Юродь. Дочь пекаря - 2

Семейная жизнь оказалась не такой уж страшной. Для Воя почти ничего и не изменилось, только Златослава из гостевых комнат в его покои переехала.

Пару седьмиц после свадьбы княжич от жены молодой ни днем, ни ночью оторваться не мог. Будто путник, жаждой мучимый, от ручья студеного посреди пустыни. Но постепенно красота Златославы стала привычной, а потому скучной и пресной.

Хотя княжна старалась. Наряды каждый день меняла. И улыбалась ему будто смущенно, глазки строила, пряча взгляд за пушистыми ресницами сажей чернеными.

О делах разговор заводила, и об развлечениях. И во всем-то она разбиралась. Где больше, где меньше. Вой иногда цеплялся за слова-то. Говорил. Когда спорил, когда соглашался... Но все больше отмалчивался и уходил, оставляя жену одну.

Златослава и тренировки свои воинские не забросила. И уж так ловко у нее получалось, что с любым из парней могла на мечах побиться. Чуть дашь слабину, вспомнив, что с бабой драку затеял, так она тут же тебя в грязи и вываляет.

Мечта, а не женщина...

А все одно... Не хватало чего-то... Тепла... Как-то без души княжна ему улыбалась. Вроде по надобности увлечь пыталась. Да и его интерес не от сердца шел. Оттого Вою от жены, умницы да красавицы какой свет ни видывал, вскорости бежать захотелось. Все нутро в клубок сворачивалось от неприязни ее тщательно скрываемой, и на душе такая тоска мутная царила, хоть волком вой.

Потому через месяц после свадьбы все вернулось на свои места. Княжич жил так же, как прежде: пиво и мед пил, с воинами из отцовской дружины на мечах бился, от воеводиных уроков бегал, баб дворовых щупал, да с отцом по мелочам грызся.

Только Рыжа рядом больше не было. Отправил его куда-то отец. Сказал, что слишком много воли брат его кровный на себя взял. Вой даже не скучал, та странная муть, что отравляла его жизнь, затянула и эту рану, так и не позволив ей вскрыться.

Даже когда жена о беременности объявила, радость мимолетной была. Словно дитя будущее к нему, к Вою, никакого отношения и не имеет. Вот отцу его невестка угодила. Велел князь на крепостной двор бочку пива выкатить, чтоб и люди тоже порадовались. И Вой сначала вместе со всеми хмельного нахлебался, а уж потом вспомнил, по какому поводу праздник.

Зима, весна и лето пролетели будто не бывало. Он и не заметил. Только когда первый морозец траву прибил, будто очнулся. Услышал, как девки за калиной собираются. И всколыхнулось что-то в груди. Сердце застучало, кровь застывшую разгоняя. Вспомнилось, как с Озарой замерзшую ягоду собирал; как глаза дочери пекаря горели, а губы алые блестели, что калина та, и смеялись заливисто; и как хотелось ему прикоснуться к ним в поцелуе, проверить: сладкие, как сахар, они али с горчинкой.

А губы у Озары совсем ни на сахар, ни на ягоды не похожи оказались. Мягкие, податливые... Словно воск в руках согретый. И на вкус такие же... Как соты медовые. И сама она... До сих пор руки ее тело чуяли, стоило глаза закрыть. Словно не давным-давно все случилось, а вот только что.

Захотелось увидеть ее. Обнять снова. Да, так сильно, что княжич обо всем другом позабыл: и о вине-пиве, и о забавах мужских, и о жене-красавице. Будто из омута мутного вынырнул на свет белый. Оглянулся вокруг, велел коня запрячь, да в Вартару рванул, в пекарню. А об том, что целый год уж пролетел, и не вспомнил.

Пока мчал по дороге меж полей скошенных, ветерком его обдуло, совсем хорошо стало. Хмельной угар прошел на свежем воздухе. Полной грудью задышал. На всем скаку руки в стороны раскинул и кричал, захлебываясь стылым воздухом, изгоняя из нутра остатки того странного ощущения, что живет он не свою жизнь, а чью-то чужую.

Когда до Варатры добрался, первым делом к пекарне Абсея отправился. Представлял, как Озара на него взглянет. Как улыбка вспыхнет на ее губах. Как засияют глаза, освещая весь мир ярче солнца весеннего. А он обнимет ее. И больше никогда не отпустит. Потому что осознал, как сильно она нужна ему.

Больше, чем княжество... И пусть отец потом лишит его наследства. Зачем ему богатства, если рядом не будет Озары?

Больше, чем честь исполнить волю царя-батюшки... Пусть царь, недоволен останется, что род мятежный снова против воли государевой пошел. Пусть осерчает и запретит Вою до самой смерти княжество покидать. Зачем ему блеск и роскошь столичной жизни, если рядом не будет Озары?

Больше, чем любовь и уважение князя и отца... Пусть он недоволен будет. Пусть кричит... Пусть кулаком грозит и грозится от рода отлучить.

Потому что ему ничего не нужно, если рядом не будет ее... Лучше сдохнуть, как собака, под забором, чем и дальше плавать в мутной водице, которой стала жизнь без нее...

По улицам Варатры летел он, словно от мыслей об ней, крылья за спиной выросли. И только перед новенькими воротами поводья натянул, коня на дыбы подняв.

Спрыгнул, чувствуя, как мягко пружинит под ногами чуть подмерзшая земля. Он как будто бы забыл, что такое жить и чувствовать. А вот сейчас вспомнил.

Легко толкнув калитку, вошел во двор. И замер...

Какой-то худой и белесый, будто седой, мужчина сидел на ступеньках высокого крыльца и держал сверток с младенцем на коленях. Яркий лоскуток на одеяле говорил, что это его сын, первенец. Гордость отца и счастье матери.

Услышав, как хлопнула калитка, незнакомец поднял взгляд на гостя. Узнал мгновенно, встал и, держа сына на руках, поклонился:

- Приветствую, княжич...

Вой замер... Не дурак же. Сразу понял, почему этот рябой и некрасивый горожанин из мастеровых сидит на ее крыльце. И даже голос услышал тихий будто колокольчик кто приглушил, мол, и я сватов жду... Значит, зря он сюда примчался... Это ему она нужна была все это время. А вот он ей вовсе не нужен был.

По уму следовало бы уйти... Отговориться, мол, ошибся. Не к тем воротам завернул. Но он не смог. В груди так жгло... Будто кто головешкой раскаленной наживую ткнул.

Гулко сглотнул, ставшую вязкой слюну. Прокашлялся...

Мужик этот, держа в руках ее ребенка, по прежнему смотрел на него, чего-то ожидая... А Вой ни слова молвить не мог, ни с места сдвинуться. Словно пригвоздило его к земле-то камнем тяжелым. Говорила же она, что люб он ей. А сама... За другого замуж пошла. И дитя ему родила.

Когда успела только?..

Первым не выдержал ее муж. И поклонившись спросил:

- Что вам в доме нашем надобно, княжич? Ежели помочь чем, так вы скажите... Может вам пирогов надобно?

- Пирогов... - голос получился хриплый. Еще раз кашлянул, прогоняя хрипоту и добавил, - а с зайчатиной есть?

Муж ее на миг задумался, будто вспоминая, и мотнул головой:

- Нет, княжич. С зайчатиной все сторговали. Остались с калиной, несколько ватрушек и пару расстегаев с налимьей печенкой...

- Неси, что есть...

Ее муж кивнул. С крыльца спустился.

- Давай подержу, - неожиданно для себя брякнул Вой, потягивая руки. И добавил для ясности, - давай ребенка подержу... Неудобно будет пироги нести...

Горожанин на миг задумался, недоверчиво глядя на княжича, а потом в глазах его мелькнуло что-то. Будто кто иголкой его кольнул. Вздохнул тяжко и... Протянул ему ребенка...

- Подержи, княжич, - выдохнул глухо. И в голосе он почуял ту же боль скрытую.

Вой взял малыша на руки. Осторожно. Сердце замерло в груди, забыв, что стучать надобно. Легкий какой... Крохотный... Аж дыхание перехватило от осознания, что этого ребенка Озара выносила и родила. Пусть от другого... Но ведь могла и от него.

Он бы хотел. Хотел бы сына. И дочку... И лучше не одну... тогда он бы мог, как мужик этот, гулять с ними. На крыльце сидеть, воздухом дышать, да думать о чем-то приятном. Смотрел бы вдаль, на небо холодное, льдисто-серое. А сердце пело бы от счастья, будто в его жизни каждый день весна...

Муж Озаркин дверь в пекарне открытой оставил. Слышал Вой, как он там гремит чем-то, пироги для него складывая. И решился... Хотя знал, негоже... Сглаз такое дело, невольное...

Уголок одеяла откинул, что у младенчика от посторонних взглядов скрывал. Очень уж хотел увидеть лицо ее сына. И замер... На него в упор смотрели льдисто-серые глаза... Как осеннее небо над головой.

***

- Вот, княжич, - ее муж вышел из пекарни и поставил на крылец корзинку с печевом, - пироги ваши...

Он смотрел хмуро, исподлобья. И совсем не рад был его приезду. Вою даже почудилось, что не будь он сыном князя Вартарского, этот мужик и вовсе церемониться бы не стал и с радостью почесал бы кулаки об гостя. Неужто призналась ему Озара, что меж ними было? Да, нет... Об таком девки молчат, и даже мамке своей не сказывают.

Не понятно тогда, чего это он, княжич, не ко двору пришелся-то?

А мужик протянул руки, чтобы забрать ребенка. Вой на миг замер. Понял вдруг, не хочется ему младенца отдавать. Кольнуло в сердце... Захотелось вдруг, чтобы то был его сын. Его и Озары. Даже головой потряс чтоб от наваждения избавиться. И протянул ребенка отцу.

Не его это дитя. А вот этого... И Озара теперь чужая жена. Не его.

Злая обида сжала сердце. Он-то по ней тосковал. А она и думать забыла. Замуж вышла. Живет счастливо.

Да, он тоже женился, подала голос совесть. Но ведь он не своей волей! Его отец заставил. И ведь плохо ему с Златославой-то. Ни красота ее не радует. Ни разум. Ни сила. Ни воля. Все достоинства княжны меркнут пред звонким смехом дочери старого пекаря Абсея.

А у нее все хорошо...

С этим...

Вой медленно отсчитал монеты за пироги. Не поднимая глаз ссыпал в подставленную ладонь. Поднял корзину... Аппетитный запах Озаркиных пирогов заставил задохнуться от резкой боли в груди. Там где сердце.

Развернулся, чувствуя спиной пристальный взгляд счастливого мужа. Ярость всколыхнулась в груди. Тяжелая, темная. Захотелось, чтобы и этому проклятому мужику, и ей стало так же больно, как ему сейчас.

Он уж калитку открыл. А просто так уйти не смог. Оглянулся через плечо и оскалился в злой усмешке.

- Скажи жене своей, что буду ждать ее завтра утром у дальнего оврага, - и добил чувствуя, как ослабляется внутри натянутая струна обиды на весь мир, на отца, на мужа Озаркиного, и на нее саму, - на нашем месте.

И вышел, оставив калитку открытой...

Он даже обрадовался бы, если бы этот мужик кинулся на него с кулаками, не стерпев нанесенной обиды. И выплеснул бы остатки злости, с удовольствием поколотив того, кого она предпочла ему. А потом сдал бы его отцу. И полюбовался как тощую шею с острым клинышком кадыка захлестывает веревочная петля за оскорбление княжеского рода. А уж он, Вой, расстарался бы, и так преподнес отцу всю историю, что у того просто не было бы выбора...

Ну, или промолчал бы... Если Озара захочет искупить свою вину. Представил, как она придет к нему умолять о милости и только в его воле будет стереть слезы с ее лица. И уж тогда...

Но мужик так и не вышел.

Вой мчался в крепость, не разбирая дороги. Почти потухшая было ярость, вновь загорелась и теперь пылала, заставляя его пришпоривать коня.

Почему мужик не вышел?

Он ведь его оскорбил. Открыто. Никто такую обиду не стерпел бы. Вой за такие слова, пусть и жена, Златослава, ему не по сердцу, на любого с мечом бы кинулся. Будь то хоть князь соседский, хоть сам царь-батюшка. Лучше смерть принять, чем жить и помнить об том, что жена твоя с другим была.

А он не вышел.

И даже слова не сказал!

Ярость бурлила, требуя выхода..

И почти доехав до крепости, Вой резко развернул коня и поскакал обратно. Потому что забыл у ворот корзинку с Озариными пирогами. Повесил на колышек, когда упряжь конскую проверял — время тянул, ожидая, когда муженек ее туповатый поймет, что именно он ему сказал и драться полезет.

А Озаркины пироги он никому отдавать не собирался. Сам все съест. Пусть даже ему снова станет плохо, как в прошлый раз. От обжорства. И отец снова будет орать, что он безголовый. Ничего. Вештица в прошлый раз вытащила. И в этот вытащит. У отца поди кур без счета.

В этот раз ворота дома пекаря оказались распахнуты. А корзинка с печевом стояла на крылечке. Рядом с муженьком ее, который явно поджидал княжича-то.

Вой спешился... Незаметно нащупал рукоять кинжала и чуть подвинув ножны, чтобы удобнее было схватить оружие, направился к крыльцу.

Он готов был сражаться с любым, кто встанет на его пути к корзинке с пирогами. Но ее муж сумел удивить его.

- Присаживайся, княжич, - кивнул он на ступеньки крыльца рядом с собой. - поговорить нам надобно.

- Не о чем мне с тобой разговаривать, - процедил Вой сквозь зубы. - Отдай корзинку. За нее плачено...

Мужик кивнул, подвинул корзинку с пирогами к нему. И, не выпуская из рук, произнес. Будто бы спросил, но на самом деле не спрашивая:

- Ты ведь сюда, княжич не за печевом приехал. Мы с тобой оба знаем, для чего ты появился здесь... Сколь уже прошло-то? Год?

- И что? - срок удивил Воя. Но он упрямо вздернул подбородок. Если бы не обстоятельства, то приехал бы раньше.

- Оставь Озару в покое, - вздохнул мужик. - Хватит бабу мучить. Настрадалась она уже...

- А если не оставлю? - с вызовом спросил он.

Мужик вздохнул тяжело.

- Тогда снова ей больно сделаешь. Только-только она раны свои залечила. Я и дышать в ее сторону боюсь, как бы не потревожить ненароком. А ежели она тебя здесь увидит... разбередишь раны-то сызнова...

Вой сжал губы. С одной стороны мужик этот был прав. Княжич сердцем чуял его правоту, но смириться не мог. Разум твердил, что Озара должна быть с ним. А не с этим горожанином с лицом побитым глубокими оспинами.

- Она моя, - выдохнул. И добавил, - мне она честь свою девичью подарила...

***

Вой думал, мужик разозлиться. И все же набросится на него с кулаками. Но он только невесело улыбнулся и кивнул:

- Я знаю... Озара мне во всем призналась. И об том, что меж вами было. И об том, что дите она от тебя зачала... Только все это, княжич ничего не значит. Даже то, что теперича она моя жена ничего не значит. Главное об чем нам с тобой думать надо, как Озарушке снова боль лютую не причинить.

Он вздохнул. И добавил.

- Ты ведь, княжич и не подумал, каково ей было-то... Немужняя баба да еще с ребенком невесть от кого нагулянным... Думаешь, сладко бы ей жилось? Думаешь, добром она тебя вспоминала бы? Ты ведь никогда бы на ней не женился. От злых языков, бед и горестей не защитил бы. У тебя вон в женах княжна, а не дочь пекаря. Не на своем поле ягоду ты, княжич, стоптал и бросил.

Он говорил еще что-то. Тихо. Спокойно. Убеждал, что он, княжич, должен уйти. Но Вой не слышал. В голове звенело, будто гудошник тянул долгую мелодию из одной ноты. И никак не мог остановиться.

Этот ребенок его?!

Глаза льдисто-серые...

И ведь сразу знакомыми ему показались...

- И слышал я, - меж тем продолжал говорить мужик этот, - что жена твоя не праздна. Значится скоро дитя у тебя родиться. Ты бы, княжич, об том думал, а не по чужим женам таскался, будто голову тебе преклонить негде. А у нас с Озарой теперича своя жизнь. И сын теперича мой. Я за них обоих, княжич, на смерть стоять буду. Не только супротив тебя, княжич. Но и против самой Тьмы, ежели потребуется.

Вой вздрогнул.

Об этом-то он совсем забыл...

Прав мужик этот. Наследник княжий скоро родиться. И если отец узнает, что он, Вой, девке Вараторовской ребенка заделал, то ждет сына Озариного такая же участь, что и Рыжа. Будет всю жизнь с братом жить, родство скрывая. Чтобы в случае чего жизнью своей Тьме заплатить за княжича... Отец ради наследника никого не пожалеет.

И второй раз вздрогнул Вой. Потому что вспомнил: Рыж пропал аккурат тогда, когда с ним болезнь приключилась. А ежели нет больше Рыжа-то? Если отец уже Тьме его отдал?! А ему соврал, будто спровадил брата из крепости?

На миг почудилось Вою будто оглох он... Не слышал, что там продолжал бубнить мужик, занявший его место рядом с Озарой. В голове стало тесно, мысли бегали и цеплялись друг за друга, словно репьи за одежду, когда идешь сквозь заросли лопуха...

А потом вдруг, словно сами собой все репьи опали. И Вой мгновенно осознал, что он должен сделать, чтобы, вопреки словам мужика этого, защитить Озару и их сына.

- Кто еще знает, что ребенок от меня? - резко перебил он болтовню ее мужа. - Вы хоть кому-нибудь говорили об этом? Может родителям? Родственникам? Друзьям?

- Никто не знает, княжич, - услышав его твердый тон, мужик непроизвольно склонил голову. - Мы всем говорим, что мое это дитя.

Вой на миг прикрыл глаза. Половина страха, что нахлынула на него, когда он вспомнил про Тьму за спиной вештицы, ушло.

Он невольно улыбнулся. Значит малому ничего не грозит. Сам-то княжич точно будет молчать.

- Хорошо, - кивнул он замолчавшему горожанину. - А дальше молчите. А я не приеду больше. Скажи Озаре, что навсегда она в сердце моем, но ради сына нашего дорогу к ней забуду.

Закончил он тихо. Подхватил корзину с печевом и пошел прочь. Если отец вздумает проследить за ним, то он ни за что не должен догадаться, что его что-то связывает с дочерью пекаря помимо любви к ее пирогам.

И только когда уже стоял в воротах, повернулся к мужику, застывшему на крыльце:

- Как звать-то тебя?

- Тихомир, княжич...

Вой вздохнул. И попросил:

- Береги их, Тихомир. Обоих...