Дело наше плохо, вряд ли сумеем проскочить до открытой воды.

Филат, помощник кормчего, тут же приволок из низкого трюма мотки пеньковых веревок и кожаных ремней, закрепил их за мачту и борта, используя бимсы с крюками.

Не прошло и получаса, как Епифан со страхом в глазах прокричал, следя за напиравшими льдинами:

– Приготовиться сойти на лед, ребята! Попробуем помочь кочу вылезти на лед! Торопись!

Мореходы бросились на лед, который напирал и уже потрескивал у самых бортов коча. Шорох превращался в треск крошащихся льдин. Коч качался, выпирал в разные стороны, а мужики с казаками выбивались из сил, вытягивая его на лед.

– Епишка, ничего мы не сделаем с кочем! – вопил распаренный Филат, вытирая пот со лба и опять напяливая шапку.

– Лед сам снизу нажмет. Мы просто поможем кочу вылезти наверх, – Епифан сам кряхтел от натуги, таща веревку. – Навались, ребята! Еще малость! Лишь бы коч не раздавило!

Наконец льдины сомкнулись под днищем судна. Мореходы снопами повалились на лед, теперь можно было и передохнуть чуток.

– Что ж теперь с нами станет, Епишка? – спросил Макар, мужик благообразный и молитвенный. – Все наши уже далеко.

– Помолимся Господу, Макарка. Авось поможет. Все мы грешники, но ты куда меньше других. Вот и замоли за нас словечко перед лицом Господа нашего Иисуса Христа. Одна надежда на него!

Макарка согласно кивнул, отошел в сторонку, за низкую льдину и стал на колени. Казаки и мужики с благоговением посматривали на его склоненную в молитве фигуру.

– А ветер может поменяться, Филя? – тихо спросил молодой казак Флор. На его лице проступали признаки страха и отчаяния.

– Коли Бог внемлет молитве нашего Макарки, – ответил помощник кормщика. Мореходы вздохнули, поднялись и стали подправлять корпус коча льдинами, тяжело вздыхая. Многие поглядывали вперед, где пропали в дымке передовые кочи. Казак по имени Исай сказал с подозрительным взглядом в глазах:

– Зато остальным больше рухляди[3] достанется без нас. И так многие уже загинули во льдах. Это и нам суждено, братцы.

– Не каркай, Исайка! – набросился на товарища Устин, казак задиристый и взбалмошный. – Еще посмотрим, чья возьмет! Мы еще живы, и коч наш цел!

– Хватит балаболить, казаки, – прикрикнул на спорщиков Епифан. – Надо бы коч осмотреть. Филя, возьми Макарку и проверьте днище. Как бы льдинами не пробило обшивку. Флорка, а ты глянь в трюм. Что там у нас творится? Вдруг вода копится. И харчей достань с дровами. Подкрепимся пока.

Юноша бросился выполнять приказ кормщика. Его молодой организм жаждал пищи, и напоминание о еде будто подбросило парня на месте. Он вытащил и побросал на лед несколько поленьев для костра. Лист железа упал рядом. Филат деловито принялся разжигать костер и ладить котел для каши.

– Епифан, чуток воды есть в трюме, – из люка показалась голова Флора. – Я переложил мешки повыше. Может, тряпицей высушить, а? Жалко, харчи могут подпортиться. Пока обед будет готовиться...

– Дело говоришь! Выполняй, парень. – Епифан огладил рыжеватую бороду и оглядел море с нагромождениями льдов. Ветер не менялся, все нагоняя льдины. Они напирали на берег, издали доносился шум от их столкновений.

Филат проверил воду в котле. Та закипала, и пар вырывался из-под крышки. Он засыпал пшено, прикрыл казан, поднялся, осмотрелся.

– Флорка, ты порох проверил? Как бы не подмок. Глянь-ка.

Кругом потрескивало, крошился лед, вода бурлила в узких протоках и полыньях. Лица людей закаменели в ожидании самого страшного. Далеко на полночь виднелись ледяные поля, все напиравшие под натиском ветра.

– Макарка, как полагаешь, друг, Бог услышал тебя и твои молитвы? – спросил товарища Митяй, казак лет тридцати пяти, лениво присевший на льдину.

– Это мне не ведомо, Митя. Посмотрим. Вам тоже не мешает помолиться и испросить избавления нам, грешникам. Все больше надежды станет.

Мореходы закивали, и многие, крестясь, зашептали молитвы.

– Эй, Епишка, а не отправиться ли мне посмотреть живность? – Яшка Стрелец смотрел на кормщика просительно. – Вдруг Господь сподобится вывести меня на нерпу или иного какого зверя.

Кормщик помолчал малость, вздохнул и ответил:

– Гони, Яшка, да смотри далеко не отходи. Еще заблукаешь среди льдов.

Яшка удовлетворенно осклабился, полез на коч готовить пищаль с припасом. Потом он постоял немного у костра, вдыхая запах каши, вздохнул и молча удалился на полуночь.

– Епишка, чего это ты отпустил Яшку одного? – нарушил молчание Устин. – А вдруг не найдет нас, вертаясь?

– Замолкни! Яшка не такая балаболка, как ты. Он мужик твердый, охотник с опытом. Часа черед три увидим, дал ему Господь удачу, или просто так он промучился, бродя по торосам. Вдруг что и принесет.

Ефрем нетерпеливо приподнял крышку и заглянул в котел, жадно и долго вдыхая густую волну сытного запаха бурлящей каши.

Епифан все вздыхал, поглядывал на небо, на лед. Было видно, что он волнуется и переживает. Да и было из-за чего. Остаться одним в незнакомой местности перед осенними холодами и штормовым морем – дело серьезное, и мало кто надеялся выйти живым из такой передряги.

Его вывел из задумчивости и беспокойства голос юного Флора:

– Дядька Епифан, а откуда Семейка Дежнев знал, что таким путем можно и речку Погычу[4] найти?

– Семейка казак бывалый, много лет шастал в тутошних дебрях и о многом узнал. А вот ты чего за нами увязался? Тоже захотел поправить добытой рухлядью свои юные дела? Теперь вот жалеешь, наверное, а?

Юноша опустил голову. Признаваться в очевидном не хотелось. Он боялся насмешек бывалых казаков и замолчал. А Устин проговорил с издевкой:

– А малец-то наш себе на уме. Пусть потешит себя мыслишкой. Вдруг что и перепадет ему. Всяк надеждой богат.

– Хватит байки расточать, ребятушки! – голос Филата пробудил мореходов от тоскливого ожидания обеда. – Доставай ложки, братва! Готово варево!

Мореходы тут же сорвались с мест, и у каждого в руке оказалась деревянная ложка, готовая нацелиться на котел.

В холодном воздухе варево быстро остывало, и землепроходцы набросились на еду, жадно глотая и обжигаясь.

– Хватит, хватит вам, обжоры! – цыкнул на Ефрема кормщик. – Яшке оставить надо. Припрется голодный, а вы тут все подчистить готовы! Брысь!

– Так я что ж... Тут еще много чего осталось, Епифан Савич.

– Ты бы все соскоблил, Ефремка! Сам охотник, мог бы и вместе с Яшкой пойти промышлять зверя. Лежебока ты!..

– Я так и хотел, да не успел.

– Значит, хотел не особо сильно, – остановил попытку отбрехаться кормщик. – Будет тебе, закрой крышку, пусть останется малость.

Филат деловито отставил с огня малый котел с кипятком, бросил в него горсть сушеных трав. Терпкий запах распространился вокруг.

– Пусть настоится и будем пить. Горяченького завсегда охота на холоде.

Филат оглядел мореходов. Лица их заметно порозовели, но всем хотелось еще поесть. Филат каждому протянул по кусочку сухаря, промолвив значительно:

– Крошки не сорите. Хлебушек у нас стоил по десяти рублей за пуд. Рухлядь куда дешевле шла. Так что берегите и дорожите, бродяги.

Сухари аппетитно хрустели на зубах, травяной отвар благоухал, согревая внутри. А Епифан поглядывал на полночь с беспокойством, ожидая Яшку.

– Савич, может, пойти навстречу Яшке, а? – предложил совестливо Ефим, оглаживая бороду и скребя под ней ногтями.

Кормщик подумал и согласно кивнул.

– Высматривай с высоты тороса почаще. Возьми пищаль и веревку. Поосторожнее там...

Ефим собрался и в молчании пошел, выбирая наиболее удобные пути.

– Давно нет Яшки, – с сомнением сказал Филат. – Как бы чего не случилось.

– Не каркай! – прикрикнул на помощника Епифан. – Прошло не более двух часов. Солнце еще не скрылось. Ночь скоро.

– А день заметно уже уменьшился, – заметил Никита и подмигнул Флорке, с которым вел дружбу. – Осень уже скоро. Зато в начале лета ночь здесь только так называется. То совсем ее нет, потом стемнеет часа на два и уже опять утро. Даже надоело малость.

– Я слыхал, что далеко на полдень, где жарко всегда, там ночь и день весь год равны.

– Кто его знает, Флорка, – ответил Никита. – Хорошо бы самому посмотреть, А ты откуда знаешь про такое? Кто говорил?

– Слышал где-то, – безразлично бросил Флор, посмотрел на небо, перевел глаза на берег и сказал: – А что, вдруг мы так и не станем на воду? Лед кругом, плыть никак нельзя, а пешком вертаться назад уже не выйдет. Жутко становится на душе.

– А ты не задумывайся о таком, Флорка. Так еще хуже станет. Жди и думай о приятном. Например, о девке красной. Это сильно помогает.

– А что о них думать? Я еще молод для такого дела.

– Чего треплешься? Я лишь на год старше тебя, а у меня уже несколько их было. Неужто у тебя еще ни одной?

– А откуда тут девки? – смутился Флор. – Мне восемнадцать годков уже в пути исполнилось, а до этих дней я только и делал, что с отцом добирался в Якутск и дальше до Нижнеколымска. Ты же знаешь, что в тех землях мой тятька сгинул год назад.

– Да, я вспомнил. Ты рассказывал. Плохи твои дела. Ты же говорил, что матушка померла еще в Мезени?

—Да. А потом мы с тятькой сюда добирались больше года, много повидать довелось, наслышался разного. И о жарких землях тоже. Занятно, да?

– Это так, Флорка. А я почти здешний, даже родился на Лене, в самом верховье. Там у тятьки было зимовье. Теперь и у меня никого нет. Все померли. Брат пропал лет шесть назад. Плохо одному на свете жить. Мать у меня была не то якутка, не то тунгуска. Разве их разберешь! Я тогда не интересовался такими понятиями. Мне было все равно.

– Ты говорил, что даже немного их язык знаешь. И до сих пор не забыл?

– Забываю! Да на что он мне сдался! Тятька постоянно ругал мать, когда у нее проскакивали в разговоре тунгусские слова. С тех пор я и не люблю материнский язык. Обойдусь.

– Тебе когда было девятнадцать?

– Еще в прошлом году. Недели через две после Рождества. Скоро будет двадцать.

– Не так уж и скоро! Еще далеко до Рождества, Никита. – В голосе Флора слышалась грусть и какая-то неуверенность. – Интересно, где мы будем в тот праздник? И будем ли вообще живыми-то? Боязно мне в этом море-океане. Скоро осень, а мы так и не добрались до того носа, который Семейка Дежнев собирался обойти и выйти к речке Погыче. Неужели на той речке можно добыть соболей и лисиц знатных? Вот бы наменять у тамошних тунгусов. Можно было бы зажить получше.

– Разбогатеть не все могут, Флорка. Да там тунгусов может и не быть. Сибирь населяет великое множество народов. А те земли еще не прошли наши люди,

Долгие сумерки никак не хотели перерасти в ночь. Было достаточно светло, в небе спешили последние косяки птиц, готовившихся к ночлегу.

– Ребятки, можно готовиться спать. Макарка, поди натопи печь на носу, в поварне. Уже холодает. А ветер все никак не изменится. Я пройдусь поблизости, посмотрю охотников. Что-то они припозднились. Как бы чего не случилось.

– Вот какие слова мне больше всего по душе! – воскликнул Митяй и первым полез на коч, лежащий почти на боку.

Мореходы уже заснули, когда их разбудил шум голосов вернувшихся охотников и кормщика.

– Яшка! Ты ли это? – высунулся из дверцы поварни Устин. – Чего так долго?

– Вылазь, Устин, – подал голос Епифан. – Дело имеется, как раз для тебя. А Яшке, надо отдохнуть хорошенько после охоты. Пшено не все поели?

Мореходы проснулись и нехотя повылазили из душной поварни. Там было теплее, а снаружи подмораживало, с полуночи задувал порывистый ветер

Филат оглядел темное небо. Звезды не просматривались, а кругом было серо, немного жутковато и зябко. Он запахнул кожух, поднял воротник и оглядел охотников. На льду что-то темнело. Филат спросил с интересом:

– Никак притащили лахтака[5]? Потому Яшка так долго и не возвращался?

– А как же, – подал голос Яшка. – Как его одному утащить? Хорошо, Ефремка успел на подмогу. А то бы и до утра не появился тут.

– Поешь и заваливайся спать, Яшка. Устал, поди.

– Смертельно, Филатка. Есть не буду. Печенки наелся. Буду спать,

– Лахтака надо затянуть подальше, а то песцы появятся. И медведь может оказаться поблизости. Филат, возьми пищали и припрячь. Займись делом, а мы поспим, – распорядился Епифан.

Поздним утром все заметили, что направление ветра изменилось.

– Гляди-ка! – воскликнул с надеждой в голосе Устин, принюхиваясь к воздуху. – Кажись, ветер меняется. Вот бы шелонник[6] задул. Но и так есть надежда.

– Разделаем тушу, и пусть ни крошки не пропадет, – строго молвил Епифан. – Этого жира нам надолго может хватить. Да и мясо будет. Всем печенки сырой по куску слопать от черной болезни[7]. Яшка не все изничтожил.

Мореходы понимали кормщика и быстро сжевали сырую печень. Болезни этой боялись все.

Ко времени отхода ко сну ветер настолько изменился, что льды стали ворочаться, трещать и появились полыньи. Лед крошился, а настроение мореходов с каждым часом улучшалось.

– Может, удастся еще догнать наши кочи, а, Епифан? – спросил Филат без особой надежды. – Льды вроде зашевелились, а ветер продолжает поворачиваться. Слава Богу, что он не лишил нас надежды!

– Не сглазь, Филатка! Молчи и молись! – Епифан был строг, угрюм. Его мысли давно уже стали мрачными и невеселыми. Назад дорога заказана. Вернуться до зимы никак не удастся, а впереди одна неизвестность. Он вспомнил, что с неделю назад Семейка говорил, что до носа, который намечено обойти, не более двух недель ходу. А вдруг намного больше? Как встретить зиму в незнакомых землях?

Однако об отступлении не могло быть и речи. Значит, идти надо только дальше на восход, пока есть силы и надежда.

Наконец лед тронулся в сторону океана. Появились разводья и полыньи, и часов через пять кормщик дал распоряжение трогаться. К этому времени коч уже покачивался на легкой волне. Разводья кругом позволяли плыть на веслах. Парус поднимать было боязно, а ветер оказался почти попутным. Епифан был уверен, что дальше на восход море будет чище, но надо поспешить.

И мореходы работали веслами, согреваясь и ворча в бороды. Их было двенадцать человек, и все, кроме Флора, опытные и сильные землепроходцы.

– Шевелись, ребята! – погонял кормщик. – Скоро выйдем на чистую воду и парус поставим. Если Богу будет угодно, то и догоним наших!

Люди выкладывались, сами понимая, что в этом их спасение.

-----------------

[1] Дежнев Семен Иванович (1605-1673) – русский землепроходец-мореход. В 1648 совершил плавание вокруг Чукотского полуострова в Берингово море, открыв Берингов пролив.

[2] Коч – русское морское парусно-гребное судно поморов и сибирских промышленников; однопалубное, промысловое, размерами меньше ладьи, использовавшееся в XI—XIX веках.

[3] Рухлядь – пушнина, ценный мех.

[4] Погыча – устаревшее название реки Анадырь на Чукотке.

[5] Лахтак – тюлень, морской заяц.

[6] Шелонник – юго-западный ветер у поморов и на Колыме.

[7] Черная болезнь – цинга.