Юрочка

Юрочка

Последние пять лет я живу словно в Аду. Всё потому, что мне жутко не повезло с соседом. Вернее, с соседями. Буквально дверь в дверь со мной живет Вадим Дмитриевич Гончаров с сыном Юрочкой. Отец-то не зовет его иначе, кроме как Юрка. Насколько я успела узнать за эти пять лет, Гончаров – отец-одиночка, и мне легко догадаться, почему. Юрка все время ходит подавленный, напуганный, за любую провинность отец на него орёт... Иногда Юра даже стучится в мою дверь и оставляет свой дневник под ковриком, прячет его перед тем, как со школы идти домой.

Вообще, Юра – мальчик тихий, спокойный, но с первого же класса их руководитель пишет ему дисциплинарные выговоры в дневник. Тогда ор из соседней квартиры слышу не только я. Поэтому иногда Юра прячет дневник у меня под дверью. Я никогда его не выдам, и жалко мне его до слёз. Отца же его я буквально ненавижу и... боюсь до дрожи. Стоит нам оказаться в одном лифте с Гончаровым, и я впечатываюсь в стенку, и молюсь, чтобы это испытание поскорее осталось позади.

Мало того, что он – хам, и никогда первым не поздоровается со мной, может пнуть соседскую собаку, дети со всех этажей боятся его как огня, он жутко напоминает мне – моего отца. Только тот орал и дрался, когда напьется, а этот, этот экземпляр еще хуже; он не пьет, я это точно знаю, от него никогда алкоголем не пахнет, только изредка дешевым одеколоном. Он не колется, не нюхает, баб не водит в дом (вообще я думаю, что он импотент, и от того срывает злобу на сыне и на всех окружающих), даже проститутки я рядом с ним не видела никогда, а я часто дома, большую часть дня, репетитор я по русскому и литературе и ко мне ученики приходят на дом. Поэтому я так много вижу, и еще больше слышу.

Но скоро, с первого сентября, этому придет конец. Я согласилась стать новой классной руководительницей у третьего Б класса нашей школы, в которую как раз ходят многие мои ученики.

Дело в том, что их классная руководительница перед летними каникулами внезапно написала заявление по собственному желанию. Оказалось, что один знакомый иностранец позвал таки ее замуж, и она согласилась. Теперь они живут у него, в Австралии. Дина Вениаминовна заполонила все соцсети фотографиями своей новой жизни. Я отписалась от нее везде. Не из зависти, не подумайте, просто мне Дина никогда особо не нравилась, ведь знала (или легко могла бы догадаться), что отец делает с сыном за эти ее "дисциплинарные выговоры".

Теперь же Юра будет почти всё время у меня на глазах, и я этому рада – хоть немного смогу ему помочь. А то сердце кровью за него обливается.

Конечно, чего удивляться, что мать ребенка при первой возможности сбежала от такой злобной твари как его отец. В этом я с ней полностью солидарна. А вот в том, что она бросила ребенка с таким отцом, нет, этого я не понимаю. Моя мама не бросала меня, просто разбилась насмерть, когда мне было восемь лет. Упала с лестницы. Я знаю, что это отец по пьяни так толкнул ее... но кто стал бы слушать показания восьмилетней школьницы... Со мной даже никто не поговорил, не говоря о том, чтобы выслушать.

Тогда сработал инстинкт самосохранения – каким бы страшным человеком ни был мой отец, с ним было всяко лучше, чем если бы меня отправили в детдом. И я решила не говорить ничего. Только, когда мне исполнилось тринадцать, я, найдя отца допившимся до белой горячки и уснувшем, хорошо понимая, что может с ним случиться, решила просто ничего не делать, а ушла ночевать к подруге. На утро я просто вызвала труповозку. А потом, после похорон, я плюнула на его могилу, и больше никогда туда не ходила. Я могла бы простить ему любую жестокость по отношению лично ко мне, но никогда бы не простила убийство мамы...

Первого сентября, приветствуя учеников в классе, знакомясь с ними, я сразу обратила внимание на то, что за партой, предназначенной для двоих, Юрий Вадимович Гончаров сидит один. В класс как раз перевели новенькую девочку, Аню, и я волевым решением посадила ее рядом с Юрой. И вот что поразило меня на первом же уроке: Аня, которая по идее должна была быть совершенно нейтральной к Юрочке, глазела на него как на чумного, и сторонилась, словно прокаженного.

Надо же, как быстро в новой школе девочке наплели и надули в уши, что Юра мальчик, от которого стоит держаться подальше.

Я же обнаружила, и в первый же день, что у Юрия практически врожденная грамотность, он очень начитанный (явно от отца он прячется в школьной библиотеке). В конце дня я подкинула ему пару интересных детских книг, за которые меня одарили совершенно очаровательной улыбкой.

Сейчас, имея возможность спокойно рассмотреть его, я впервые обратила внимание на то, что мальчик очень красивый.

Явно в мать, подумала я, глядя в его теплые карие глаза.

И в тот же вечер я оказалась снова один на один в лифте с его отцом. Тогда я переборола свой панический ужас, который всегда сковывал меня при виде этого человека, и заметила, что Юра таки феноменально похож на своего папу. По крайней мере черты лица у ребенка от него, и карие глаза... Только эти, взрослые, смотрели на мир враждебно и... устало. Усталость волнами исходила от него, и я вдруг подумала о том, что отцу-одиночке должно быть совсем непросто пытаться найти общий язык с сыном, который его боится.

Хотя теперь я не уверена, а так ли сильно Юра боится отца, как мне представлялось последние пять лет. Да, он, бывало, прятал дневник под коврик у моей двери; бывало, сжимался комком под грозным отцовским взглядом, но проведя целый день рядом с Юрой, я подумала – забитым и затравленным, как я в своё время, он совершенно не выглядит. Да и для девяти лет он крупный, высокий, сильный, и в карих глазах иногда тоска и печаль, а иногда – откровенный вызов. И это в Юре точно не от матери, а от отца.

Размышляя об этом, я принимаю твердое решение мальчику помочь, раз уж сама судьба распорядилась так, что я стала их классной руководительницей до пятого класса, а потом буду преподавать русский и литературу у них до одиннадцатого. И мне приходит в голову мысль зазвать Юру к себе во внеклассные часы, чтобы позаниматься с ним – легитимный повод проводить поменьше времени с отцом. Уверена, что Юра будет только рад, а денег я за это с них естественно просить не буду.

Как я и думала, ребенок с радостью на мое предложение ответил согласием, но сначала спросил, сколько будут стоить уроки.

— Это не будет стоить ровным счетом ничего. За одно и ужином могу покормить тебя, я неплохо готовлю.

Ребенок тут же буквально засиял. Я и не думала, каким потрясающим природным обаянием обладает этот мальчик.

Кстати, недавно (а на дворе уже октябрь) я заметила, что и Аня больше не сторонится его. Все после одного случая: мальчик Слава, сидящий позади Ани, как-то вдруг обратил внимание, что у Анны длинная толстая коса и решил за нее дернуть. Между решением и поступком прошли лишь доли секунды, Аня вскрикнула, а довольный Славик вознамерился сделать это снова, дернуть Аню за косу еще раз.

Я и рта не успела раскрыть, как Юра молниеносно развернулся и перехватил руку обидчика его соседки по парте. Слова свои Юра произнес шепотом, но в классе стояла такая мертвая тишина, что можно было услышать писк комара и то, что он сказал, слышали абсолютно все:

— Еще раз попытаешься, и я сломаю тебе руку, в гипсе будешь сидеть, а зудеть кожа будет так, что ты ее спицей раздирать будешь. Я знаю, я и руку, и ногу ломал. А будь уверен, я слов на ветер не бросаю. Руку сломаю. Так что больше даже в мыслях не имей, эта коса не для того, чтобы дергать. Разрешит погладить ее по волосам, я возражать не стану. А запретит касаться, так и не моги! Понял?

Славик тут же скорчил рожу, а через мгновение взвыл так, что я грешным делом подумала, что он ему уже руку сломал – Юра дернул руку обидчика Ани на себя, а потом резко прижал ее к парте, за которой сидел Славик. Наша медсестра диагностировала вывих и я отправила пацана домой. К всеобщему удивлению Слава никому из своих домашних ничего не сказал, хотя ябеда из него тот еще.

Ане заступничество Юры понравилось очень и с тех пор они крепко сдружились.

Но недавно кое-что произошло неприятное: было около шести вечера, я накормила ребенка ужином, помогла сделать уроки, мы позанимались внеклассным чтением, и он выходил от меня, чтобы идти домой, как нам на встречу из лифта вышел – Вадим Гончаров. Увидев довольно улыбавшегося ребенка и меня в домашней одежде и фартуке, он на миг буквально завис, а потом в два шага достиг "места преступления", схватил ребенка за шкирку и как заорет:

— Это что вообще такое?!? Что за непотребство? Ты почему был в квартире у этой тетки?

— Вадим Дмитриевич, я не тетка, я его классная руководительница, и каждый будний вечер он бывает у меня, делает уроки, я его кормлю, и мы занимаемся русским и литературой. Ваш сын очень талантлив, он хочет принять участие в сезонной Олимпиаде по русскому и литературе, и он может победить. Вы же всегда поздно приходите с работы, а так ребенок не один и под присмотром, сыт...

— Чего?

Карие глаза Гончарова сузились, и мне стало действительно страшно, потому что я никогда не забуду это выражение мужских глаз – так на нас смотрел отец прямо перед тем, как начать нас избивать.

— Ты чего тут вякаешь, мокрая курица?

— Вадим Дмитриевич, не нужно оскорблений, — преодолевая животный страх, выговорила я, но за меня уже заступились.

Одним движением Юра вырвался из отцовского захвата, развернулся к нему лицом, и прошипел:

— Она не тетка и не курица, она мой друг, и если ты хоть пальцем ее тронешь, я тебе покажу, что мои занятия дзюдо даром не проходят. Я в школе одному уроду двумя движениями руку вывихнул, так что друга моего не обижай!

Сначала Вадим в шоке, молчит, но через несколько секунд к нему вернулся дар речи:

— Надо же, защитничек выискался, щенок паршивый, еще мал отцу свои зубы показывать, выродок...

И тут я замахиваюсь на Гончарова скалкой, которую все время держала в руках:

— Он не выродок!

— А тебе почем знать, наседка? Рожай и воспитывай своих детей, а к моему не лезь, усекла?

Его слова как пощечина и ушат ледяной воды. Я не могу иметь детей, после того, как, когда мне было двенадцать... меня взял силой пьяный дружок отца. И гнев, боль, обида, все то, что копилось внутри годами, выплескивается сейчас наружу – но не агрессией в адрес Гончарова, а просто внезапно я начинаю рыдать в голос.

Гончар явно такого не ожидал, а Юрочка мгновенно бросается вперед, обнимает меня, жмется, бормочет, что меня в обиду не даст, а мне страшно - сейчас отец Юры напоминает мне одновременно и моего отца, и того насильника, и вообще становится средоточием всего худшего, что есть в мужчине. От того его реакция на происходящее меня шокирует.

Раздражённо передернув плечами, Вадим делает шаг назад, бросает сыну, "Чтоб до девяти как штык был дома", достает из кармана пальто ключи, отпирает свою дверь, а потом непроизвольно бормочет себе под нос:

"Голодный как чёрт, а снова придется жареный хлеб жрать как свинья и эти пельмени".

Он скрывается в квартире, дверь за ним мгновенно закрывается, а я думаю о том, что пекла блины...

В тот вечер мы с Юрой наделали штук тридцать блинов, я сварила домашние вареники, тоже штук тридцать, дала ребенку все это с собой, вместе со сметаной, вареньем, медом, корицей, и отправила домой.

На утро по дороге в школу я спросила Юру, как повел себя его отец.

— Странно повел, — задумчиво ответил Юрочка. — Очень странно. Он сначала все съел, сам помыл посуду, представляете, молча, а потом буркнул "спасибо", и ушел. Больше вообще ко мне не лез. Даже про уроки и дневник не спросил ничего. Утром встал, я слышал, на часах еще пяти не было, и ушел. Опять же вообще даже не вошел, не накричал. Никогда такого не было, никогда.

Стоило наступить декабрю, и ударили морозы, а снега почти не было совсем. В школе мы репетировали спектакль к празднику, у Юрочки была одна из главных ролей, и пьесу мы написали втроем, я, Аня и Юрочка.

В один из вечеров мы засиделись допоздна, почти до одиннадцати вечера, и снова шли домой вдвоем. Под ногами у нас был практически голый лёд, и я держала ребенка за руку. Мы весело болтали, и тут из подъезда вылетел Гончар, злой как демон из Ада, увидел нас и как заорет:

— А ты тварь неблагодарная, выродок, сучонок, шелудивый щенок, а позвонить, предупредить родного отца рука бы у тебя отсохла? Отец тут места себе не находит, с ума сходит, а ты с этой... опять тусуешься, актёром возомнил себя великим, ничтожество! Что ты вообще себе позволяешь, а? Марш домой живо, и чтоб ни ногой больше из квартиры, до самого окончания каникул, а там я подумаю, что с тобой делать. Сдам в черту в интернат для трудных подростков, понял меня?

И тут Юра высвободил свою руку из моей руки, прошипел в лицо отцу:

— Делай что хочешь, в интернате лучше, чем с тобой!

И сделал ноги, так быстро, что я даже не успела понять, в какую сторону он деру дал.

Вадим и я оба стояли на декабрьском лютом морозе в шоке, а потом я проскользнула в дом мимо него, пешком по лестнице вбежала на свой девятый этаж и скрылась в квартире, заперев ее не только на щеколду, но и на замок, чего обычно никогда не делала.

А около шести часов утра в мою дверь стали буквально молотить кулаками так, что я испугалась - сейчас сорвет с петель.

— Кто там?

— А ну открывай и не придуривайся, иначе сейчас вызову ментов, и обвиню тебя в похищении моего ребенка!

— Вадим? Вы с ума сошли? Я с вечера не видела Юрочку.

В коридоре на миг наступила тишина, а потом он буквально взвыл:

— Врёшь, ведьма, врёшь, он только к тебе пойти на ночь мог!

И тут до меня дошло: Юра дома не ночевал... Так где же он...

Мгновенно отперев дверь, я делаю движение рукой внутрь:

— Можете обыскать мою квартиру, Юры тут нет.

И тут мой мозг фиксирует то, что я вижу: Гончар сидит прямо на кафельном полу перед моей дверью, по всей лестничной клетке летают черные волоски - он в отчаяние рвал на себе волосы, глаза у него красные как у вампира, руки трясутся, губы дрожат, он все время скалится, и тихо твердит безостановочно: "Где Юрочка? Где мой сын? Он же жив? А вдруг замерз..." И снова и снова и снова.

А я думала, он ненавидит сына, думала, ему как моему, плевать, так, груша для битья, было бы кого терзать...

— Мы найдем Юрочку! — шепчу я, протягивая ему обе руки. — Я сейчас оденусь, быстро, и я его найду, обещаю. Только... ты скажи, что ты делать будешь, когда он вернется?

— Выпорю, — шепчет Вадим, но как-то неуверенно.

— Нет, нельзя, нужно, наоборот, обнять, сказать, что тебе было очень страшно...

— Я не хочу, чтобы он пропал... Мне тогда и жить будет незачем...

Вот теперь я поняла, почему он так отреагировал на блины, вареники и на мои слёзы. Он Юрочку любит до безумия, только совершенно не умеет правильно это показать.

— Где его мать?

На меня непонимающе смотрят мокрые красные глаза, он скалится и почти рычит. Мне нужно найти Юрочку и быстро. Иначе быть беде.

Я стремглав несусь в квартиру, одеваюсь с невероятной скоростью, хватаю свой мобильник, выношусь из квартиры, и говорю все еще находящемуся в ступоре Вадиму:

— Вадик, быстро, дай мне свой номер телефона и держи мобильник все время при себе включенным на полную громкость, понял? Вадим, ты меня понял? Гончар???

С трудом сфокусировавшись на мне, он шепчет:

— Ага, понял...

И тут же хватает меня за руку:

— Найди его, пожалуйста, живым!

Не знаю, зачем и почему, но в ответ я просто целую его в щеку.

На дворе суббота, школа закрыта, туда Юрочка пойти не мог. Несколько часов уходит на то, чтобы обыскать на районе все доступные подвалы и чердаки. Но Юру нигде нет.

В конце концов, я иду к Ане, но и она Юрочку с прошлого вечера не видела больше.

Дальше я обхожу травм пункты, детские больницы, их тут две, но к ним Юрий Вадимович Гончаров, десяти лет от роду, не поступал.

И тут я вспоминаю про круглосуточный МакДак. Он довольно далеко от нашего дома, но не настолько, чтобы до него нельзя было добежать в состоянии аффекта.

Войдя внутрь, я оглядываюсь, и за крайним столиком слева вижу Юрочку, с давно уже остывшим чайным стаканчиком в руках.

Подойдя к явно так и не спавшему вот уже почти сутки ребенку вплотную, я говорю:

— Ну и как это всё называется? Сегодня в шесть утра твой папа чуть ни проломил мне собой дверь, думал, я тебя прячу. Потом выл и просил, чтобы я нашла тебя живым.

— Почему ты? — тихо спросил ребенок.

— Потому что от ужаса Вадим не мог подняться на ноги.

— Слабак! — чуть оскалившись, сказал Юра.

— Не будь ты уставшим, я б дала тебе пощечину, — серьезно на это среагировала я.

Карие глаза уставились на меня в шоке.

— За что?

— За то, что обзываешь человека, любящего тебя больше жизни.

— Если бы он любил, то бы не орал, — сказал Юра, но не очень уверенно.

— Юра, знаешь, когда люди кричат? Когда им больно и когда им страшно. А еще, когда им больно и страшно одновременно.

Вот твоему отцу и больно, и страшно одновременно, причем постоянно.

Ребенок растерянно смотрит мне в глаза.

— Почему постоянно?

— Потому что, глядя на тебя, он видит в тебе твою мать, которая сбежала, бросив вас обоих, и ему больно. А страшно ему потому, что он ждет, когда и ты сбежишь тоже.

— Но я бы не сбежал, если бы он сам...

— Да, Юр, он очень перед тобой виноват, но твоя мама и не только – очень виноваты перед ним.

Давай сейчас ему позвоним и позовем его сюда.

— Нет! Он будет орать и полезет драться...

— А если я тебе слово дам, что этого не будет?

— Ты? Слово? Ладно... Тогда звони.

Но мне не нужно от Юры разрешение, я уже набираю номер.

— Привет, МакДак круглосуточный на Смоленке знаешь? Приходи, твой сын ждет.

Дверь в ресторан чуть не вылетает, с такой силой ее толкнули, не прошло и десяти минут. Мне понадобилось полчаса, чтобы сюда добраться, тем более по нечищеным по субботнему утру дорогам.

На миг меня одолевают сомнения, а правильно ли я поступила, тем более, что тут кроме нас и пары кассирш вообще никого нет, и тут же они рассеиваются. Вадим не произнес ни единого звука, просто повалился перед сыном на колени, прижался к нему и заплакал, совершенно беззвучно, но его плечи буквально ходили ходуном.

— Пап, не надо, ты чего, пап... , — растерянно и испуганно говорил Юрочка и смотрел на меня, явно надеясь, что я помогу. А мне бы самой сейчас остаться одной и как следует прореветься. Никогда раньше мне ни приходилось так категорически ошибаться в другом человеке.

Этот несчастный Вадик также похож на моего папу, как Солнце на Луну.

Все это его неадекватное поведение было вовсе не от жестокости и садизма, как было то с моим отцом, а от страха.

В одном я готова побиться об заклад: Митя Гончаров, дедушка Юрочки, вот он с моим батей одного поля ягода, был. Я по вине своего урода-родителя не могу иметь детей, а вот у Вадима родился Юрочка, которого он обожает, да только любовь свою проявить адекватно не умеет... почти.

— Юрочка, а сколько тебе было лет, когда от вас ушла... твоя мама?

— Года не было, я ее не помню, совсем. А записку помню, — отвечает Юра, глядя на меня, но одновременно растерянно гладя отца по волосам.

— Какую записку?

— Мне папа отдал, когда в садике меня научили читать. Она написала, "Держись, сын, я за тобой вернусь". Но не вернулась. Папа говорил, что я ей вообще был не нужен, а я думал, что он врёт.

— До сих пор так думаешь? — спрашиваю я, пока Вадим жмется к сыну.

— Нет, — серьезно ответил Юрочка. — Нет, я думаю, что это правда, а я на нее похож, и поэтому папа... боялся, что я тоже его брошу и сбегу... потому что не люблю. А я – люблю, и я очень хотел, чтобы ты искал и ты бы сам за мной пришёл...

И тут пол меняется с потолком у меня под ногами: Гончар встает во весь свой исполинский рост и шепчет:

— Ты, сын, меня не простишь, я понял, можешь пока жить у нее, она хорошая, я возражать не стану.

И попытался сделать шаг к двери.

Мне не понадобилось кричать или делать Юрочке знаки, он сам взлетел и намертво вцепился в отца.

— Батя, пожалуйста, прости! Не уходи, папка!

Молча, тихо я отползаю к двери, ощущая, что я тут лишняя...

— Дина!

На меня моляще смотрят две пары теплых карих глаз.

— Пошли домой, я пару дней назад лепила домашние пельмени, всяко лучше этих бургеров и пережаренной картошки, — говорю я, не обращая внимания на обиженные взгляды кассирш.

Дорога назад занимает у нас куда больше времени, во-первых, потому что мы не торопимся, а во-вторых, потому, что, как в Приключениях Шурика, теперь мы трое чувствуем, как опасен гололед в том случае, когда адреналин уже не гуляет в крови.

Но в итоге, держась друг за дружку, мы добираемся домой и прямиков идем в мою квартиру.

Во время Новогоднего спектакля мы сидим в актовом зале вдвоем, аплодируем главному герою, и Вадик шепчет мне на ухо:

— Юрочка классно играет, и спектакль интересный.

Я киваю. Он прав.

В Новогоднюю Ночь мы празднуем у меня в квартире, и искусственная елка украшенная стоит тут же, у телевизора, под ней подарки.

Вадику я подарила связанный мною свитер, шарфик, а еще домашние тапочки, а Юрочке большой конструктор, модель корабля, которую они с Вадимом стали собирать вдвоем (там много нужно сверлить, паять, еще что-то делать, им весело делать это вместе).

Юрочка уснул после двух, а мы сидели на старом диванчике и смотрели "Джентльмены удачи".

— Слушай, а живите у меня, вашу квартиру сдавать можно, —говорю я серьезно.

— Это предложение руки и сердца? — шутливо спрашивает Вадик.

— Нет.

Я тут же замечаю тень на его лице.

— Вадим, послушай, у меня не может быть своих детей...

— Как это? А Юрочка не в счет? Он же наш...

— Вадим, не перебивай меня, мне не так то просто признаваться в этом. Мне было двенадцать, мама погибла от руки отца, он с дружками напился, а меня запер в комнате... Потом один его дружок отпер дверь и по пьяни изнасиловал меня так, что детей у меня быть не может, там и операция не поможет...

Внезапно Вадим оказывается на коленях передо мной и целует мне пальцы.

— Дин, — он чуть ни плачет, — если ты хочешь, мы сходим к самому лучшему платному врачу, мы проконсультируемся еще раз, я все деньги отдам, что имею, а если нет, ну есть же Юрочка, он тебя боготворит... И можем взять малыша из дома малютки, воспитывать, любить... Или ты не сможешь?

Родные карие глаза снова заглядывают мне в душу.

— Вадимушка, ты не понял, я то смогу, а как тебе жить с женщиной пустой...???

С исступленной нежностью Вадим начинает целовать мне лицо, он целует меня в глаза, в губы, в щеки и в нос, и в макушку, в виски, шепча мне без конца, что я не пустая и нужна ему только я.

Он снова целует меня в губы, ласково проводя по ним языком, и в этот момент я понимаю, что наконец-то окончательно оставила свое прошлое - в прошлом.

Всю ночь до рассвета мы занимаемся любовью, и только теперь я понимаю, почему близость по любви называют именно так.

Через три недели после Рождества меня начинает мутить от запаха корицы и я точно знаю, что, или ошиблись все врачи, или в волшебнейшую ночь сама Богоматерь сжалилась надо мной.

Мы расписались семнадцатого января, а накануне первого сентября у нас родилась Галюня. Галиной звали мать Вадимушки... Я долго плакала, узнав, что с ней случилось... Вернее о том, что она сделала с собой на глазах ребенка, чем нанесла ему травму, от которой он не мог оправиться полжизни.

Но сейчас важнее то, что, не имея возможности изменить прошлое, мы получили шанс сделать счастливым наше настоящее. И будущее.

Теперь Юрочка постоянно возится с сестрой, а я частенько по утрам, пока дети спят, любуюсь их отцом. Да, я ошиблась в нем, и благодарна Иисусу Христу за то, что позволил мне исправить ошибку, мою, и не только.

— Я тебя люблю, — шепчу ему на ухо, и он улыбается во сне.