Южный ветер

15 января 1900 года.

Холодный зимний ветер сковал Петербург. Солнце было скрыто за облаками – что, вообще-то, привычно для этих краёв.

Утро.

Поезд, примчавший из Херсонской губернии, остановился со скрипением колёс.

Из него вышел молодой человек – Энди Тенебрис. Юный губернатор Херсонской губернии. Человек с большими амбициями и хитрыми зелёными глазами.

Выйдя из поезда, он подал руку молодой девушке, приехавшей с ним. Мира Атермит – невысокая девушка с разными глазами и идеями.

Девушка поежилась.

– Холодно.

– Привыкай, тут так всегда, – послышался голос позади.

Это был Велиар Эземоф – старый друг героев, прошедший тяжёлый путь военного, но сохранивший ту самую искру в его глубоких синих глазах.

К героям подошла фигура в пальто.

– Господин Тенебрис? Честь имею. Я – коллежский асессор Верещагин, помощник директора департамента общих дел. Вам назначена встреча с его превосходительством Дмитрием Сергеевичем Сипягиным завтра в одиннадцать утра. Осмелюсь предложить разместиться в гостинице «Европейская» – это близко и к министерству, и к Зимнему дворцу. Ежели желаете, могу подать экипаж.

– Не стоит. Мы желаем прогуляться по столице, – ответил Энди.

Верещагин слегка удивился, однако спорить не стал.

– Как пожелаете, ваше благородие.

Он козыряет и исчезает в толпе.

Герои выходят на Знаменскую площадь. Позади остаётся Николаевский вокзал, впереди – Невский проспект, уходящий в серую дымку. Извозчики перекрикиваются, предлагая услуги. Морозный воздух щиплет нос, под ногами поскрипывает снег.

Велиар оглядывается, чуть прищурив тёмно-синие глаза:

– «Без лишних глаз и ушей» – это правильно. В столице даже стены имеют уши, а уж городовые на каждом углу... Куда пойдём, Энди? Я могу предложить пару мест, где собираются бывшие военные – иногда там можно услышать полезные разговоры. Но сначала, может, дадим Мире посмотреть на её «железки»?

Мира подпрыгивает на месте насколько позволяет её небольшой рост, разноцветные глаза загораются:

– Ой, а правда можно?! Я читала, что на Невском открылся новый электротехнический салон купца Попова! Там показывают динамо-машины и даже какие-то опыты с электричеством! А ещё говорят, в Юсуповском саду зимой катаются на коньках с электрической подсветкой! Энди, а?

Она хватает его за рукав пальто. Мира всегда умела сочетать детский восторг с гениальными идеями.

Энди улыбнулся:

– Думаю, найти людей мы всегда успеем. Пойдём на твою выставку, Мира.

Он берёт её под руку, и трое неспешно идут по Невскому. Мира буквально светится, вертя головой во все стороны. Её разноцветные глаза сияют ещё ярче обычного.

– Энди! Велиар! Смотрите! – она дёргает их за рукава, указывая на витрину с модными дамскими шляпками. – Какие перья!.. Хотя нет, шляпы подождут, нам к технике!

Велиар усмехается в воротник шинели, его тёмно-синие глаза чуть теплеют. Он всегда так смотрит на Миру – как старший брат на непоседливую сестрёнку, хотя они ровесники с Энди.

– Осторожнее, малая, – говорит он негромко. – На скользком не растянись. А то будешь потом свои жёлто-оранжевые глазища в снегу искать.

– Сам ты малая! – фыркает Мира, но продолжает скакать по тротуару, как воробей.

Они проходят мимо Казанского собора. Его колоннада полукругом выходит на Невский, перед собором голуби и редкие прохожие. Велиар чуть замедляет шаг, бросает взгляд на двери храма, где толпятся нищие.

– Много их в этом году, – замечает он тише, чтобы не слышали чужие. – В столице, говорят, ещё терпимо, а в деревнях... С неурожаем прошлым связано.

Он не договаривает, но Энди понимает: именно об этом он и приехал говорить с министром. Крестьянский вопрос – бомба замедленного действия под всей империей.

Мира, услышав разговор, оборачивается и серьёзнеет на секунду:

– А я вот что думаю... Если бы у крестьян были нормальные орудия труда, а не сохи дедовские, они бы и с засухой справлялись лучше. Вон в Америке уже паровые плуги вовсю используют. Я чертежи видела в журнале!

Велиар хмыкает:

– До Америки нам, Мира, как до луны пешком. Там земля свободная была, а у нас – помещики. Плуг не прокормит, если пол урожая отдай.

Они оба смотрят на Энди. Даже в этой лёгкой прогулке чувствуется напряжение эпохи, которую им предстоит как-то разрешать.

---

Герои доходят до дома № 36 по Невскому, где размещается электротехнический салон Попова. Снаружи скромная вывеска, но в витрине – вращающиеся электрические лампочки, что в 1900 году ещё вызывает у прохожих удивлённые взгляды.

Мира прижимается носом к стеклу:

– Ой, смотрите! Динамо-машина! И вольтова дуга!.. Там внутри, кажется, лекция сейчас... Можно зайдём? Ну пожалуйста-пожалуйста!

Велиар вопросительно поднимает бровь, глядя на Энди.

– Впрочем, мы сюда за этим и шли.

Они заходят внутрь, и Мира буквально ахает. В небольшом, но высоком помещении царит полумрак, разгоняемый десятками электрических лампочек – они горят ровным, чуть жужжащим светом, без копоти и запаха, в отличие от газовых рожков. Вдоль стен – стеклянные витрины с приборами: гальванометры, реостаты, какие-то блестящие шестерёнки и непонятные Мире, но явно важные механизмы. В центре зала стоит большой стол, а на нём – действующая модель динамо-машины, которую с важным видом крутит молодой человек в студенческой тужурке.

Посетителей немного: пара пожилых господ с бородами, похожих на профессоров, несколько военных инженеров в мундирах и любопытная дама в шляпке с вуалью, которая, впрочем, смотрит на всё с некоторым испугом.

Мира подбегает к динамо-машине, её глаза буквально горят в свете лампочек. Она встаёт на цыпочки, пытаясь рассмотреть устройство поближе. Низкий рост – не самое удобное для таких занятий, но её энтузиазм компенсирует всё.

Студент-демонстратор замечает её и снисходительно улыбается:

– Барышня интересуется физикой? Редкое для дам увлечение. Это динамо-машина постоянного тока, система Яблочкова, усовершенствованная. Позволяет преобразовывать механическую энергию в электрическую. Вращайте вот здесь, если желаете попробовать.

Мира фыркает – этот тон «снисходительного мужчины» она терпеть не может, но сдерживается ради возможности покрутить ручку. Она вцепляется в рукоять и начинает вращать с такой энергией, что студент едва успевает подхватить прибор, чтобы тот не упал со стола.

– Осторожнее, барышня! – вскрикивает он.

– Я не барышня, я инженер! – отрезает Мира, не прекращая вращать. Лампочка на столе загорается ярче. – А ваша динамо-машина, между прочим, теряет КПД на щётках! Вот здесь! – она тыкает пальцем в узел коллектора. – Если заменить графит на медно-графитовый композит, потери снизятся процентов на пятнадцать. Я в «Journal de Physique» статью читала!

Студент открывает рот и закрывает. Пожилые профессора оборачиваются с живым интересом.

Велиар тихо, чтобы не привлекать внимания, встаёт у входа, прислоняется плечом к косяку. Его глаза скользят по посетителям, оценивая каждого. Он замечает, что один из «профессоров» слишком внимательно смотрит не на динамо-машину, а на них – особенно на Энди. Рука Велиара чуть заметно двигается, проверяя, легко ли вынимается наган из кобуры под шинелью. Но пока он молчит, только бросает короткий взгляд: «Вижу, слежу».

Тем временем к Мире подходит второй из пожилых господ – с густой седой бородой и умными, живыми глазами.

– Простите, барышня... то есть, простите, коллега, – говорит он с лёгкой усмешкой. – Вы совершенно правы насчёт щёток. Позвольте представиться: профессор Технологического института, Николай Гаврилович Егоров. Осмелюсь спросить: вы учились за границей? Или, может быть, на Бестужевских курсах? Я не припомню таких талантливых слушательниц...

Он смотрит на Миру с неподдельным интересом, но и с лёгким недоверием – слишком молода, слишком миниатюрна, слишком необычна внешне для признанного гения.

Энди отступает на шаг, прислоняется к прилавку с какими-то блестящими приборами и скрещивает руки на груди. На лице – лёгкая, почти отеческая улыбка. Мира в своей стихии – это зрелище, которое стоит наблюдать со стороны.

Она поправляет выбившуюся из-под шапочки прядь серо-чёрных волос и смотрит на профессора Егорова снизу-вверх, абсолютно без тени робости.

– Здравствуйте, Николай Гаврилович. Я Мира Атермит. На Бестужевских не училась, я вообще из Геническа. Это в Херсонской губернии, у Азовского моря. Там курсов нет, зато есть библиотека и журналы, которые выписывает земство. А ещё у меня своя мастерская.

Она говорит это с такой гордостью, словно сообщает, что она – как минимум профессор Сорбонны.

Профессор Егоров поднимает брови:

– Из Геническа?.. Господи, помилуй. И вы самостоятельно дошли до идеи композитных щёток? Это поразительно. Скажите, а вы знакомы с работами господина Теслы по переменному току? У нас в институте как раз недавно переводили его лекции...

Глаза Миры загораются ещё ярче, если это вообще возможно. Она буквально подпрыгивает на месте:

– Тесла?! Ой, я его обожаю! У меня даже есть его фотография из журнала! Я пыталась повторить его эксперимент с катушкой, но у меня искра была всего сантиметра три, а не метр, как у него. Наверное, потому что у меня провода тоньше и конденсаторов мало. А вы видели его работы? А у вас в институте можно посмотреть оборудование? А...

Она тараторит без остановки, забыв обо всём на свете. Профессор Егоров слушает с всё возрастающим изумлением, смешанным с уважением.

Велиар тем временем делает почти незаметное движение – чуть смещается, чтобы оказаться ближе к Энди. Не поворачивая головы, одними губами шепчет:

– Тот тип, в сером пальто, у витрины с гальванометрами. Смотрит на нас. Вернее, на тебя. Уже пять минут изучает, а приборы даже не трогает. Морда незнакомая, но стрижка военная. Из жандармов может быть, а может, и из охранки. Проверить?

Действительно, у витрины стоит мужчина лет сорока, в добротном, но неброском пальто, с аккуратной бородкой. Он делает вид, что рассматривает гальванометр, но взгляд его краем глаза скользит в их сторону.

Мира продолжает разговор с профессором, не замечая ничего вокруг:

– ...а ещё я думаю, что электричество можно использовать не только для света, но и для движения! Представьте, профессор: экипаж без лошадей, на электрической тяге! У меня есть чертежи, но пока не получается достать достаточно мощные аккумуляторы. У вас в институте есть химическая лаборатория? Может, вместе попробуем...

Профессор Егоров уже не просто удивлён – он заинтригован:

– Мира... позвольте без отчества, вы совершенно необыкновенная молодая особа. Послушайте, а не хотите ли вы поступить на наши курсы? Я мог бы замолвить словечко, устроить прослушивание. Для женщин у нас, правда, отделение, но допуск к лабораториям... Я думаю, для такого таланта можно сделать исключение.

Он смотрит на неё с отеческой теплотой.

Тем временем Энди, чуть наклоняя голову к Велиару, не меняя расслабленной позы и продолжая улыбаться, глядя на Миру, говорит:

– Пока просто наблюдай, чтобы он ничего не выкинул. Помни: мы здесь не для скандалов раньше времени, Велиар Иванович.

Велиар чуть заметно кивает. В его тёмно-синих глазах мелькает понимание – и лёгкая хитринка человека, который умеет ждать.

– Как скажешь, Энди Александрович, – так же тихо отвечает он. – Постою, посторожу.

Он не отходит от входа, но теперь его поза кажется ещё более расслабленной – опытный боец умеет маскировать готовность под лень.

Энди же отлепляется от прилавка и неспешно подходит к Мире и профессору Егорову. Мира как раз открывает рот, чтобы ответить на предложение об учёбе, но, заметив его, замирает и смотрит вопросительно.

Профессор оборачивается.

Энди делает лёгкий поклон – ровно настолько, чтобы выразить уважение, но не переходить в подобострастие:

– Простите, что вмешиваюсь. Позвольте представиться: Энди Александрович Тенебрис, губернатор Херсонской губернии. А это моя давняя подруга и, осмелюсь сказать, главная гордость нашей губернии – Мира Андреевна Атермит.

Мира слегка краснеет от такого официального представления, но в её разноцветных глазах вспыхивает благодарность.

Профессор Егоров заметно меняется в лице – лёгкое удивление, смешанное с интересом. Он выпрямляется, поправляет сюртук:

– Губернатор? Вот уж не ожидал-с. Честь имею, ваше превосходительство. Николай Гаврилович Егоров, профессор Технологического института. Осмелюсь заметить... ваша протеже – удивительный самородок. Такие знания в столь юной особе, да ещё из провинции... Это поразительно.

Он снова смотрит на Миру, потом на Энди:

– Я только что предлагал Мире Андреевне подумать об обучении у нас. Конечно, для женщин у нас особые условия, но для такого таланта... Я бы мог похлопотать о персональном допуске к лабораториям. Это большая редкость, доложу я вам.

Мира смотрит на друга умоляюще – ей явно хочется согласиться, но она ждёт его слова.

Он чуть наклоняется к Мире, улыбаясь ей той особенной улыбкой, которая у них двоих всегда значила: «Я с тобой, малыш, всё хорошо».

– Я, конечно, не против, Мира Андреевна, – говорит он негромко, но так, чтобы профессор тоже слышал. – Но главное – чтобы мы могли поддерживать связь. Губернии нужны твои идеи и твои руки. Да и я без тебя и Велиара... сама знаешь.

Мира часто моргает, её глаза становятся влажными на долю секунды. Она быстро шмыгает носом и кивает с такой серьёзностью, на которую способны только самые преданные друзья:

– Конечно, Энди... Александрович. Ты же знаешь, я всегда... Мы всегда...

Она не договаривает, но это и не нужно.

Профессор Егоров смотрит на них с лёгким удивлением и явным одобрением. Похоже, он не привык видеть, чтобы губернаторы так по-отечески обращались с юными дарованиями.

Тем временем Энди, не меняя выражения лица, бросает короткий взгляд в сторону Велиара. Тот стоит всё так же расслабленно у входа, но он знает его двадцать семь лет – он ловит намёк мгновенно.

Энди чуть поворачивает голову, делая вид, что поправляет воротник, и одними губами, почти беззвучно, говорит ему вполоборота:

– Главное, чтобы наш «гость» не старался помешать нашим планам. Присмотри.

Велиар едва заметно кивает – движение такое лёгкое, что его можно принять за случайное. Его тёмно-синие глаза снова скользят к мужчине в сером пальто, который всё ещё стоит у витрины с гальванометрами, делая вид, что изучает приборы.

Профессор Егоров, ничего не замечая, продолжает:

– Ваше превосходительство, если позволите совет – такие таланты, как Мира Андреевна, нужно холить и лелеять. Я бы с радостью взял её под своё крыло. У нас в институте есть несколько вольнослушательниц, но такой... такой искры я давно не встречал.

Он смотрит на Миру с искренним восхищением.

Мира переминается с ноги на ногу, явно смущённая таким вниманием, но при этом страшно довольная. Она бросает на Энди быстрый взгляд: «Ну что скажешь?»

– Конечно, конечно! Я вполне даже за! Если нужна будет моя помощь – только обратитесь! Но всё же это решать не мне, а нашей милой даме.

Энди произносит это с такой неподдельной теплотой и лёгким лукавством, что Мира сначала хлопает своими разноцветными глазами, а потом – впервые за весь разговор – по-настоящему смущается.

– Энди! – она пытается изобразить возмущение, но у неё плохо получается, потому что улыбка прорывается наружу. – Ну ты чего... Я же...

Она задирает голову вверх, и в её глазах пляшут смешинки:

– Ладно, ладно... Я подумаю. Честно! Но если я соглашусь, ты мне будешь присылать чертежи губернских заводов для анализа! И новые журналы! И...

– И регулярные отчёты о проделанной работе, – подхватывает профессор Егоров с улыбкой. – Как у настоящего инженера. Значит, Мира Андреевна, я могу надеяться на ваше согласие?

Мира кусает губу, бросает быстрый взгляд на Энди, потом на Велиара, который стоит у входа, но явно краем уха слушает, и наконец решительно кивает:

– Я подумаю, Николай Гаврилович. Честно, подумаю. Можно я... можно мы завтра ответим? Нам сегодня ещё по делам нужно.

Профессор согласно кивает, достаёт визитную карточку и вручает её Мире:

– Разумеется, разумеется. Здесь адрес института и моя личная квартира. Буду ждать с нетерпением. Ваше превосходительство, – он поворачивается к Энди, – позвольте и вам вручить. Если Херсонской губернии потребуются консультации по технической части или, скажем, подготовка кадров для заводов – я к вашим услугам.

Он явно понимает, что губернатор в столице – фигура неслучайная, и связи с ним могут быть полезны.

В этот момент Велиар делает едва заметное движение – он чуть отходит от двери, делая вид, что рассматривает витрину с запасными частями, но на самом деле оказывается ближе к выходу, перекрывая возможный путь «подозрительному типу».

Мужчина в сером пальто наконец отрывается от гальванометров и медленно, как бы невзначай, движется к выходу. Проходя мимо Велиара, он чуть замедляет шаг, и их взгляды встречаются ровно на секунду. Слишком ровно, чтобы быть случайностью. Потом тип выходит на улицу и растворяется в снежной пелене.

Велиар провожает его взглядом, затем подходит к друзьям. Лицо его спокоен, но Энди знает этот блеск в глазах – он взял след.

– Господа, – говорит Велиар негромко, – может, продолжим прогулку? А то здесь, кажется, все приборы уже осмотрели. Мира Андреевна, вы как?

Он смотрит на Миру, но краем глаза даёт знак: «Надо поговорить».

---

На выходе из салона они оказываются на заснеженном тротуаре Невского. Вечереет, зажигаются первые фонари. Мира сжимает в руке визитку профессора и молчит, переваривая события.

Велиар оглядывается, убеждается, что «серого пальто» поблизости нет, и тихо говорит, обращаясь к другу:

– Энди... Александрович. Тот тип. Он вышел, но я уверен – он не просто так пялился. Такие глазки бывают только у двух пород людей: у жандармов и у филёров из охранки. Если это последнее... значит, нас уже встретили. Вопрос: кто навёл и чего хотят?

Он замолкает, давая время осмыслить.

Мира встревоженно переводит взгляд с одного друга на другого:

– Что? Кто? За нами следили? А я и не заметила... Ой, а может, это из-за меня? Из-за того, что я про электричество говорила? Я ничего противозаконного не делала, честно!

Энди кладёт руку на плечо Миры – она такое любит, сразу чувствует себя защищённой, хоть и строит из себя самостоятельную изобретательницу.

– Не переживай, солнце, – говорит он мягко, но с той уверенностью, которая всегда действовала на неё успокаивающе. – Я не думаю, что это связано с тобой. Ты просто гениальный инженер, а не заговорщица.

Мира выдыхает, чуть заметно расслабляясь, но в её разноцветных глазах всё ещё горит тревога. Она прижимает визитку профессора к груди, словно это не карточка, а амулет.

Велиар слушает, склонив голову чуть набок. На его лице – то самое выражение, которое бывает у опытных игроков в карты, когда они просчитывают чужие ходы.

– Верно говоришь, Энди Александрович, – отвечает он негромко.

Он оглядывает прохожих уже не скрываясь – быстрым, цепким взглядом человека, привыкшего оценивать угрозы.

– Назначение твоё – да, это весомо. Губернатор Херсонской губернии, да ещё такой молодой – это уже само по себе событие для столичных канцелярий. Там, – он кивает куда-то в сторону министерств, – любят собирать досье на всех мало-мальски значимых фигур. Особенно если фигура едет в Питер с неясными целями.

Мира встревает:

– А может, это из-за Велиара? Ну... ну ты же в армии служил, может, старые знакомые интересуются?

Велиар усмехается, но усмешка выходит невесёлой:

– Может и так. Только те «старые знакомые», с кем я служил, обычно подходят и здороваются за руку. А этот... этот именно следил. Профессионально так, но я эту породу за версту чую.

Он снова смотрит на друга:

– Думаю, следят, чтобы собрать информацию. Узнать, с кем встречаемся, о чём говорим, кто наш круг. Чтобы потом, когда придёт время – а оно всегда приходит, – было чем надавить. Власть дело... сложное. Особенно здесь, в столице, где каждый чиновник друг другу глотку готов перегрызть за тёплое место.

Он замолкает, давая слово.

Мира смотрит на них снизу-вверх, и в её взгляде – смесь тревоги и гордости. Она всегда знала, что Энди не просто так рвался в большую политику, но одно дело знать, а другое – столкнуться с её изнанкой лицом к лицу.

Снег всё сыплет, фонари зажигаются один за другим, Невский оживает вечерней суетой. Где-то вдалеке слышен звон конки, цокот копыт, смех прохожих. Жизнь идёт своим чередом, а трое стоят на перекрёстке – и не только географическом.

Энди медленно стягивает перчатку – тонкая кожа, тёплая, но сейчас пальцы всё равно холодит зимний воздух. Подставив ладонь под падающие снежинки. Они ложатся на разогретую кожу, задерживаются на секунду – и тают, превращаясь в капельки воды.

Мира заворожённо смотрит на его ладонь. Она всегда умела видеть красивое в простых вещах.

Тяжёлый вздох вырывается сам собой – не театрально, а по-настоящему устало. Столица давит, хотя он здесь всего полдня.

– Думаю... нам нужно в гостиницу, – произносит молодой человек, не отрывая взгляда от тающих снежинок. – Возможно, слежка... это не то, что сейчас стоит обсуждать. На улице.

Велиар согласно кивает – коротко, почти незаметно. Он понимает: даже если вокруг никого, уши могут быть где угодно.

Энди поворачивается к нему, пряча руки в карманы пальто:

– Велиар, завтра пойдёшь с Мирой. Думаю, её поступление – это важно. Будь рядом. И как раз посмотришь... – он делает паузу, встречаясь с ним взглядом, – думаю, понимаешь, о чём я.

Велиар усмехается углом рта. Понимает. Не только присмотреть за Мирой, но и оценить обстановку в институте, людей вокруг, возможные связи – и заодно проверить, не тянется ли за ними «хвост» и туда.

– Присмотрю, Энди Александрович, – отвечает он негромко. – Как за родной. Мира Андреевна ничего не заметит, а я всё увижу.

Мира переводит взгляд с Энди на Велиара и обратно. Она не глупа – понимает, что они договариваются о чём-то, что остаётся за словами. Но не лезет. Доверяет.

– А ты? – спрашивает она тихо. – Ты завтра к этому... к министру пойдёшь? Один?

– Я пойду за нашей изначальной целью, – отвечает он, позволяя себе лёгкую улыбку. – Не волнуйся, солнце. Я справлюсь. Не в первый раз высокие кабинеты обивать.

Мира кусает губу, но кивает.

– Тогда... в гостиницу? – она поправляет шапочку на своих серо-чёрных волосах. – Я есть хочу, если честно. И ноги замёрзли. У меня рост маленький, я до земли ближе, мне холоднее!

Она пытается шутить, но в голосе слышится усталость. День выдался насыщенный.

Велиар оглядывает улицу ещё раз:

– Предложений нет. В гостиницу – самый раз. Там и стены помогут, и поужинаем нормально. А завтра – по плану.

Он подзывает извозчика – тот как раз тормозит неподалёку, заметив потенциальных седоков. Пролётка останавливается, лошадь фыркает паром в морозном воздухе.

---

В гостинице «Европейская»

Номер люкс на втором этаже – просторная гостиная с тяжёлыми портьерами, два кресла у камина с потрескивающими дровами, стол, накрытый белой скатертью, и две двери в спальни. Мира сразу подбегает к камину, протягивает озябшие ладошки к огню. Её разноцветные глаза отражают пляшущие языки пламени.

Велиар первым делом проверяет окна, двери, даже заглядывает за портьеры – привычка, от которой он не откажется никогда. Потом кивает:

– Чисто. Можно говорить.

Он садится в кресло, вытягивая длинные ноги. Белые волосы чуть влажные от снега, тёмно-синие глаза внимательно смотрят на друга.

Мира оборачивается от камина:

– Энди... Александрович. А если серьёзно? Ты правда думаешь, что это просто проверка? Или кто-то уже знает, зачем мы приехали? – она мнётся. – Я... я боюсь за тебя. За нас.

Он подходит к Мире и аккуратно, стараясь не напугать, кладёт руки ей на плечи. Она такая маленькая по сравнению с ним, что со стороны это выглядит почти трогательно: огромный губернатор и его крошечная подруга-изобретательница.

– Не нервничай, солнце, – говорит мягко, но с той уверенностью, которая всегда действовала на неё лучше любых лекарств. – С тобой Велиар. А Велиар Иванович, – он бросает взгляд на друга, – человек, умеющий постоять за себя и за близких. Я за вас двоих спокоен.

Велиар из своего кресла коротко кивает, но в тёмно-синих глазах мелькает что-то тёплое. Он не любит показных нежностей, но цену дружбе знает.

Энди делает паузу. В камине потрескивают дрова, за окном мягко падает снег. Петербург затихает, готовясь к ночи.

– А я? – парень чуть наклоняет голову, встречаясь взглядом с разноцветными глазами Миры. – Я буду делать всё, как привык. А значит – в лучшем виде.

Мира невольно улыбается – она слишком хорошо знает эту его самоуверенность, которая почти всегда оказывается оправданной.

– Поднять вопрос автономии Юга – это смело, – продолжает он уже серьёзнее. – Но это одна из наших целей. Не самая лёгкая, да. Но я справлюсь.

Энди отпускает её плечи и делает шаг назад, разводя руками с лёгкой, почти мальчишеской усмешкой:

– А даже если что-то пойдёт не так... я умело ускользну. Ты ведь меня знаешь, кроха.

Мира фыркает, но в её глазах зажигается знакомый огонёк. Тот самый, который был у неё в детстве, когда они втроём придумывали очередную проделку в генических дворах.

– «Кроха»! – передразнивает она, но беззлобно. – Сам ты... великан. Ладно, убедил. Но если что – я твою физиономию из любого министерства вытащу, даже если придётся динамит применить.

Велиар издаёт короткий смешок:

– Мира Андреевна, вы сначала динамит изобретите, который в кармане помещается и не взрывается раньше времени. А то пока с вашими чертежами... – он осекается, потому что Мира швыряет в него подушкой с дивана.

Подушка попадает ему прямо в лицо. Велиар даже не уворачивается – только вздыхает с деланым смирением:

– Узнаю прежнюю Миру. Та же меткость, что и в детстве.

– В детстве я тебе камнем в лоб попала, между прочим! – напоминает Мира гордо.

– И шишка была неделю, – парирует Велиар. – До сих пор помню.

Они оба смотрят на Энди, и на мгновение становится тепло – не от камина, а от того, что они снова вместе, как тогда, в Геническе, когда мир был проще и вся жизнь была впереди.

– Ха-ха, да помнится, помнится... Вы хотели есть? Может, закажем еду в номер или спуститесь отужинать? Я пока займусь кое-чем. – он достаёт папку с документами и изучает её: карты, доклады и многое другое.

Мира довольно улыбается, прижимая подушку к груди, словно трофей. Велиар поправляет волосы – снег на них уже растаял, и белые пряди слегка влажные.

– Есть? – Мира тут же оживляется, забывая про динамит и камни. – Ой, да! Я ж говорила – ноги замёрзли и вообще... а тут, наверное, в ресторане такая еда! Я в жизни не была в таких гостиницах.

Она оглядывает роскошный номер с лёгким благоговением. Для девочки из Геническа, пусть и гениальной, «Европейская» – это действительно нечто.

Велиар поднимается из кресла:

– Я бы, пожалуй, спустился. Разведать обстановку внизу заодно. В ресторанах всегда есть уши, а уши иногда говорят полезные вещи. – Он смотрит на Миру. – Но если Мира Андреевна боится одна идти...

– Я не боюсь! – встрепенулась Мира. – Просто... ну, с тобой спокойнее. Ладно, пошли в ресторан. А ты, Энди? – она смотрит на него с лёгкой тревогой. – Точно не пойдёшь? Один тут сидеть будешь?

– Я пока займусь кое-чем, – отвечает он, кивая на папку. – Завтра встреча с министром. Мне нужно быть во всеоружии. А вы идите, поешьте, отдохните. Только...

Энди смотрит на Велиара. Тот понимающе кивает:

– Только без глупостей, Мира Андреевна. Никаких споров с официантами о качестве вилок и никаких лекций о переменном токе соседям по столу. Договорились?

Мира фыркает, но согласно кивает:

– Ладно, ладно... Пошли уже, нянька.

Она подходит к Энди на прощание и, встав на цыпочки, чмокает его в щёку:

– Не скучай тут. Мы быстро. И... удачи тебе с бумажками.

Они выходят. Дверь закрывается.

Энди остаётся один в номере.

В камине потрескивают дрова, за окном мягко падает снег, освещённый жёлтым светом уличных фонарей. Тишина – только редкие стуки колёс экипажей где-то внизу.

Он садится в кресло у камина, раскладывает на столике карты и документы.

В голове вопросы, которые нужно обдумать:

– Как подать идею, чтобы министр не увидел в ней сепаратизм?

– На какие уступки можно пойти?

– Кто в министерстве может поддержать, а кто – враг?

– Что делать, если после встречи слежка усилится?

Он изучал, а время шло.

Через час в коридоре слышны шаги, приглушённые голоса – Мира и Велиар вернулись.

Они входят с морозным румянцем на щеках. Мира держит в руках свёрток – видимо, прихватила что-то сладкое из ресторана.

– Энди! – с порога начинает она, но осекается, увидев его сосредоточенное лицо и разложенные бумаги. – Ой, мы не помешали?

Велиар закрывает дверь, сбрасывает пальто и проходит к камину, грея руки:

– В ресторане интересно. Во-первых, кормят отлично. Во-вторых, – он делает паузу, – за соседним столиком сидели двое. Из министерства внутренних дел, судя по разговорам. Обсуждали какого-то молодого губернатора с юга, который «слишком много о себе возомнил».

Мира округляет глаза:

– Они про Энди говорили? Уже? Откуда они знают, что мы здесь?

Велиар пожимает плечами:

– Столица. Здесь всё узнают быстрее, чем телеграф работает. Но главное – они не знают, зачем мы приехали. Только то, что ты, Энди, здесь. Значит, слежка – общая, а не точечная.

Энди откидывается на спинку кресла и смотрит на друзей. В камине уютно потрескивают дрова, за окном всё так же падает снег – Петербург живёт своей жизнью, не спрашивая разрешения у маленьких людей со своими большими планами.

– Хм... – тянет он, растягивая губы в улыбке, которая должна выглядеть беззаботной. – Тоже неплохо. Но и не сказать, что фраза «слишком много о себе возомнил» – это хорошо.

Мира тут же подскакивает к другу, садится на подлокотник кресла, поджимая ноги, и внимательно вглядывается в его лицо своими разноцветными глазами:

– Энди... Ты чего? Ты же сам сказал – не нервничать. А сам... – она не договаривает, но её взгляд ощутим.

Велиар остаётся стоять у камина, грея руки. Его тёмно-синие глаза чуть прищурены – он видит эту натянутую улыбку так же ясно, как Мира. Но он молчит, давая пространство.

Энди вздыхает – уже по-настоящему – и меняет тему:

– Ладно, дела завтрашнего дня – это дела завтрашнего дня. – он расправляет плечи, заставляя себя расслабиться. – Как вам столица?

Улыбка всё ещё натянутая, но парень старается, чтобы голос звучал легко.

Мира на мгновение замирает, потом решает подыграть. Она спрыгивает с подлокотника и начинает кружиться по комнате, раскинув руки:

– Огромная! Шумная! Тут даже снег падает как-то... по-столичному! Важный такой снег, понимаешь? В Геническе снег как снег, а тут – прямо снежинки с амбициями!

Она хохочет, и смех у неё звонкий, настоящий.

– А в ресторане! – продолжает она. – Там люстры – во! – она разводит руки, показывая размер. – И тарелки с золотыми ободками. Я боялась ложку уронить, честное слово! А ещё там подавали какое-то мясо под соусом, я даже название забыла, но вкусно – пальчики оближешь! Велиар, скажи!

Велиар усмехается, поворачиваясь к ним:

– Скажу. Мира Андреевна чуть не устроила дискуссию с официантом о том, почему вилки не из серебра. Пришлось делать страшные глаза.

– А что? – Мира невозмутимо пожимает плечами. – В приличных домах полагается серебро. Я в книжках читала. А тут вроде «Европейская», а вилки простые. Непорядок!

Она снова поворачивается к Энди, и в её глазах пляшут озорные искры:

– А вообще, Энди... знаешь, что я поняла? Столица – она как большая машина. Красивая, сложная, но, если не знать, какой рычаг нажать, она может и раздавить. – Она становится серьёзнее на секунду. – Но ты всегда умел находить нужные рычаги. Даже в детстве, когда мы в старых сараях лазали, ты знал, какая доска не провалится.

Велиар добавляет негромко:

– А если рычаг не найдётся – мы рядом. Ты нас знаешь, Энди Александрович.

Он произносит это официально, но в глазах – тёплая, давняя преданность.

Энди смотрит на друзей, и натянутая улыбка наконец становится настоящей. Мира права – они всегда находили нужные рычаги. И не только в сараях.

– Ваша правда... – тихо говорит он и аккуратно собирает разложенные бумаги обратно в папку. Карты, доклады, проект – всё ложится в потёртую кожу, словно закрывается ещё один маленький этап сегодняшнего дня.

Папка отправляется на столик у стены. Подальше от глаз, подальше от мыслей. До завтра.

Парень поворачивается к ним, разводя руками:

– Итак, какие планы? Спать?

Мира прыгает на диван, поджимая под себя ноги и кутаясь в плед, который обнаружила тут же:

– Спа-а-ать... – тянет она с притворной серьёзностью. – Это скучно. Давайте ещё посидим? Ну хотя бы полчасика? Я не хочу, чтобы этот день заканчивался. Он такой... – она ищет слово, – столичный!

Велиар усмехается, но в его глазах – согласие. Он садится во второе кресло, вытягивая длинные ноги к камину:

– Я бы тоже не против посидеть. Всё равно завтра вставать не рано. Мира Андреевна, вы, когда в институт собираетесь? К десяти? К одиннадцати?

Он смотрит на неё с лёгкой насмешкой, но в этой насмешке – привычная забота.

Мира задумывается:

– Профессор сказал, они лекции читают с десяти. Но я хочу пораньше, чтобы всё посмотреть! Вдруг там лаборатории работают? Велиар, ты со мной пойдёшь? – она смотрит на него с надеждой.

– Обещал же, – кивает Велиар. – Пойду. Посмотрю на столичное образование. Заодно и на тех, кто вокруг тебя вертеться будет.

Он произносит это буднично, но Энди понимает: «вертеться» – это не только про студентов.

Мира довольно улыбается и переводит взгляд на друга:

– А ты, Энди? Во сколько к министру? Страшно?

– Не страшно, – отвечает тот спокойно. – Ответственно. Но вы не волнуйтесь. Я справлюсь.

В комнате повисает тишина – тёплая, уютная, только дрова потрескивают да снег за окном.

---

Гостиница «Европейская», раннее утро

За окном серое петербургское утро. Снегопад прекратился, но небо по-прежнему тяжёлое, низкое. Где-то внизу уже гремят экипажи, разносчики газет выкрикивают заголовки.

Энди просыпается в своей спальне. В соседних комнатах тихо – Мира и Велиар, судя по всему, ещё спят.

На столике у кровати – записка, аккуратно сложенная пополам. Почерк Велиара:

«Энди, я вышел на полчаса – проверю обстановку у министерства и заодно куплю свежие газеты. Миру не буди, она вчера долго ворочалась. Встретимся в номере за завтраком. В.»

В коридоре слышны шаги прислуги, где-то хлопает дверь. Новый день начинается.

---

Через час все трое собираются в гостиной. Мира уже одета – простое, но опрятное платье, волосы убраны под шапочку. Она явно волнуется, но старается не показывать. Велиар сидит в кресле с газетой в руках, на столике перед ним – свежие номера «Петербургских ведомостей» и «Нового времени».

– Доброе утро, – говорит Мира, подходя к Энди. – Выспался? Я – не очень, но это ничего. Я в институте потом, может, вздремну в аудитории, если скучно будет.

Она пытается шутить, но голос чуть дрожит.

Велиар откладывает газету:

– Новости вчерашние подтверждаются. В газетах о тебе, Энди, ни слова – это хорошо. Значит, слежка пока тихая. Я прошёлся вокруг министерства – филёры есть, но работают стандартно. Ничего особенного.

Он смотрит на него внимательно:

– Кстати, наш вчерашний «гость» из салона – я его видел утром. Стоял у булочной напротив гостиницы, делал вид, что круассан ест. Так что да, наблюдение продолжается. Думаю, они хотят знать, с кем мы встречаемся и куда ходим. Но внутрь гостиницы, кажется, не суются.

Мира вздыхает:

– Ладно, хоть здесь спокойно... Энди, ты готов? Во сколько к министру?

– В одиннадцать. А вы сегодня в институт?

– Да, как планировали.

– Тогда встретимся сегодня в гостинице. Или же если я закончу раньше планируемого – направлюсь к вам.

Энди подходит к Мире и кладёт руки ей на плечи. Она поднимает голову, её разноцветные глаза смотрят с тревогой и надеждой.

– Ну, солнце, – говорит он мягко. – Ты сегодня покоряешь столичную науку. Держись там. Велиар за тобой присмотрит.

Мира шмыгает носом:

– Я не боюсь. Я просто... Ну, ты там это... Не давай себя в обиду, ладно?

Велиар подходит ближе, протягивает руку. Они обмениваются крепким рукопожатием – по-мужски, без лишних слов. В его глазах – спокойная уверенность: «Я прикрою».

– Ни пуха, – говорит он коротко.

– К чёрту, – отвечает с усмешкой Энди.

Мира порывисто обнимает его – насколько позволяет её рост, и быстро отступает, чтобы не разреветься.

– Иди уже, губернатор, – говорит она с деланой строгостью. – А то опоздаешь.

Энди выходит из номера. За спиной – двое самых близких людей. Впереди – министерство.

---

Приёмная министра внутренних дел

Здание Министерства внутренних дел на Фонтанке. Высокие потолки, портреты императоров в тяжёлых рамах, чиновники в мундирах снуют по коридорам с папками, стараясь не шуметь. Пахнет бумагой, сургучом и чуть-чуть – дорогим табаком.

Приёмная министра. Секретарь – сухой пожилой чиновник с бакенбардами – окидывает Энди быстрым цепким взглядом.

– Ваше превосходительство? Господин Тенебрис? Министр ожидает вас. Прошу следовать за мной.

Он открывает массивную дверь.

Кабинет Дмитрия Сергеевича Сипягина просторен, но не роскошен – рабочий кабинет человека, который проводит здесь большую часть жизни. Тяжёлый письменный стол, заваленный бумагами, книжные шкафы, портрет Николая II на стене. В кресле у стола – сам министр.

Сипягин поднимается навстречу. Ему около сорока, аккуратная бородка, внимательные серые глаза, дорогой сюртук. Он производит впечатление человека умного и жёсткого, но умеющего быть обходительным.

– Господин Тенебрис! – голос у него ровный, доброжелательный. – Рад познакомиться лично. Назначение ваше было... нестандартным, скажем так. Молодой губернатор – это всегда интересно. Присаживайтесь.

Он указывает на кресло напротив стола, сам садится, жестом предлагая начинать разговор.

За окном – серый Петербург, на Фонтанке – лёд, извозчики, редкие прохожие. Обычный январский день.