Юность. ФМШ. Институт.

Юность. ФМШ при МГУ.

Потерпев неудачу на Всесоюзной олимпиаде, я конечно, расстроился. Зато, потом участников олимпиады пригласили на дополнительные испытания для поступления в физико-математическую школу-интернат при МГУ. Проходили они тоже в здании МГУ, в одной из аудиторий. К конкурсу допускались все участники всесоюзной олимпиады.

Аудитория была довольно большая. Нас, претендентов, рассадили по одному за столы. Главный экзаменатор, по виду солидный преподаватель, а то и профессор, сидел за преподавательским столом, а с конкурсантами работали молодые парни, толи студенты – старшекурсники, толи аспиранты. Для начала, всем раздали по одной задаче на листочках. Решив задачу, следовало поднять руку и объяснить свое решение подошедшему студенту. Тогда он давал новое задание. Первые несколько задач я решил довольно быстро.

Работавший со мной студент подошел к экзаменатору и пошептался с ним. Принес мне еще одно задание, посложнее. Я его тоже решил. Потом еще одно, весьма сложное. С полчаса я над ним потел, но решил и его. Тогда студент, снова посовещавшись с преподавателем, дал мне новое задание. Я его помню хорошо. Задание было такое.

Дан выпуклый n-угольник. В нем произвольным образом расставлены пять точек, которые произвольным образом соединены между собой и с углами многоугольника. Однако отрезки, соединяющие точки междусобой и с углами многоугольника,между собой не пересекаются. Требуется определить сумму всех углов образовавшихся при этом треугольников.

Я был ошеломлен. До этого мне никогда не приходилось решать задачи с такими неопределенными исходными данными. Неизвестно, сколько углов в многоугольнике, неизвестно, как расположены точки, неизвестно, каким образом проведены отрезки между углами и точками. Ничего не известно. Я, что называется, «выпал в осадок». Всё, капут мне, подумал я.

Посидев некоторое время, от безысходности решил пойти самым тупым методом. Нарисовал несколько разных треугольников, расставил в них как попало по пять точек, соединил их, и посчитал сумму получившихся углов. Затем я нарисовал несколько разных четырехугольников, поставил в них точки, соединил всё, как получилось, и подсчитал сумму углов. Получилось, что во всех треугольниках сумма углов была одинаковой.И во всех четырехугольниках – тоже.Студент время от времени подходил ко мне, смотрел, что я делаю, потом шел к экзаменатору и докладывал ему. Экзаменатор посматривал в мою сторону с интересом.

Затем я нарисовал выпуклый пятиугольник, расставил точки и соединил их. И тут до меня, наконец, дошло. Все углы нарисованных треугольников примыкают либо к вершинам многоугольника, либо к точкам внутри него. Сумма углов выпуклого n-угольника равна сумме углов n-2 треугольников, а сумма углов, примыкающих к пяти точкам, равна 360 градусов, помноженному на пять. И совершенно не важно, как стоят точки и как нарисованы отрезки. Отсюда, ответ задачи равен N = 180*(n-2) + 360*5. От радости я чуть не подпрыгнул. Написал решение задачи начисто и поднял руку. Студент подошел ко мне, послушал мои пояснения, затем отнес листок с решением экзаменатору. Тот подозвал меня к себе, пожал руку и поздравил с зачислением в школу-интернат. Но, это было еще в марте.

Я несколько воспрял духом, хотя и слегка горевал, что не удостоился наград на Олимпиаде. Я тогда не подозревал, что даже первое место на олимпиаде, не пошло бы по важности и необходимости для моей дальнейшей судьбы ни в малейшее сравнение с зачислением в интернат.

Весной этого года командование собралось переводить моего отца из Унашей на Чукотку в гарнизон Анадырь. Мама испугалась. По рассказам служивших там офицеров – жуткое место. Всего три относительно теплых, со среднесуточной температурой выше нуля, месяца в году. Постоянные сильные, часто ураганные ветры, в сочетании с сильными морозами зимой. По военному городку в зимнее время в ветреные дни можно передвигаться, только, держась за натянутый трос. Бывали случаи, когда взрослых мужиков ветром отрывало от троса и безвозвратно уносило в тундру. Находили их останки только летом.

Под давлением мамы папа залег в госпиталь. Как известно, здоровых людей не бывает, бывают только не полностью обследованные. У отца нашли хронические заболевания, и он на этом основании решил демобилизоваться. Полную офицерскую пенсию он уже выслужил. Поскольку, он уже отслужил в армии положенные офицерам 25 календарных лет, ему особо не препятствовали.

Уволенным в запас офицерам по закону полагалась квартира в любом городе СССР, кроме Москвы и Ленинграда. Долго обсуждали, куда ехать на жительство. Родителям нравились два города: Ступино в Московской области, где мы уже жили ранее, и Обнинск в Калужской. Однако, в Обнинске работала атомная электростанция, первая в мире. Поэтому, родители предпочли Ступино. В мае упаковали имущество в контейнеры и вылетели самолетом из Владивостока в Москву, затем поехали в Ступино на электричке. По-первости, сняли частный домик в Хап-городке, тот же, что и 11 годами раньше, у тех же хозяев. Папа встал в исполкоме в очередь на получение квартиры.

Я доучился в Ступино две недели в 8 классе, в том же, в котором ходил в первый класс. Получил аттестат за школу - восьмилетку. Что интересно, никого из учеников я не вспомнил. Или все ученики в классе поменялись.

У меня был не такой уж очевидный выбор: пойти учиться в физико-математическую школу-интернат при Новосибирском университете, которая работала под патронажем академика Лаврентьева и располагалась в Новосибирском академгородке, или в такую же школу при Московском университете, которую патронировал академик Колмогоров. По принципу географической близости, по совету родителей, выбрал школу при МГУ. Родители, надо сказать, мной весьма гордились.

Лето пролетело быстро. Отец купил недалеко от города дачный участок в 6 соток, с маленьким сарайчиком. Папа устроился на работу инженером в горкомхоз, а мама в общество «Знание». Мы начали строить на даче летний домик размером 4 на 6 метров. Строил живший там же на своей даче старик – пенсионер, а я ему помогал. Основой дома стал контейнер, в котором наш Москвич ездил на Дальний Восток и обратно. Он был собран из крепкого бруса и толстых досок.

Наконец, в конце августа я приехал в интернат. Полное его название – специализированная школа-интернат физико-математического профиля № 18 при Московском государственном университете. Сейчас он называется «Специализированный учебно-научный центр имени А. Н. Колмогорова при МГУ». Таким образом, самостоятельная жизнь началась у меня в 15 лет. Ну, почти самостоятельная. В интернате мы жили на всем готовом.

Интернат тогда был совершенно новым по принципу набора учеников и по своим педагогическим принципам, в полном смысле экспериментальным учебным заведением. К тому же, он был совершенно новым по возрасту. Наш набор был всего лишь четвертым по счету и первым полнокомплектным, на полную проектную вместимость интерната. Предыдущие наборы были по количеству учеников значительно меньше. В нашем двухгодичном потоке было пять классов: А, Б, В, Г и Д. Был еще одногодичный поток из двух классов: Е и Ж, в который набирали учеников после окончания 9-го класса. В каждом из классов было примерно по тридцать учеников.

Сам интернат располагался в Филевском районе Москвы и состоял из двух четырехэтажных жилых корпусов и одного учебного, тоже четырехэтажного. Столовая и хозблок размещались в пристройке к учебному корпусу. Корпуса соединялись между собой теплым переходом на уровне второго этажа, носившем название «кошачий бродвей».

В первый день нас расселяли по комнатам, мы получали постельное белье и одежду. Всем выдали одинаковые рубашки, костюмы, ботинки, пальто и шапки. Руководила процессом классный руководитель – воспитатель Раиса Захаровна Анискова.

Я попал в комнату № 401 на четвертом этаже. Познакомился в лицо с ребятами: Крутецким Олегом, Музалевским Володей, Овчинниковым Сергеем, Фокиным Александром, Никишкиным Валерой и Баландиным Сергеем. Оказалось, что все мы из подмосковных городов. Видимо, по этому признаку нас и поселили в одной комнате. В большой комнате стояло 7 кроватей, 7 тумбочек, 2 шкафа, стол и 4 стула. Кровати и тумбочки стояли вдоль стен, а стол – посреди комнаты.

Начались занятия. Для меня это стало тяжелым шоком. На всех предметах, кроме химии. Даже на английском.

В первый же учебный день нам задали пересказ текста под названием «Number», что в переводе означает «Число». Текст, примерно, на полстраницы. Но, сложность его состояла в том, что большая часть слов в этом тексте была мне не известна. Попробуйте сразу запомнить несколько сотен неизвестных иностранных слов. Выход мы нашли такой: выучить наизусть весь текст. И параллельно выучить наизусть его перевод. Я и сейчас, через 56 лет, могу этот текст по памяти повторить. По крайней мере, его начало: «Number is the basis of the modern mathematics. But what is number? What does it means to say that: one a half plus one a half equals one?»Ну, и так далее… Переводится это так: «Число есть основа современной математики. Что означает: одна половина плюс одна половина равняется единице?»

Любой из выпускников интерната моего выпуска отбарабанит вам «Number», даже будучи поднят с постели в три часа ночи. Не знаю, учили ли последующие наборы интернатовцев этот текст. Но, мы его запомнили на всю жизнь.

В курсе алгебры изучались: элементы теории чисел, комбинаторика, теория вероятностей, комплексные числа, элементы линейной алгебры. Геометрия и стереометрия тоже были весьма суровыми, намного более глубокими, чем обычная школьная программа. По математическому анализу мы изучили за два года практически всю программу первого курса института.

Про школьный курс математики за 9 и 10 класс преподаватели вообще не вспоминали. Где-то за месяц до окончания 10 класса, я поднял руку и робко спросил преподавателя:

- А когда же мы будем проходить математику по программе обычной средней школы?

Преподаватель ответил:

- А что там проходить? Сами возьмите и прочитайте.

Я удивился. Потом взял школьные учебники за 9 и 10 класс и прочитал их. Прочитал «с листа». За неделю. Как беллетристику. И удивился еще сильнее. Действительно, чего там было два года изучать?

То же самое было и на физике.

Занятия в интернате были организованы по институтскому принципу «пар». По каждому предмету по два урока по 45 минут и перемена между ними. Отдельно читались лекции и отдельно проводились семинарские занятия. Лекции читали для всего потока в актовом зале. Это было не очень хорошо. Поскольку, с задних рядов доску было плохо видно. Да и темп подачи материала был слишком высоким, по крайней мере, для меня. Я не успевал его осмысливать.

Некоторые лекции читал сам патрон школы академик Колмогоров. Честно, говоря, это было совсем не здорово. Андрей Николаевич был уже старенький, голос у него был слабый, а потому слышно его было плоховато, что еще сильнее затрудняло понимание.

Поэтому, лекции потом приходилось прорабатывать заново по учебникам «дома», то есть в жилой комнате. За одним столом, имевшимся в комнате семерым школьникам, заниматься было невозможно, поэтому, занимались мы, лежа или сидя на кроватях. И только потом можно выполнять за столом собственно домашние задания.

Была в учебном корпусе большая аудитория с большими стеклянными окнами, выходящими в коридор, которую мы называли аквариумом. Предполагалось, что домашние задания ученики будут делать там. Но, практически, там было слишком шумно. Поэтому, мы занимались дома.

Зато на семинарах преподаватели «доставали» до каждого. По математике уроки вели одновременно два преподавателя. Каждый работал с половиной класса. Организовывались семинары так. Сначала преподаватели давали каждому с десяток задач. Во время решения задач учениками они ходили между рядами и наблюдали за ходом мыслей испытуемых. Иногда помогали.

А тут обнаружилось, что некоторые из нас решали весь десяток задач за 15 – 20 минут, а остальное время проводили в беседах с преподавателями, обсуждая новые выданные им задачи, причем, обсуждая на равных.

В нашем классе выделились пять «суперзвезд»: Коля Никишин, Коля Кондратьев, Андрей Климов, Саша Таранов и Саша Фокин. Они соображали настолько же лучше меня, насколько я в своей Унашинской школе соображал лучше троечника Коли Железнякова. Кондратьев и Климов за время нашего обучения в интернате неоднократно брали первые места на всесоюзных и даже на международных олимпиадах по математике. Остальные трое тоже взяли бы призовые места, но их туда не посылали, по причине малости квоты, выделенной интернату.

А большинство из нас, и я, в том числе, за 45 минут урока успевали решить 3 – 4 – 5 задач из числа предложенных. То есть, мы оказались на положении троечников в наших старых школах. Лично меня это совершенно не задело. Не всем же быть гениями. Тем более, что многие из школьников прибыли из наукоградов: Сарова, Обнинска, Фрязино и других. Соответственно, и подготовка у них была значительно лучше, чем у учеников обычных провинциальных школ. Да и родители у многих были научными работниками, даже кандидатами и докторами наук.

В нашем Б-классе было 5 девочек и 25 мальчиков. Обнаружилось значительное расслоение среди учеников. Расслоение по интеллекту. Все мы привыкли в своих прежних школах быть «звездами первой величины», на голову превосходящими по способностям других учеников. То есть, решать школьные задачи быстро и без труда, в то время как другие соученики над ними долго потели. За контрольные привыкли получать только отлично.

Наши «звезды» учились без напряжения. Ну а мы, все остальные, упорно, напрягая мозги, грызли неподатливый гранит науки и тянулись за лидерами изо всех умственных и моральных сил. В общем, после развеселой жизни в военных городках для меня настало время тяжелой «пахоты». Учились шесть дней в неделю по 6 часов в день. А весь остальной день осмысливали и осваивали, то, что нам давали на лекциях и семинарах.

На какие либо развлечения времени, да и желания, практически не оставалось. Я сильно уставал. Через выходной я ездил к родителям в Ступино. Автобус, метро, электричка, автобус. Около четырех часов в один конец. Сяду в электричку и сразу «вырубаюсь». Сплю до Ступино, все два часа дороги.

Правда, было у нас и трое отстающих. Абдул из Дагестана, парень по прозвищу Кострома из Костромы и Симонов по прозвищу Симонас. Абдул и Кострома совершенно «не тянули» предложенную нагрузку и безнадежно отставали. А Симонас был просто эпическим, эталонным «раздолбаем». Их троих отчислили после первого полугодия. Они вернулись в свои старые школы.

По таким поводам у нашего преподавателя русского языка и литературы Юлия Алексеевича Кима была сочинена песня. Там были такие строки:

«Что уж нам, где уж нам,

Дуракам, медведям,

К бабушкам, к дедушкам

Мы сегодня едем…»

По окончании 9 класса летом я жил на только что построенной родительской даче. Что интересно, все лето я вел исключительно «растительный» образ жизни. Пил, ел, купался в пруду, ходил в лес гулять, немного помогал родителям в огороде, ловил карасиков в пруду на удочку. И не прочитал за все лето ни одной книги, даже художественной. Даже желания такого не возникло. Мозг не желал больше трудиться и хотел отдыхать. Правда, сделал самодельный телескоп из очковых стекол и глазел через него на луну. Зато, потом с новыми силами взялся за учебу.

Преподавателями по основным дисциплинам у нас были аспиранты и преподаватели с мехмата и физфака МГУ. Очень сильные ученые и сильные педагоги. Математику вели Сосинский Алексей Брониславович, умнейший и интеллигентнейший мужчина средних лет, и молодые общительные парни: Пахомов Валера и Женя Гайдуков. Все они были в полном смысле великолепными преподавателями, недостижимыми эталонами мысли для нас, середнячков. Но, наши классные «звезды» общались с ними практически на равных. Я даже чувствовал гордость за себя, за то, что оказался в такой блестящей компании.

Правда, основное внимание преподаватели уделяли нашим «звездам». Конечно, если спросить у любого из них пояснение, они не отказывали. Но, я лично стеснялся отнимать у таких замечательных людей их дорогое время своими тупыми вопросами. После уроков можно было спросить пояснений непонятных моментов у наших собственных «корифеев». Они никому не отказывали. В нашей комнате из звезд жил Саша Фокин.

Физику вел солидный пожилой мужчина Катаев Георгий Иванович, преподаватель с физфака. Преподавал академично, в отличие от Пахомова и Гайдукова на равных с учениками не общался. Курс физики по содержанию тоже приближался к первому курсу физфака.

В девятом классе русский и литературу нам преподавал Юлий Алексеевич Ким, впоследствии оказавшийся Юлием Черсановичем, невысокий улыбчивый мужчина восточной внешности, лет около тридцати. Ким впоследствии стал всесоюзно знаменитым бардом, поэтом и музыкантом.

Но, бесспорным талантом он был уже в те далекие времена. Литературу он вел очень интересно. Поощрял наше вольнодумство в сочинениях по классическим произведениям. Но, к нашему глубокому сожалению, после девятого класса его от преподавания отстранили. Поговаривали, что по политическим мотивам, за антикоммунистические убеждения. Впоследствии выяснилось, что они подписал обращение против ввода советских войск в Чехословакию. Это событие произошло летом 1968 года. Я услышал об этом на даче по сделанному самостоятельно ламповому радиоприемнику. Приемник этот я сделал, чтобы сравнить его возможности в сравнении с ранее сделанными транзисторными. Я не осознавал тогда всей трагичности этого события, однако, у меня возникло стойкое интуитивное ощущение неправильности этого.

В десятом классе литературу и русский у нас вел преподаватель из МГУ, солидный и полный мужчина Герасимов Николай Иванович. Герасимов после Кима показался мне академичным и скучноватым. Он, в отличие от Кима, вольнодумство не поощрял. Как то раз, в сочинении я непочтительно отозвался о стихах Тютчева. За что был наказан тройкой.

Даже биологию у нас вел аспирант МГУ, к сожалению, не помню, как его звали. Он преподавал эту науку очень интересно, изо всех сил стараясь заинтересовать нас этой стезей. Он даже разбирал на занятиях статьи из новейших научных журналов. Но, мы были зациклены на физике и математике. В биологию никто из нас не пошел.

И только химию, почему то, вела заурядная школьная училка по фамилии Веденеева. Преподавала точно по учебнику для средней школы, весьма занудно, без «блеска мысли», присущего другим преподавателям. Химию мы дружно терпеть не могли. Не раз писали ей на доске лозунг: «Курица не птица, химия не наука», и слегка ее изводили. Она отвечала нам той же монетой. В аттестаты почти всем влепила по химии трояки, только корифеям, которые шли на золотые медали, под давлением директрисы поставила пятерки.

Особо следует отметить директора школы и по совместительству нашего преподавателя истории, Раису Аркадьевну Острую. В высшей степени внушительную и авторитетную даму. Фронтовичка, вся грудь в орденах, она воспринимала нас, школьников, как своих детей. Говорили, что в войну она командовала ротой связи. За интересы интерната в вышестоящих инстанциях она стояла «горой». Весьма строго нас воспитывала и внушала интерес к истории, преподавая её в духе истинного марксизма-ленинизма. Это я без всякой иронии пишу. Она была ярая коммунистка, а марксизм, как ни крути, является серьезной наукой.

Регулярно, несколько раз за семестр, устраивала нам зачеты по истории. Билеты состояли из четырех, насколько я помню, вопросов. Причем, объяснять все исторические события требовалось с позиций марксизма-ленинизма. Три вопроса по предмету. Последний вопрос был типовым: «О прошедшем съезде компартии Швеции (Испании, или Гондураса, или Вьетнама и так далее). Стран в мире было много, и в каждой была компартия. И в них ежегодно происходили съезды. Запомнить, что там происходило на этих съездах, было в принципе не возможно. Но я наловчился лихо отвечать на этот вопрос. Я зазубривал только даты съездов. Остальное сочинял.

Допустим, вопрос о датской компартии. Дания – страна маленькая, население миллионов пять, примерно. Значит, делегатов на съезде не было слишком много. Я отбарабанивал: такого то числа в Копенгагене (съезд, конечно же, происходил в столице) состоялся съезд коммунистической партии Дании. Присутствовало на съезде 37 делегатов (это я наобум). Обсуждались вопросы внутренней и внешней политики компартии. Приняты решения: 1. О поддержке экономической борьбы трудящихся против гнета капиталистов (это обязательно); 2. О подготовке к выборам в парламент и мобилизации голосов избирателей (куда ж без этого); 3. О поддержке национально- освободительных движения в Родезии, Никарагуа и … (где в это время происходили «заварушки», я знал); 4. О поддержке мирных инициатив Советского Союза (эти инициативы тоже были всегда).

Что интересно, такие ответы всегда «прокатывали». Главное – вещать это все уверенно и без запинки. Не могла же Раиса Аркадьевна помнить, сколько там было делегатов, а даты я называл правильно, поскольку их заучивал. Получал за это всегда пятерки, мне кажется, она меня даже выделяла.

По причине напряженности учебных занятий, свободного времени у меня почти не оставалось. Только учеба и сон. Хотя, нашим корифеям учеба давалась значительно легче. У них свободное время оставалось. Коля Никишин ездил в МГУ заниматься большим теннисом, кто-то ездил в бассейн, кто-то в театры и музеи.

Помимо основных учебных курсов наши преподаватели вели дополнительные специальные курсы для углубленного изучения отдельных математических дисциплин. Ходили на эти спецкурсы, в основном, наши корифеи. У меня для этого не было ни времени, ни желания. Единственно, я ходил в кружок радиотехники, который вел студент – старшекурсник с физфака МГУ. На этом кружке мы изготовили систему громкоговорящей проводной связи между кабинетами.

Наш классный «надзиратель» Раиса Захаровна за нами особо не надзирала. И не пыталась нас как-либо воспитывать. Она была вполне обычной доброй женщиной, и, по-моему, слегка робела «вундеркиндов», собранных со всей страны под ее «крыло».

Однажды, уже под конец 10 класса, кто-то из нас принес порнографическую колоду карт с голыми дамами. Такие колоды тогда продавали в поездах дальнего следования. Вообще в карты играть запрещалось, тем более, с голыми дамами. Сидим за столом, играем. Тут входит Раиса Захаровна. Чтобы не увидеть нашу колоду, она обошла вокруг стола, глядя в стенку. И сразу вышла, не сказав ни слова. Иначе, ей бы пришлось как то реагировать, а ей этого не хотелось.

Отношения между учениками в классе были почти исключительно товарищескими, дружелюбными и дружескими. В нашей комнате я близко сошелся с Овчинниковым, Музалевским, Крутецким и Фокиным. Никишкин оказался замкнутым, жестким и некоммуникабельным парнем, таких обычно именуют «сухарями». Баландин – каким-то мутноватым и не особо контактным, что называется, «себе на уме». С ними двумя близкой дружбы не возникло.

Во время отбоя по комнатам проходил дежурный воспитатель и проверял выключение света. Возбужденные напряженной учебой, наши мозги не желали сразу отключаться, мы еще примерно с час разговаривали, обменивались своим небогатым жизненным опытом, рассказывали разные истории из своей «доинтернатской» жизни, делились воспоминаниями о прочитанных книгах и просмотренных фильмах.

Олег Крутецкий в течение многих вечеров после отбоя пересказывал нам книгу «Трудно быть богом» братьев Стругацких. Я их до интерната совсем не знал. Из серьезных современных советских фантастов читал только Ефремова.

Все мы были весьма впечатлены бурной судьбой дона Руматы Эсторского. После прослушивания книги мы присвоили себе почетные звания «донов». Мы стали называться донами Фокусом, Крутякусом, Старкусом, Воло и Офкосом. «Офкос» произошло от привычки Сереги Овчинникова на многие вопросы отвечать по-английски «Of course», что в переводе означало «Конечно». Остальные прозвания произошли от фамилий или имен. Что интересно, потом, когда мне в руки попала эта книга, обнаружилось, что Олег пересказывал ее практически слово в слово. Вот память была у человека!

В дальнейшем я прочитал все книги Стругацких. Перечитывал их многократно. Не будет ошибкой сказать, что из всего огромного массива прочитанной художественной литературы, именно Стругацкие оказали на меня наибольшее влияние.

Дон Фокус среди нас был самым умным, дон Воло – самым сильным. Боролись между собой мы часто, но только безударным методом. Помню, иногда, когда мы оставались на воскресенье в интернате, мы шли в спортзал, раскладывали на полу маты, и боролись. Я, дон Фокус и дон Офкос пытались завалить дона Воло. Иногда удавалось, но, чаще он нас раскидывал в разные стороны по матам. Потом мы шли гулять по центру Москвы. Однажды, прошли пешком насквозь Садовое кольцо от Киевского вокзала до Сухаревской площади.

Отроки не могут не бороться между собой. Юная физическая энергия требует выхода. Высокого искусства мы достигли в боях на подушках. Казалось бы подушка – предмет мягкий и для боя не приспособленный. Однако, если взять ее за один угол и хорошенько потрясти, то, перо спрессуется в противоположном углу в твердый ком. Если эти концом, набитым плотно пером, с размаху чиркнуть противнику по физиономии, то получалось весьма чувствительно.

Осенью из поездок домой мы привозили яблоки, варенье, пироги и прочие домашние заготовки. Как то раз, лежа на кровати, и при этом, поедая изрядный кусок белого батона, густо намазанный вишневым вареньем, я изрек афоризм: «Вот так я представляю себе жизнь при коммунизме!», который произвел большое впечатление на друзей.

Год выдался яблочным и яблок после выходного мы привезли много. Однажды, по дури, лежа на кроватях, мы затеяли после отбоя метать яблоки друг в друга. Оказалось, поступили мы весьма опрометчиво. Разбиваясь о крашенные масляной краской стены, мелкие осколки яблоки засыхали плотными коричневыми сгустками. Потом нам пришлось их оттирать от стен. А оттирались они с очень большим трудом. Поэтому, мы перешли на метание после отбоя друг в друга тапок.

Дури из нас лезло много. Однажды, зимой мы решили закаляться и спать с открытыми окнами. Даже накрывшись одеялами с головой, промерзли за ночь весьма основательно. Из-за того, что спасовать первым и закрыть окна никто из нас не хотел.

С жителями других комнат, я общался значительно меньше. Времени для этого почти не было. Слишком высокой была учебная нагрузка. Хотя, товарищеские и дружелюбные отношения возникли со многими одноклассниками.

Почему-то, совсем мало времени уделялось на уроках тренировкам по решению типовых задач, задаваемых на вступительных экзаменах в МГУ, МФТИ и другие элитные вузы. Преподаватели говорили:

- Возьмите сборники задач соответствующих вузов и сами их порешайте.

В классах Е и Ж одногодичного потока такими тренировками занимались специально. Поэтому, на вступительных экзаменах они показывали лучшие результаты в сравнении с классами двухгодичного потока. Нас не натаскивали на решение типовых задач, а, прежде всего, приучали мыслить.

Культурная жизнь в интернате была богатой. Очень запомнилось мне публичное чтение романа «Мастер и Маргарита» Булгакова. Он тогда только что вышел в журнальном варианте. Читал его Ким в актовом зале вечером, перед отбоем. Присутствовало человек 50 – 70. Свет в зале был выключен, горела только настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром у Кима на столе, стоящем на сцене. Этот антураж весьма способствовал восприятию мистических событий, происходящих в романе. Иногда Кима подменял кто-то из молодых преподавателей.

Читал Ким выразительно.

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…». До сих пор мурашки по коже…

Не ошибусь, если скажу, что Ким был душой интерната. Он сочинил «Гимн ФМШ». Начинался Гимн так:

«Привет тебе, о ФМШ!
Бесспорно, ты всегда прекрасна.
Твои четыре этажа
Всегда светить нам будут ясно!
Твои три кубика,
О спецреспублика,
Ты так невелика,
Невелика,
Но твой зеленый шум,
Но твой ученый ум
Не смолкнут на века!»
Исполнялся Гимн на мотив «Гаудеамус игитур».

Он сочинил множество песенок об обычной интернатской жизни. А самое впечатляющее, он сочинил две полномасштабных рок-оперы об интернате. Сочинил либретто, музыку, мизансцены, даже хореографию, и поставил эти оперы на сцене. Исполнялись они в актовом зале МГУ во время празднования «Дня рождения интерната», отмечаемого в первую субботу декабря. Исполнителями всех ролей были ученики и молодые преподаватели. Действующими лицами – ученики и преподаватели.

Когда мы учились в 9 классе, это была рок-опера «Ходят слухи». Начиналась она так:

"Ходят слухи, ходят слухи,
Что у нас открыли Интернат!
Это что-то в роде, в стиле, в духе
Учрежденья для цыплят.

В этом небольшом бедламе
Будет всё не так, как должно быть!
Там, представьте, между нами,
Там, представьте, между нами
Будут яйца курицу учить!..."

Опера состояла из потрясающих песен, была полна великолепного доброго юмора, самодеятельные актеры играли великолепно. И все это благодаря поразительному таланту Кима.

Слушал я оперу всего один раз, на этом праздновании. Однако, недавно мне попался текст либретто, и оказалось, что я почти все помню. В памяти она отлилась сразу и навсегда.

К следующему празднованию, когда мы учились в 10 классе, Ким поставил оперу «Антимир», в котором ученики интерната после аварии звездолета попадают в Анти-интернат. Особенно хороши мне показались такие строки:

«- Well! Так и держать по этой кривой,
Ни перед чем, ни перед кем не отступая!
Нам, ребята, что ль впервой,
Я ручаюсь головой,
Вывезет кривая! Well!»

Эта опера была еще лучше первой. Если это вообще возможно.

К окончанию учениками интерната у Кима тоже была душевная песня. Вот отрывок из нее:

«…До свиданья! Наш возлюбленный очаг с гениальностью в очах и в отчётах, до свиданья!
Не сводивший глаз да глаз и с ума сводивший нас на зачётах.
До свиданья!
Ты прости нам, дорогой, недостаток кой-какой воспитанья,
До свиданья, наш родной, до свиданья!»

Помимо чтений художественной литературы в актовом зале происходили вечера классической музыки. Вел их наш преподаватель Валера Пахомов. На хорошем стереофоническом проигрывателе он ставил пластинки и комментировал музыкальные произведения. Правда, я на них сходил всего пару раз. Классическая музыка меня не заинтересовала.

Тем не менее, несмотря на то, что преподавательский состав интерната был, без всякого сомнения, блестящим, мне кажется, что превалирующую роль в том глубочайшем влиянии, которое интернат оказал на меня, формируя мою личность, главную роль сыграло теснейшее общение с однокашниками, которые тоже были отнюдь не рядовыми людьми. Мы все влияли друг на друга.

Мы вместе сидели на лекциях и семинарах, вместе спали, вместе изучали лекционные материалы и решали домашние задания, вместе беседовали о всяческих вещах, за одним столом ели в столовой.

В возрасте 15 – 17 лет, я думаю, происходит окончательное становление личностей подростков. Думаю, в этом восприимчивом возрасте наши личности как-то синхронизировались между собой. Мы сохранили дружбу и душевное родство на многие годы. Мне кажется, нечто подобное произошло у Пушкина с его лицейскими друзьями.

В конце 10 класса нам сообщили, что приедут люди из Высшей школы КГБ, буду задавать тестовые задачи для поступления в эту школу. В то время, благодаря пионерско – комсомольскому воспитанию, у меня в голове существовал романтический образ этих «рыцарей революции», «с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками». Этакие «Железные Феликсы», аскеты, умирающие от голода на службе.

Из нашей комнаты пошли сдавать я и Крутецкий. Сдали. Потом нас вызывали на собеседование на Лубянку. Вроде, прошли мы его успешно. Нужно было ехать на окончательное собеседование. К 14 часам, как сейчас помню. Что бы успеть, выходить из интерната нужно было в 13 часов. А я лёг на кровать и лежу. Время идет, а я лежу. Уже 14 часов, а я все лежу. Сам не знаю, почему. Не хочу вставать, и всё. Отвратило меня что-то. Воля Господня, что ли?

А Олег Крутецкий пошел и поступил. И отучился там на техническом факультете. Но, занимался он, практически, прикладной наукой: засекреченной связью, разработкой шифровальных систем.

О девочках. В нашем классе учились пять девочек: Ира Колесникова, Соня Галимова, Таня Пронина, Таня Фискалова и Таня Кулакова. Хорошие девочки. Все они жили в одной комнате. Никаких романтических отношений , кроме товарищеских, ни у кого из нас с девочками не возникло. По причине слишком высокой учебной нагрузки, я думаю. Им приходилось так же трудно, как и нам. Было не до «романтики». К тому же, лично мне они казались слишком взрослыми. Сам себе, в сравнении с ними, я казался пацаном.

Исключение составили Валера Никишкин и Таня Кулакова. Таня отличалась от других девочек лихостью и даже некоторой «безбашенностью». К ней воспылал любовью Валера Никишкин, бесхитростный и прямолинейный по характеру. Однако, взаимности он не добился. Валера был обижен.

У парней именно в возрасте 15 - 17 лет происходит быстрый рост организма, костяк и мышцы из детских превращаются во взрослые. Сам я за эти два года прибавил в росте почти двадцать сантиметров, и соответственно прибавил и в весе. Наши организмы требовали усиленного питания.

Недавно я прочитал в воспоминаниях Валеры Пахомова, что Андрей Николаевич Колмогоров, пробивая в высоких «инстанциях» создание интерната, добивался утверждения норм питания, соответствующих спортивным школам олимпийского резерва. Но, не преуспел в этом. Чиновники в кабинетах решили, что науки изучать – это не штанги выжимать. И оставили нормы расходов на питание на уровне обычных школ-интернатов.

Питание было трехразовым, вроде бы, достаточно обильным. Однако, интенсивная мозговая деятельность организма требует и высоких затрат энергии в калориях. Поэтому, кушать нам хотелось. Особенно по вечерам. К тому же, ходили слухи, что персонал пищеблока, как обычно в общепите, приворовывает. Вроде бы видели, как этот самый персонал выносит с кухни по вечерам сумки с продуктами.

В головах простого интернатского народа созрела мысль добиться улучшения питания, объявив голодовку. Мысль эта нашла горячую поддержку. Конечно, к «голодовке» мы подготовились. Сходили в магазин, купили хлеба, сырков и колбасы. Так что, вместо голодовки у нас получился бойкот столовой. Шеф-повар утром лично стоял в дверях столовой и с ужасом смотрел на проходящих мимо школьников. В столовую никто не зашел.

Возник большой скандал. Слово «голодовка» в кабинетах не употреблялось, только «бойкот». Понаехали комиссии из РОНО, парткома МГУ, Минобра. Скандал, благодаря усилиям Р. А. Острой, как-то замяли. В столовую стали назначать дежурных учеников, чтобы проверять соответствие нормам закладки в котлы мяса, масла и прочего.

Шеф-повара заменили. Питание стало лучше. Кроме того, вечером в столовой стали выставлять большие чайники с чаем, белый хлеб и масло. А варенье мы приносили с собой. Эти вечерние чаепития перед отбоем с застольными беседами, помимо насыщения, позволяли расслабиться перед сном.

По прошествии многих лет, я считаю, что создание в СССР системы интернатов для способных подростков было крайне необходимым и полезным для усиления притока талантливых специалистов в научные и технические сферы деятельности страны.

Обучение в интернате, несомненно, способствовало умственному развитию попавших в него школьников, и моему умственному развитию в частности. Не меньшую роль играло и нравственное воспитание юношей в коллективе равных.

Интернат приучал к любой возникшей задаче подходить творчески, не ограничиваясь стандартным набором решений.

Однако, должен заметить, что интернат в наше время был настолько хорош, как средняя школа, что уровень обучения в нем значительно превзошел уровень последующего обучения даже в лучших ВУЗах. Я, в частности, поступил после интерната на физико-энергетический факультет Московского инженерно-физического института (МИФИ). После интернатского «полета мысли», обучение в нем показалось мне закостенелым и чрезмерно формализованным.

Субъективно у меня было чувство, как у артиллерийского снаряда, вылетевшего из пушки с огромной скорость, а потом, плюхнувшегося в болото. Кругом тишина, ряска и лягушки квакают. Уровень преподавательского состава в институте был значительно ниже интернатского.

А ведь МИФИ входил в тройку так называемых «июльских» ВУЗов, вступительные экзамены в которые проходили в июле, а не в августе, как во все остальные ВУЗы. Это давало возможность попробовать поступить в них более широкому кругу абитуриентов, поскольку конкурс в них был запредельно высоким. МИФИ считался третьим ВУЗом Москвы в области естественных наук, после МГУ и МФТИ.

Традиция собираться в день рождения Интерната в первую субботу декабря сохраняется у нашего класса до сих пор, вот уже 53 года. Каждый раз на встрече присутствует 10 – 15 человек. Только в ковидные года и в прошлый СВО - год мы не собирались. В ковид-пандемию из-за карантина, а в 22 году из-за общего крайне плохого настроения. Впрочем, в декабре 23 года мы снова соберемся.

Более-менее регулярно на наших ежегодных встречах, кроме выше поименованных, появляются все наши девочки, Овчинников, Музалевский, Сережа Денисов, Витя Солодов, Гера Гольдин, Саша Блинов и автор этих воспоминаний. Баландин, Посикеро и Грушевский появились на встречах лишь по разу - двум, а потом вестей о себе не подавали. Бесследно пропали с горизонта Антонов и Усаматов. На ежегодные сборища они не появлялись и вестей о себе не подавали.

Мы уже понесли тяжелые потери. Ушли от нас навсегда Коля Никишин, Витя Кистлеров, Валера Никишкин, Миша Ткаченя и Саша Таранов.

Типовая карьера моих однокашников выглядит так: доктор или кандидат наук, преподаватель или завкафедрой вуза. Многие, включая Климова, стали программистами. Саша Блинов занялся строительным бизнесом.

Многие из нас уже на пенсии.

Из пяти наших звезд Фокин уехал в США, Кондратьев – в Германию. Весьма причудлива была судьба Коли Никишина. Один из наших суперзвезд, он учился в аспирантуре мехмата МГУ. Как то, я спросил у него, как он отдыхает от своих мозголомных занятий современной супер-математикой. Я, собственно, хотел узнать, какую художественную литературу он читает. Коля меня весьма удивил.

- Когда устаю от математики, читаю современных философов: Шопенгауэра, Юнга, Рассела.

Я офигел, мягко выражаясь. И спрашиваю:

- А когда устанешь от чтения философов, что читаешь?

- Читаю классиков:

- Гегеля, Канта, Юма.

Мое офигение достигло стадии полного ошеломления.

Аспирантуру Коля бросил. При встрече я поинтересовался у него, почему. Коля ответил:

- Ну, разработаю я некоторое развитие теории гомологических рядов (не помню точно, каким разделом математики он занимался). Во всем мире мою разработку смогут понять максимум десять человек. И что из этого? Мне это стало не интересно.

Коля уехал во Францию, закончил там православную семинарию и стал православным священником в Париже. Он организовал в Париже для паломников из России Паломнический центр. Написал исследование об истории «Тернового венца» Христа. Светлая ему память. Такая вот причудливая и неожиданная судьба.

Интернат был преобразован в СУНЦ, живет и работает до сих пор. Однако, думаю, что значительная часть его выпускников сейчас уезжает за границу. По причине невостребованности в России, мрачной политической атмосферы и отсутствия перспектив. Так мне кажется.

Институт.

Вот и промелькнули фейерверком два незабываемых интернатских года. Настало лето 1969 года. Сданы выпускные экзамены. Впереди – поступление в институт. Наш преподаватель литературы Юлий Ким сочинил по этому поводу такую песню:

« Пойду обольюся слезами.

За что же вы нас так сурово?

В июне - экзамен, в июле - экзамен,

И в августе - не дай Бог снова!

А где ж наше право на отдых?

У вас-то давно все в ажуре:

На летних природах, на разных Минводах

Поправитесь небось, буржуи!

Не вам бы, а нам бы здоровье поправить,

На Черном бы море к волне припадать...

Чтоб вам так поплавать,

Как нам пропадать!

Катися, слеза, по жилетке,

Раздайтесь, глухие рыданья!

Ведь жили же предки, качались на ветке

Без высшего образованья!…»

Поступление.

В июне мы сдали выпускные экзамены за среднюю школу, а в июле – предстояли вступительные. В подавляющем большинстве ВУЗов СССР вступительные экзамены проходили в августе, однако, в самые авторитетные ВУЗы: МГУ (мехмат и физфак), МФТИ (Московский физико-технический институт) и МИФИ(Московский инженерно-физический институт, экзамены происходили в июле. И это было совершенно правильно, поскольку конкурс в эти вузы был очень большим, а состав абитуриентов - очень сильным. У тех, кто не прошел по конкурсу в «июльские» ВУЗы оставалась возможность поступить в августе в любой другой институт: МВТУ, МАИ, МЭИ и далее по списку.

Поскольку из всех дисциплин мне больше всего нравилась физика, я решил поступать на физфак МГУ. Первым экзаменом была математика. Прорешав несколько десятков вариантов задач вступительных экзаменов, я сделал вывод, что легче всего у меня решалась задача №1 на логику. На втором месте по «решаемости» шла задача №3 по геометрии, далее шли задачи по стереометрии и по алгебре. Труднее всего шли задачи по тригонометрии. В общем, как правило, мне удавалось решить за контрольное время все пять задач варианта. Так что, на экзамен я шел с уверенностью в своих силах, хотя и волновался.

И вот наступил экзамен! Второй важный ЭКЗАМЕН в жизни. Взял билет, начал решать логическую задачу. Я ее и так, и эдак! Убил на нее в два раза больше времени, чем рассчитывал. Не поддается, зараза…

И тут я испугался. Если я даже логическую задачу, которые мне всегда легко давались, не решил, то с остальными что будет? Переклинило мне мозг. Начал решать геометрическую задачу. В геометрической фигуре задано несколько элементов, нужно найти неизвестный элемент. Поскольку соображал я весьма туго, «со скрипом», начал тупо считать один за другим все неизвестные элементы через известные. И так дошел, в конце концов, до искомого элемента. Тут я «воспрял духом», быстро отщелкал стереометрическую задачу, потом также легко алгебраическую. Время уже поджимало, приступил к тригонометрической задаче. Решил и ее, но, в спешке, где-то ошибся. Когда вывесили результаты, увидел тройку.

Даже если получить две остальные пятерки, проходного балла не получалось. А этот день был последним днем приема документов в МИФИ. Я быстро – быстро получил свои документы назад и бегом помчался в МИФИ. Успел сдать документы в приемную комиссию на самый лучший факультет «Физической и экспериментальной физики».

Первый экзамен - математику сдал на «5». Ну, за физику я совсем не боялся. Уверенно решал все вступительные варианты на физфаке.

Пришел на экзамен, взял билет, всё порешал, пошел отвечать. Выслушав ответ, тетка - экзаменатор начала давать мне дополнительные задачи: и по механике, и по электричеству, и по оптике. Штук 10 задач дала. Я все решил. Часа два она меня «гоняла». Я видел, что другие преподы за это время уже по 3 – 4 человека пропустили. И чего, думаю, она ко мне привязалась?

В конце концов, тетка, мне и говорит:

- Больше «3» я Вам поставить не могу.

Я опешил:

- Почему это «3»? Я все задачи решил, на все вопросы ответил.

Она мне:

- Вы не понимаете, где в уравнениях силы, а где реакции на силы!

- Как это не понимаю? Если бы не понимал, не смог бы задачи решать!

- Не понимаете! В уравнениях все силы нужно писать в левой части уравнения, а реакции – в правой. А вы пишете все подряд, без разбора.

Я, что называется, «лишился дара речи». Про такое требование никогда не слышал. Ни в средней школе, ни в интернате преподаватели про такое требование даже не упоминали. Поставила она мне тройку, и я пошел прочь в расстроенных чувствах. Опять неудача… Опять проходной балл оказался под вопросом. В состоянии полного уныния пошел в приемную комиссию и перенес свои документы на факультет попроще – «физико-энергетический». В итоге получил в сумме 13 баллов и прошел по конкурсу.

МИФИ.

Учиться в МИФИ мне не понравилось. Уровень преподавательского состава был значительно ниже интернатского. Все преподы бубнили на лекциях строго по учебнику. И зачем тогда лекции? Строжайший контроль посещаемости, почти «палочная» дисциплина. Это после интернатской свободы мысли. Семинары по физике вела дама по имени - отчеству «Поэма Ивановна». Говорящее ФИО, однако. Несуразное. И физику она вела также, как та дама, что принимала у меня вступительные по математике. На семинарах решали все строго по канону. Шаг в сторону – ошибка.

Впрочем, тут я «разошелся». Задачи, которые решали на семинарах, были из институтского задачника, с ответами в конце книжки. Трижды я находил ошибки в решениях. Поэма Ивановна пыталась доказать, что в задачнике решение правильное, но я успешно доказывал свою правоту.

В общем – мрак. Единственное, что понравилось – это практическая работа. За учебный год каждый студент изготовил и собрал кодовый цифровой дверной замок. Изготовил полностью, начиная с металлического корпуса и печатной платы. Единственное что мы не делали сами - это анодирование и окрашивание корпуса. Кроме того, я стал ходить в секцию самбо. Три занятия в неделю по два часа. Весьма полезное дело оказалось.

Очень нас «дрючили» черчением. За год мы начертили и сдали 6 листов ватмана формата А1. Впрочем, это я считаю полезным для инженера.

В комнате со мной жил студент четвертого курса Витя Сиваков. Он меня просветил, что мой факультет готовит специалистов по ядерным реакторам. И в перспективе нам «светит» облучение, облысение, а возможно, и импотенция.

Я списался (по почте письмами на бумаге!) с друзьями Овчинниковым и Музалевским. Оказалось, что они тоже не прошли по конкурсу в МГУ и поступили в Московский институт электронной техники, находящийся в Зеленограде. Очень хвалили свой институт. Подумав, я решил переводиться из МИФИ к друзьям в МИЭТ.

МИЭТ

После окончания первого курса МИФИ я перевелся на второй курс физико-технического факультета МИЭТ, на котором учились мои дружки. Пришлось кое-что досдать из-за разницы учебных программ. Факультет готовил инженеров-технологов для микроэлектронной промышленности. По окончании факультета присваивалась квалификация инженера-физика. Деканом факультета был Бугров Яков Степанович, профессор математики, и просто очень хороший дядька, понимающий особенности студенческой жизни.

А вот в МИЭТе мне очень понравилось! Институт был новейшим, буквально «с иголочки». По интересному совпадению, как и в интернате, наш набор был всего лишь четвертым со дня основания ВУЗа, и первым набором полной численности. Красивые светлые корпуса, соединенные стеклянными переходами. Новейшее оборудование. В вестибюле во всю стену огромный барельеф работы скульптора Эрнста Неизвестного. Молодой преподавательский состав, весьма либеральные требования по посещаемости.

На лекциях переклички вообще не проводились, хочешь – ходи, не хочешь – не ходи. На семинарах посещаемость отмечали, но, никаких репрессий за прогулы не было. Главное – вовремя сдать зачеты и экзамены. Стипендия была 45 рублей, а повышенная – целых 60. Я чаще получал повышенную.

Этих 60 рублей вполне хватало в месяц на питание «по скромному». Обеды в столовой института стоили 45 или 60 копеек. Кроме того, мы с Серегой Овчинниковым устроились на кафедру общей физики лаборантами на полставки. Налаживали приборы после лабораторных работ и помогали аспирантам собирать экспериментальные установки. Это давало еще 24 рубля. Получалось совсем хорошо. От родителей денег можно было и не брать.

После интерната учиться было не трудно. Из преподавателей особенно запомнились Суэтин Павел Кондратьевич, Терпигорева Валентина Михайловна - профессора кафедры высшей математики, и доцент Королев Михаил Александрович. Суэтин преподавал у нас математический анализ, Терпигорева – теорию вероятностей, а Королев – профильную технологию микроэлектроники. Преподавали они увлекательноно, с шутками и юмором.

Цитата от Павла Кондратьевича: «Один удар мячом по голове выбивает из головы две лекции по матанализу.» В комнате со мной жил Кошкин Володька, рыжий увалень, по виду деревенский парень, что называется, «от сохи». Прогульщик. Помню такой эпизод. Большая аудитория на целый курс. Идет лекция. Уже минут 15 идет. Дверь приоткрывается, в щель просовывает голову Кошкин и осматривается. Затем голова исчезает, дверь закрывается. Павел Кондратьевич срывается с места от доски и бежит двери, распахивает ее, выбегает в коридор и кричит: «Кошкин, Кошкин! Куда же вы! Вернитесь!» Кошкина и след простыл. Павел Кондратьевич возвращается к доске и говорит: «Надо же, какой этот Кошкин стеснительный!» Аудитория ржет.

Был у нас на курсе Юра Барышев. Большой юморист. Умел отлично пародировать манеры преподавателей. Особенно хорошо у него получался образ Павла Кондратьевича. Характерные интонации, жесты. Например, привычка поправлять очки, сползающие на кончик носа, запястьем руки, поскольку ладони лектора всегда были в мелу. Вызывает он Барышева к доске, и задает вопрос. А Юра растерялся и начал отвечать точь-в-точь в манере Суэтина. Павел Кондратьевич при виде этого сперва оторопел и с изумлением уставился на него. Мы притихли и с интересом ожидали реакции преподавателя. Но, когда Юра поправил очки характерным жестом, Павел Кондратьевич захохотал. За ним грохнула и вся аудитория. Юра ответил все верно и удостоился похвалы. Суэтин был в восторге.

Уже на втором курсе была введена практика на ЭВМ типа «Наири». А ЭВМ тогда были тогда вершиной технического прогресса. Мы сами писали программы, сами набивали перфоленты, сами отлаживали программы. Вычислительную технику изучали серьезно. Даже аналоговые ЭВМ изучали, и делали на них лабораторные работы. На старших курсах осваивали алгоритмические языки программирования Алгол и Фортран.

В общем и целом, изучаемые предметы были весьма полезны, за некоторыми исключениями. Например, будущим микроэлектронщикам совершенно не были нужны курсы «Сопротивление материалов» и «Теория машин и механизмов». Они были нужны машиностроителям, а нам совершенно бесполезны. Их читали 6 семестров, давали очень большой объем. Лучше бы вместо них увеличили физику полупроводников, физику полупроводниковых приборов, физику твердого тела, технологию микроэлектроники. Хотя, эти предметы тоже давались в хорошем объеме.

С сопроматом у меня был связан такой эпизод. Читали его 4 семестра. Начитали огромный объем материала, а экзамен был только один в конце всего курса. Поскольку эта наука нам была не нужна, отношение к ней у меня было соответственное. Большую часть лекций я прогуливал. Однако, оценка за этот экзамен шла в диплом. Выучить такой объем материала было не возможно, поэтому мы сделали ставку на «шпоры». Попросили у одной аккуратной студентки все ее конспекты и перефотографировали их. Потом целых два дня печатали несколько комплектов фотографий.

Засунул я пачку фотографий под ремень и пошел на экзамен. Рассчитывал сесть на заднюю парту и списать. И как назло, злобные преподы не дали нам рассесться, как мы хотели. Меня посадили за первый стол. Причем, экзаменатор разместился прямо передо мной. Списать не было никакой возможности. Я напряг мозг и что-то там наскреб. Преподаватель решил поставить мне тройку. Трояк в дипломе мне был не нужен, там у меня были только пятерки, поэтому я сказал: «Ставьте двойку, пойду на пересдачу.» При этом упустил из виду, что получив двойку, я терял стипендию. Пришлось учить «сапромуть», как мы этот предмет называли.

Сдал на «четыре», но лишился стипендии, а летом после третьего курса у нас был запланирован водный поход на байдарках по реке Сосьва в Сибири. Но, денег на поход у меня не оказалось, просить у родителей я не стал. От похода пришлось отказаться. Друзья поплыли без меня. Пришлось мне поехать с компанией студентов в Крым поработать в совхозе.

Приехав в институт в сентябре, я пошел к декану факультета профессору Бугрову, и пожаловался на тяжелую безденежную жизнь. Добрая душа Яков Степанович, полистав мою зачетку с пятерками и одной четверкой по сопромату, сжалился над бедным студентом, и выписал мне стипендию. Я думаю, он и сам понимал, что «сапромуть» в нашей специальности не нужна.

Один день в неделю полностью занимала военная кафедра. Изучали новейший секретный комплекс ПВО сухопутных войск «Куб». Все записи велись в секретных прошитых и опечатанных тетрадях, которые сдавались в спецхран после занятий. Нашей военно-учетной специальностью было инженерное обслуживание комплекса.

Ну и, огромное количество учебных часов занимали марксистские науки: «История партии», «Научный коммунизм», «марксистско-ленинская философия» «Политическая экономия социализма» и т. п. Спрашивали на экзаменах строго, приходилось читать и конспектировать первоисточники – по большей части труды Ленина и материалы съездов. Куда же без них в СССР.

Развеселая студенческая жизнь.

Как известно, «от сессии до сессии живут студенты весело…». И это правда. В нашей группе было 20 парней и всего 5 девушек. Парни занимали 5 комнат в общежитии на одном этаже по три человека в комнате. Пять парней жили поблизости от Зеленограда и мест в «общаге» не имели. Наш факультет целиком проживал в одном пятиэтажном корпусе коридорной системы. Каждый факультет имел свой собственный корпус. Только девушки со всех четырех факультетов жили в отдельном корпусе. Три факультета были почти чисто мужскими, и только один, физико-химический был преимущественно женским.

Студенческая группа сложилась у нас на редкость дружная. Никаких внутренних «разборок» и ссор не возникало. Даже по пьяни. А попраздновать мы любили. Всей группой отмечали все дни рождения, все государственные праздники, даже, день войск ПВО. Такие праздники случались пару раз в месяц.

«Гулянка» занимала весь вечер в субботу. Скидывались на все мероприятия по полтора рубля. Из выпивки брали бутылку водки на трех парней и пару бутылок вина для девушек. Еще на столе стояла вареная картошка, лук, селедка и хлеб. В одну комнату ставили четыре кровати и 5 столов между ними. Рассаживались на кроватях и за разговорами и шутками весело все это приканчивали. Что интересно, всем хватало и выпить и закусить. Каждому в его меру.

Другую комнату полностью опустошали под танцы. После застолья компания рассеивалась. Часть уходила в танцевальную комнату. У нас для этого были куплены вскладчину на группу проигрыватель и магнитофон. Умеющие петь под гитару и любящие это послушать шли в третью комнату. Впрочем, народ активно мигрировал из комнаты в комнату. Потанцевал, песни послушал, сам попел хором, опять выпил, поел. Тех, кто перебрал и выпал «в осадок», относили в четвертую комнаты и укладывали на кровати. Впрочем, таких бывало не много. Трех кроватей, как правило, для этого хватало. Заканчивался праздник чаепитием с тортиком, стол для которого накрывали в пятой комнате. Поскольку мы «безобразиев» не учиняли, никто из администрации или комсомольского актива нам не препятствовал.

Если кто-то подумал чего-то не хорошего, то, он ошибся. Отношение к девушкам в нашей среде было истинно рыцарским. Матом при девушках мы не ругались в принципе. Никто и никогда их не обижал. А если бы обидел, то стало бы ему плохо. С изумлением смотрю на нынешних детишек. Ругаются матом даже первоклассники! Как говорят внуки, даже, в классе на уроке. И даже первоклассницы! Страшное дело…

Из наших пяти девушек четверо вышли замуж еще в институте. Две за одногрупников, две за парней из параллельных групп. И все отхватили себе отличных парней. Так что, девушки, идите в технические ВУЗЫ! Это вам будет полезно. Один из наших парней женился на девушке с физико-химического факультета.

Спорт.

Практически все мы занимались каким либо видом спорта. Я сам на 1 и 2 курсах занимался в секции самбо (3 разряд), на 3 курсе – стрельбой из пистолета и плаванием (2 разряд). А на 4, 5 и 6 курсах серьезно занялся горным туризмом. В нем тоже достиг 2 разряда. Горный туризм, как и самбо – весьма полезный спорт. После двухнедельного горного похода весь лишний жирок в организме полностью сжигался, объем легких возрастал с трех до пяти литров, мышцы ног становились «железными». Недаром, спортсмены стайерских дисциплин стараются тренироваться в высокогорье, на 1,5 – 2 километрах высоты. А мы в походах ходили на 3 – 4 тысячах с тяжеленными рюкзаками, да еще и в крутую гору, и по глубокому снегу. После похода бегать на равнине было совсем легко.

Вспоминаю такой забавный случай. Как то в мае, после нашего возвращения из горных походов, затеяли мы играть на стадионе в футбол. Туристы против футболистов. Футболисты, понятное дело, умели делать всякие финты, обводки и прочие футбольные хитрости. В первом тайме мы все прижались к своим воротам и играли «на отбой». То есть, дорвавшись до мяча, со всей дури выбивали его подальше в поле, заставляя футболистов побегать. Тем не менее, они нам несколько голов забили. А во втором тайме они все «сдохли», выносливости им не хватило. Мы выдвинули двоих самых быстрых парней нападающими вперед к средней линии. Получив мяч, сразу выбивали его подальше в сторону ворот противника. Подхватив мяч, наши форварды легко убегали от футболистов, выходили один на один с их вратарем и забивали гол. В итоге, мы не только отыгрались, но и забили футболистам несколько голов сверху. Футболисты весьма удивились, не ожидали они такого разгрома от неумех.

Зимой по выходным катались на лыжах. Благо, лес начинался сразу за корпусами общаги. Вышел из корпуса, встал на лыжи, и вперед! В трех километрах у деревни Клушино располагалась довольно высокая гора, пригодная для спуска на равнинных лыжах. В мае – июне ходили на байдарках в двухдневные походы по подмосковным речкам: Клязьме, Москве, Осуге, Тверце. Была у нас байдарка, купленная вскладчину на троих.

ССО и «шабашки».

«Белоручками» советские студенты не были. На первом курсе в сентябре мы отработали две недели в подшефном совхозе на уборке картошки. После второго курса все на месяц отправились на стройки в составе студенческих строительных отрядов (ССО). Мне пришлось отработать на строительстве корпусов НИИ материаловедения в Зеленограде. После третьего курса месяц отработали самодеятельной студенческой бригадой (шабашкой) на устройстве виноградников в крымском совхозе. Это на берегу моря в селе Поповка. Работали с 4 часов утра до 12 часов дня. Потом становилось слишком жарко. За это нас еще и кормили в столовой и кое-какие деньги платили. Платили мало, зато, всю вторую половину дня мы проводили на море. После четвертого курса мы поехали «шабашить» на лесосплав в леспромхоз Манзя, расположенный на Ангаре в Богучанском районе Красноярского края. Вязали на реке из бревен плоты. Там заработали более-менее прилично. Я купил себе кассетный магнитофон «Электроника-302». После пятого курса у нас были военные сборы, так что, шабашки не было. После диплома поехали в марте в Курскую область, подрядились в совхоз построить крышу на новой школе. С деньгами «пролетели». Из-за рано наступившей распутицы совхоз не смог подвести нам материалы.

Военные сборы.

Военную специальность (Военку) изучали тоже серьезно. Четыре года, по восемь часов в неделю, из них 4 часа лекции, 2 часа – практические занятия и два часа – самоподготовка. Объем материала получился огромный. Закончилась «военка» выездом на месяц «в лагеря», в зенитно-ракетный дивизион, вооруженный комплексом Куб, расположенный в Калининграде. Дивизион предназначался для защиты мотострелковой дивизии. Там приняли присягу, прошли краткую строевую подготовку, стрельбы из автомата, пистолетов Макарова и Стечкина, окуривание слезоточивым газом и марш-бросок в противогазах. Посмотрели, как расчеты работают на аппаратуре. Правда, в имитационном режиме, без подачи мощности в антенны радиолокаторов и без пусков ракет. Сдали государственный экзамен за весь пройденный курс и получили звание лейтенантов запаса.

Производственная практика.

С четвертого курса у нас началась производственная практика. Каждый факультет МИЭТа имел свой базовый НИИ, в котором проходили практику студенты. Наш факультет проходил ее в НИИ молекулярной электроники. Факультет микроприборов и технической кибернетики проходил практику в НИИ «Компонент», факультет электронного машиностроения - в НИИ точной механики, физико-химический факультет – в НИИ материаловедения. Все эти НИИ располагались в Зеленограде.

Практике посвящался полностью один день в неделю. Каждому практиканту назначался куратор из преподавателей и руководитель практики из инженеров НИИ. Обязанностью куратора было следить, чтобы студенты не прогуливали практику. Это было в высшей степени полезно, поскольку студенты сразу подключались к исследовательской работе, хотя бы как лаборанты. Осваивали профессии операторов технологических процессов и наладчиков на реальном технологических оборудовании.

Руководителем мне назначили старшего инженера Желтова В. Н. С ним я занимался совершенствованием конструкции парогенератора диффузионной печи для процесса термического окисления кремния. По его заданию я написал программу расчета температуры газовой смеси в диффузионной печи. По эти расчетам он с моим соавторством опубликовал статью в отраслевом журнале «Электроника». Для студента это было более чем здорово.

Однако, сам Желтов был бывшим военным, демобилизованным из армии по «хрущевскому» сокращению вооруженных сил. А потому, специалистом был не сильным, хотя и был хорошим по натуре дядькой. Понимая, что выучить меня специальности на должном уровне он не сможет, в начале пятого курса он по своей инициативе передал меня под руководство начальнику лаборатории диффузионных процессов Дягилеву Владимиру Николаевичу.

А Владимир Николаевич был специалистом с большой буквы. Он обладал широчайшим кругозором в области микроэлектроники. Постоянно читал всю новейшую периодику по микроэлектронике, американскую, японскую и отечественную. И меня приучил читать. Под его руководством я занимался исследованием процесса перераспределения бора при термическом окислении кремния. На пятом курсе практика у нас занимала уже два дня в неделю. По этой теме я и подготовил дипломную работу. Все как положено, с математическими моделями процесса, с экспериментальными данными и машинными расчетами. На шестом курсе дипломная практика занимала всю неделю полностью.

Распределение.

В середине 5-го курса у нас прошло распределение. Распределяли нас в НИИ Зеленограда, в московские и подмосковные НИИ нашего профиля, а также в НИИ, расположенные в Минске, Риге, Ленинграде, Кишиневе, Тбилиси. Лучших студентов, понятное дело, оставляли в Зеленограде. И тут выяснилось неприятное обстоятельство. Студентов, имеющих подмосковную прописку, согласно какому-то нормативному акту, не распределяли в Москву, а значит, и в Зеленоград. Я по среднему баллу и по ходатайству с места практики вполне мог рассчитывать на распределение в НИИМЭ, но, как подмосковный житель не имел такого права. Распределили меня в подмосковный город Фрязино в НИИ «Исток». Я сильно загрустил. Уж очень мне понравились Зеленоград и работа в НИИМЭ. Съездил во Фрязино, зашел на этот Исток, даже поговорил с тамошним начальством, у которого предстояло работать. И не увидел у них горячей заинтересованности в моей персоне. Да и вообще, этот НИИ не понравился мне каким-то полусонным внутренним ритмом, в сравнении с кипучей деятельностью в НИИМЭ. Я еще сильнее расстроился, по этой причине последнюю сессию сдал на все «четверки», из-за чего лишился «красного» диплома, на который претендовал до того.

Диплом защитил в феврале 1975 года с оценкой «отлично».