Юшка в Доньи: Инцидент в Синегроте. Том 1.

Юшка в Доньи: Инцидент в Синегроте. Том 1.

Глава 1

Мерзкий трезвон будильника впился в слух. Люди сейчас не жалуют мелодии из смартфонов, что уж говорить о советском настольном будильнике с его плоским, назойливым голосом металла. Юрий спокойно, почти автоматически, придавил ладонью дрожащую кнопку, и пронзающий звон стих, уступив место густому, давящему тишине комнаты. Кряхтя, он сел на край кровати, кости и суставы отозвались тупой, знакомой болью. Тело ныло и даже рыдало, будто моля о пощаде. Со стороны можно было безошибочно понять, что этот человек носит в себе как минимум несколько неприятных, хронических заболеваний. Из-за худобы, граничащей с истощением, четко проступал слегка искривленный позвоночник и острые, выпирающие ребра. Волосы на его голове торчали неприглаженными пучками — не то седые от жизни, не то просто серые от пыли и немытой бедности. Сорокалетний Юра выглядел на все семьдесят.

Побаловав себя еще парой минут тягучего, полусонного покоя и с трудом переборов инерцию разбитого тела, он откашлялся — сухо, надсадно — и направился к умывальнику. Струя ледяной воды ударила в лицо, заставив вздрогнуть. Юра провел взглядом по смятой упаковке зубной пасты «Солдате», пустой уже с прошлого вторника, и по старой щетке, щетина которой от времени и сырости стала коричневеть и топорщиться в разные стороны. Он просто смочил ее под краном и провел по зубам, больше по привычке, чем для чистоты.

На кухне он «запустил» старенький, облезлый, но верный чайник, с характерным шипением и дрожью. Рядом поставил свою единственную кружку — когда-то прозрачную, а ныне покрытую изнутри толстым, темно-коричневым, почти черным налетом. Из нее, как скудный букет, торчали семь использованных чайных пакетиков на белых ниточках. Юра вытащил три самых светлых, оставил четыре — «еще на пару заварок хватит». Залив кружку крутым кипятком, он с удовлетворением отметил, как вода быстро «темнеет», приобретая цвет слабой жижицы. Завтрак был нехитрый: полбатона, оставшийся со вчера, засохший на срезе, да этот чай, горьковатый и пахнущий пылью.

Позавтракав, он подошел к единственному в прихожей шкафу, выцвевшему от времени. Рабочая одежда — штаны и куртка из дешевого брезента — висела на вешалке, тяжелая и будто накрахмаленная, уже начинавшая твердеть от въевшегося за неделю слоя цементной пыли, глины и пота. Надевая ее, Юра почувствовал знакомый запах — смесь стройки, холода и собственной немощи. Проверив, что одежда застегнута, стоптанные кирзачи надеты, а свет выключен, он на мгновение застыл на пороге, быстро пробежавшись глазами по своему жилищу. Взгляд его был пустым, без сожаления, без тоски — просто констатация факта.

Тут важно отметить, что квартира у Юрки была своеобразная. Каждому жилью, если смотреть на критерии вроде качества ремонта, местоположения, метража, можно присвоить свой «уровень». Есть элитные ЖК с квартирами уровня «премиум». После них идут хорошие, дорогие квартиры с евроремонтом, подземной парковкой и прочими удобствами. Дальше — обычные, которые могут быть и не супер, но дают все базовые условия для жизни. Если спуститься ниже, пойдут квартиры, в которых жить уже далеко не комфортно. Крайне скромные халупы с ремонтом времен Рюриковичей. Вы спросите, а есть что-то ниже? И я отвечу: «Да». Как раз ниже этого уровня и находилось место обитания Юрки. Серая, затхлая клетушка в хрущевке на окраине, похожая на заброшенную советскую общажную комнату. Ее освещали лишь две голые лампы накаливания, висящие на сплетенных проводах. Обои, некогда цветочные, теперь были покрыты разводами сырости и следами от тараканов. Воздух стоял спертый, с кисловатым запахом старых вещей и немытой посуды. Но для Юрки это был дом. Единственное место, где его никто не трогал.

Провинциальный городок, в котором жил Юрий, затерялся на севере нашей необъятной страны. Город наполняли унылые, одинаковые серые панельки, будто выстроившиеся в печальную шеренгу. Из труб местного завода, гигантских и мрачных, валил плотный, едкий дым, окрашивая небо в грязно-желтые тона даже в ясный день. Из развлечений тут был один пятиэтажный торговый центр, куда обычно и стекалась вся оставшаяся в городе молодежь, чтобы убить время. В общем, если сделать фотографии местной инфраструктуры и найти соответствующую унылую песню, можно было бы выложить это в тик-ток под тренд «Советская эстетика» или «Постапокалипсис на минималках». Но кто бы что ни говорил, Юрке нравился этот город. Своим тихим, сонным ритмом, суровыми индустриальными пейзажами и не самыми дорогими ценами на хлеб и сигареты

Путь до стройки занимал около двадцати пяти минут неспешной ходьбы. Юра шел, опустив голову, почти не глядя по сторонам, привыкшими ногами обходя знакомые трещины на асфальте и кучи подтаявшего серого снега. По дороге он встретил лишь бездомную собаку, рыжую, костлявую, которая, так же, как и он, безучастно смотрела куда-то вдаль. Они ненадолго пересеклись взглядами — два усталых, никому не нужных существа в холодном утреннем городе — и разошлись, каждый по своим делам.

Работал наш герой на стройке. На «шабашке», как здесь говорили. Причем работал уже около пятнадцати лет — ровно столько, сколько город пытался, да все не мог, достроить этот жилой массив. Вот и сейчас он дошел до огороженной профнастилом территории, встал у проходной будки — единственного отверстия в заборе. Подняв голову, которая обычно смотрела на землю, Юра оглядел строительную площадку. Над всем, как древний исполин, возвышался массивный желтый башенный кран. Он уже медленно, со скрипом, опускал свою стрелу, готовясь поднять очередную порцию плит на верхние этажи. У подножия будущих гигантов ютился мир попроще: синие бытовки — второй дом для рабочих, штабеля паллетов с кирпичом, утеплителем, кучами песка и щебня, похожими на заброшенные карьеры.

Юра специально приходил немного пораньше, чтобы, так сказать, настроиться на рабочий день, покурив перед входом на площадку в тишине и одиночестве. Вот и сейчас, отвернувшись от ветра, он достал из внутреннего кармана куртки помятую пачку красного «Максима», осторожно вытащил сигарету, чуть погнутую, и с третьей спички, которую удалось чиркнуть о сырую коробку, поджог табак. Первая затяжка обожгла горло, заставила закашляться, но следом пришло долгожданное, сомнительное спокойствие. Он наблюдал, как первые рабочие, сонные и раздраженные, плелись к проходной, лениво отмечаясь у охранника, такого же сонного, в стеклянной будке.
«Каменщики», — догадался Юра. Они всегда приходили пораньше, чтобы замесить раствор, пока остальные только собирались.

Вообще, Юра знал об этой стройке всё, ведь работал здесь с самого её начала, с того дня, когда тут был только котлован, заполненный грязной талой водой. Несмотря на свой стаж, он оставался обычным разнорабочим, то есть занимался «грязной работой»: постоянная уборка за другими, переноска кирпича для каменщиков, поднос раствора, уборка мусора — да, в общем, переноска всего, что не захотели или не успели перенести остальные. Но, как ни странно, он ценил свою работу. В этом был простой, понятный порядок: пришел, увидел грязь, убрал грязь. Результат был налицо. Это давало ему чувство, пусть и призрачное, нужности.

«Надо почистить снег к бытовкам, потом пройтись по седьмому-восьмому этажам, мусор убрать, а там видно будет», — размеренно планировал Юрка, затягиваясь окуром. Его мысли, монотонные и успокаивающие, как счет кирпичей в поддоне, прервал резкий, звонкий хлопок по спине. От неожиданности Юра едва не выронил сигарету. Это был Володя, прораб.

— Хорош тухнуть, Юшка, пошли работать! — громко, в своем уставшем, но все еще напористом стиле бросил Володя. Он то ли случайно, то ли намеренно проигнорировал слегка протянутую навстречу руку Юры, уже занес было свою, чтобы похлопать по плечу еще раз, но передумал и просто махнул головой в сторону площадки. — Чего вкопался? Иди снег откинь от проходной, пока начальство не приперлось.

«Почему Юшка?» — спросите вы. А потому что наш герой довольно сильно напоминал главного героя одноименного рассказа А.П. Платонова — того самого, тихого и безответного Юшку. Кто-то из наиболее начитанных, вероятно, мастер-сметчик с заочным техническим, назвал так Юру однажды в курилке. С тех пор повелось, и для всех, от прораба до новенького подсобника, он был Юшкой. Редко кто вообще помнил его настоящее имя. Как вы уже могли заметить, Юшка был человеком простодушным, робким и невероятно терпеливым. Часто это приводило к тому, что люди видели в этом слабость, удобную, как старый башмак, и пользовались его безотказной добротой. На стройке точно знали, над кем можно безнаказанно и колко пошутить, кого отправить в ларёк за семечками и водкой в конце тяжелой недели, и кто безропотно перетаскает поддоны, пока остальные «перекуривают» свой третий за час перекур.

Мороз и солнце — день действительно был чудесным, ясным, каким бывает только на севере после недели метелей. К полудню Юшка заканчивал уборку на двенадцатом этаже новостройки. Воздух здесь был чище, холоднее и острее, пахло свежим бетоном и морозом. Засунув последний клочок битой стекловаты в переполненный мусорный мешок, он отряхнул руки, с которых даже через перчатки торчали колючие волокна утеплителя, и подошел к зияющему пластиковой пленкой проему будущего окна, чтобы перевести дух. Оглянувшись и убедившись, что рядом нет ТБ-шников — этих вездесущих стражей правил, любивших похаживать по этажам в поисках нарушителей, — он с тихим наслаждением снял оранжевую, потертую каску. От нее у него нестерпимо чесалась голова и появлялась красная полоса на лбу. Каску он бережно положил на пачку пеноплекса, стоявшую в углу. Внутри каски, как в походном несессере, уже лежали аккуратно сложенные полупустая пачка «Максима», коробок спичек, засаленные перчатки и очки в простой оправе — от небольшой близорукости, подаренной годами упорного рассматривания земли под ногами.

Достав из глубокого кармана штанов свою кнопочную «мотороллу», тяжелую, как кирпичик, и надев очки, Юшка старательно, тупым ногтем больного пальца, докликал до нужного контакта — «Доченька» — и нажал зеленую трубку. После привычного, предварительного откашливания, он прикурил новую сигарету от старого бычка. Трубку взяли почти сразу, но в динамике послышались чужие голоса, смех, фоновый гул.

— Алло, алло? Пап? — торопливым, слегка раздраженным тоном отозвались с той стороны.

— Да, кхм-кхм, да, привет, Машенька, — ответил Юшка, засмотревшись на панораму спящего под снегом города. — Как у тебя там дела? Все хорошо? Не болеешь?

— Привет, пап. Да, нормально, как всегда, работаем, некогда даже, — отозвалась Маша, и ее голос на секунду отдалился: «Да-да, сейчас!». — Слушай, пап, я вообще-то сейчас очень занята, совещание у нас, не могу говорить. Давай как-нибудь попозже, ладно?

— Все, все, понял, доченька, не отвлекаю, — поспешно, сжавшись внутри, ответил Юшка. — Скоро получку обещают, как будет возможность, я тебе сразу переведу, хорошо? Ты там не экономи на еде.

— Спасибо, пап, правда. Но я сейчас не могу, хорошо? Позже созвонимся.

— Договорились, — едва успел сказать Юшка, как в ухе защелкали короткие гудки.

Он еще немного постоял у окна, глядя на экран телефона, где гасла надпись «Вызов завершен». Потом глубоко затянулся, стараясь потушить внутри странную, сосущую пустоту под ложечкой. Собрав все уборочные инструменты — совок, скребок для бетона, метлу, — он уже направился к лестничному проему на тринадцатый этаж, как вдруг снизу, эхом разносясь по голым бетонным коробкам, послышалась громкая, смачная ругань. Юшка замер. Это был Сергей, начальник технического отдела.

Сергей. Двадцатишестилетний парень в дорогой ярко-синей куртке «Хелили Хансен», с короткой стрижкой и наглым взглядом. Он имел близкие, почти семейные связи с генподрядчиком. Не нужно было шерлоком, чтобы догадаться, как такой молодой человек так стремительно взлетел по карьерной лестнице, минуя все ее ступеньки.

Объект, как это часто бывало, отставал от сроков. Виной тому была целая куча причин. Начиная с хронической нехватки квалифицированных рабочих рук — именно квалифицированных, тех, кто не просто молотком махать умел, а читал чертежи и знал СНИПы. Заканчивая тем, что ключевые руководящие должности занимали такие вот Сергеи. Хоть должных знаний и опыта у Сергея было, как у метлы Юшки, зато у него виртуозно получалось крыть всех и вся семиэтажным матом, смакуя каждое слово, когда проект не ужимался в установленные им же сроки. И сейчас по этажам расходилось эхо его высокого, истеричного голоса, выкрикивающего не самые лестные эпитеты в адрес скорости и качества работ.

За ним, как преданная, но усталая свора, шел прораб Володя, опустив плечи, и еще несколько «белых касок» — мастеров участков. Их лица были каменными. Они-то прекрасно понимали, что вопли Сергея — это просто спектакль, сброс пара и попытка выглядеть «эффективным менеджером» перед большим начальством. Многие из этих мастеров ему в отцы годились, носили в себе знания, которых не купишь за связи. Однако высказать ему всё, что они думают, никто не мог. Рот кормит — все послушно впитывали едкую желчь, льющуюся из губ Сергея.

«Делегация», гремя касками и подошвами по металлическим лестницам, докатилась и до просторной комнаты на двенадцатом этаже, где как раз застыл с метлой в руках Юшка. Поначалу его и не заметили, увлеченные процессом «работы над ошибками».

— И здесь та же х**ня! — рявкнул Сергей, входя в помещение и с силой пиная ногой лежащий на полу кусок гипсокартона. — День прошел, число сменилось, нихуя не изменилось! Да, Володь? — он театрально ткнул пальцем в голую, неоштукатуренную стену, где по плану уже должна была красоваться чистовая отделка. — Это твой, бл*ть, объект! На тебе вся ответственность!

— Ну, Серёж, сам же знаешь, — начал, запинаясь, Володя, нервно потирая ладонь о штанину. — Хороших каменщиков не хватает, они и так пашут по субботам, выходных не видят…

— Так пусть пашут и по воскресеньям! — парировал Сергей, разворачиваясь к нему всем телом. — Эти пидарасы в курилке больше времени проводят, чем за работой! А как премиальные выпрашивать — мы первые, а, Володь? Как сахар есть — так два куска, как на**й сесть — п*зда узка!

Показав весь блеск своего красноречия, Сергей громко плюнул в сторону кучи мусора и уже было развернулся, чтобы идти дальше, как его взгляд упал на Юшку. Тот стоял, прижимая к груди совок с метлой, стараясь стать частью пейзажа, невидимым, и уж было сделал шаг к выходу, но Сергей резко остановил его.

— Стой! Ты кто такой? Чем здесь занимаешься?

— Юшка… — робко, чуть слышно ответил горемычный. — Я… по этажам убираюсь. Мусор.

И так красного, как разъяренный петух, Сергея окончательно прорвало. Он фыркнул, и на его лице расплылась ядовитая, кривая улыбка.

— А-а-а! Вот почему мы не успеваем! — запел он истеричным, визгливым фальцетом, обращаясь уже ко всей свите. — У Юшки, видите ли, дела поважнее! Какая там облицовка, какие рейки, расценки?! Тут Юшке убраться надо! Может, ты поэтому и не успеваешь, Володя, а? Потому что у тебя люди с метлами ходят вместо того, чтобы с мастерками стоять? У нас что, бл*ть, клининговое агентство «Чистюля»?! Х*й тебе, а не премиальные, Володя, если ты даже своим людям элементарные задачи поставить не можешь! Чтобы я больше этого мусорщика на этажах не видел, пока стены не будут готовы! Понял?

С этими словами, громко хлопнув ладонью по косяку, Сергей покинул чью-то будущую квартиру, оставив после себя гробовую тишину. Обход на сегодня был окончен. За ним, не глядя друг на друга, по одному потянулись и остальные, пока в комнате не остались только Володя и Юшка. Володя стоял, уставившись в ту самую голую стену. Взгляд его был полон немой ярости, смешанной с полной беспомощностью. В глазах мелькали не шины на его «Киа Серато», а долгожданный отпуск, который опять откладывался, и взгляд жены, усталый и разочарованный. Молчание, густое, как раствор, решил прервать Юшка.

— Володь… я… извини. Я не хотел…
Володя медленно повернул к нему голову. Его лицо было серым, как бетон.

— Лучше бы ты, Юшка, вообще на свет не рождался, — сказал он глухо, без всякой злобы, с какой-то ледяной, страшной констатацией. — Или умер. Зачем ты вообще живёшь?

Юшка посмотрел на него с удивлением: он искренне не понимал, зачем ему умирать, когда он родился жить. Не дожидаясь ответа, Володя тяжело зашагал прочь, его шаги гулко отдавались в пустоте коридора. Юшка остался один. Стоял минуту, потом другую. «Сильно разозлился, —подумал он. — Видимо, большая у него нужда была в этих деньгах. Надо же было так ответить, тупая ты башка». Он надел каску, взвалил на плечо мешок с мусором и поплелся на тринадцатый этаж, туда, где его ждал неубранный строительный хлам и тишина, которую некому было нарушить.

Тринадцатый этаж встретил его еще большим хаосом: ветер гулял по незастекленным проемам, разбрасывая по полу обрывки пленки, окурки и куски пенопласта. Юшка принялся за работу методично, почти медитативно. Шуршание метлы по бетону было единственным звуком, пока его не прервал оклик, донесшийся со стороны строительных лесов, приставленных к фасаду.

— Что там опять, Серега разнылся? Что ты поставил его на места, а Юшка? — Громкий, бархатный голос принадлежал каменщику Дамиру.

Дамиру было под пятьдесят, он был коренастым татарином. Его седые, пышные усы, закрученные вверх «сталинским» завитком, контрастировали с молодыми, вечно смеющимися глазами. Его лицо, обветренное и морщинистое, всегда было оживлено какой-то внутренней, неистребимой уверенностью в том, что жизнь, в целом, — хорошая штука. Он был одним из очень немногих, кто относился к Юшке как к человеку. Разговаривал с ним, иногда делился бутербродом, и в его присутствии Юшка позволял себе расправить плечи на сантиметр. Юшка звал его «Дамир-абый» — «старший брат» по-татарски, и в этом обращении была безмерная, сыновняя теплота и уважение.

— Да, Дамир-абый, опять жаловался на сроки, — ответил Юшка, прислонив метлу к стене. — Наорал на Володю, премиальные отменил… из-за меня.

— Из-за тебя? — Дамир фыркнул, откладывая мастерок. — Да этот сопляк из-за погоды на небесах жалуется, что солнце не там встало. Тут вся стройка на нас с тобой и держится.

Юшка, хотя Дамир не курил, послушно подошел. Они стояли у края лесов, глядя на бескрайнее небо, окрашенное в зимние, бледно-лазоревые тона.

— Ты его не слушай, этого Сергея, — сказал Дамир, облокачиваясь на перила. — У него в голове ветер гуляет, да купюры шелестят. Он жизни не видел. Не видел, как дом растет от фундамента до крыши. Для него это цифры в бумажке. А для нас… — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт, — для нас это дело. Ты, Юра, хороший мужик. Терпеливый. Это главное в жизни качество. Всё проходит — и плохое, и хорошее. Пройдет и это.

Юшка молча кивнул. Слова Дамира не решали его проблем, но согревали изнутри, как глоток горячего чая в стужу. Он достал пачку, предложил Дамиру — тот, как всегда, отказался с улыбкой — и закурил сам. Дымили молча, наслаждаясь редкими минутами покоя и человеческого общения. Беседа текла неспешно, о простом: о том, что цены опять подскочили, что у Дамира сын в армии служит, пишет, что все хорошо.

Докурив, Юшка аккуратно придавил бычок о бетон и, движимый внезапным, почти детским любопытством, подошел к самому краю. Он посмотрел вниз, на далекую, игрушечную землю, где суетились люди-муравьи. Подбросил окурок в проем и следил за ним взглядом. Маленький белый цилиндрик кувыркался в воздухе, подхваченный ветром, становясь все меньше и меньше.

Когда бычок пролетал уровень шестого этажа, позади Юшки раздался громкий, глухой стук, а затем испуганное, обрывающееся восклицание. Он обернулся в ту же секунду. Дамир, отступая от перил и что-то говоря через плечо, неловко споткнулся о незаметно лежавшую на лесах пачку кирпичей. Его мощное тело, потеряв равновесие, с размаху ударилось о низкие перила из сырой доски, которые с треском подломились. На мгновение Дамир исчез из виду, сорвавшись в пустоту, но в последнее, отчаянное мгновение его сильная рука успела вцепиться в выступающий металлический ригель каркаса. Он повис над пропастью, раскачиваясь, как маятник.

Мысль не успела оформиться — тело двинулось само. Юшка бросился вперед, забыв про головокружение от высоты, про свою хрупкость. Он рухнул на колени у самого края и схватил висящую руку Дамира обеими своими.

— Держись! — хрипло выкрикнул он, чувствуя, как напрягаются до дрожи все его жилы, как слабые мышцы спины и плеч кричат от непривычной нагрузки.

Дамир, снизу, поднял на него лицо. Оно было бледным, но удивительно спокойным. Он перехватил ригель второй рукой.

— Юшка… Юшка, не дергай, — сказал он ровно, слегка запыхавшись. — Меня не вытянешь, ты же сам… легкий, как перышко. Слушай меня внимательно. Я пока держусь крепко. Спускайся на этаж ниже, на двенадцатый. Там увидишь мои ноги. Встанешь на ригель и подтолкнешь меня снизу, понял? Как можно выше. Сможешь?

— Да… да, смогу! — задыхаясь, выдохнул Юшка. — Держись, абый! Сейчас, я быстро!

Он отпустил натруженные пальцы и, поднявшись, бросился к лестничному пролету. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. «Люди, нужно людей!» — металась мысль. Он выскочил на лестничную клетку, озираясь по сторонам: «Эй! Помогите! Человек падает!» Но его слабый голос терялся в гулком пространстве бетонной шахты. Как на зло, площадки были пусты — все, от мала до велика, ушли на обед, в теплые бытовки, подальше от мороза и начальственных окриков. Тишина была оглушительной.

Спустившись на двенадцатый этаж, он выбежал в ту самую комнату, где его только что унижали. И увидел — прямо перед собой, в проеме соседнего окна, висели две мощные, в рабочих штанах, ноги Дамира. Они беспомощно болтались в воздухе.

Юшка, не раздумывая, вскарабкался на подоконник. Перед ним, с внешней стороны стены, торчали горизонтальные ригели каркаса. Он нашел ближайший, потренировал ногой — держится. Сделал шаг, прижавшись спиной к холодной стене. Ветер тут, снаружи, был злее, он рвал куртку и слепил глаза. Страха не было. Был только ясный, холодный приказ: «Сделай».

Он осторожно присел, ухватился руками за выступ над головой и поставил ноги Дамира себе на плечи. Они были невероятно тяжелы.

— Давай, Юра, давай, браток! — донесся ободряющий, напряженный голос.

Юшка уперся спиной в стену, сжал зубы до хруста и начал медленно, с тихим стоном, выпрямлять ноги. Каждый сантиметр давался ценой страшного усилия. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Но он толкал. Толкал изо всех сил, из последних, о которых и сам не знал.

Этого рывка хватило. Дамир, служивший в молодости в ВДВ и сохранивший силу и сноровку, сделал резкий, мощный выход силой на одной руке, перебросил вторую и, рыча от натуги, вкатился обратно на леса. Он рухнул на деревянный настил, тяжело дыша.

Юшка, почувствовав, как тяжесть ушла с плеч, тоже выдохнул. Слабость накатила волной, ноги подкосились. Он ухватился за ригель, чтобы не упасть, и чувствовал только всепоглощающее, сладкое облегчение. «Пронесло. Слава Богу, пронесло».

Но в этот самый миг, под его ногой, на которую он перенес весь вес, ригель — тот самый, боковой, на который редко кто вставал, — дрогнул. Крепление, которое кто-то когда-то закрутил небрежно, «на глазок», сорвалось. Металл злобно скрипнул, и опора ушла из-под ноги в пустоту.

Юшка не успел даже вскрикнуть. Он просто полетел вниз, спиной вперед, в эту внезапно наступившую, бездонную тишину.

И странное дело — страха не было. Не было паники, крика, не было того животного, всепоглощающего ужаса перед небытием. Время растянулось, стало вязким и медленным, как патока. Солнце, которое он видел над собой, светило ослепительно, нестерпимо ярко, и лучи его были необычайно, почти физически теплыми. Он летел, а в груди его, вопреки всему, расцветало странное, неизъяснимое чувство. Ледяной ветер свистел в ушах, но внутри было… тихо. Уходила боль в спине, напряжение в плечах. Всё это отцеплялось, отлипало, оставалось там, наверху, и уносилось ветром. Оставалось только это чувство.

Облегчение.

\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\\

«Если тебе не нравится что-то, терпи или измени. Принять или уйти. Всё остальное — безумие.» - Эпиктет (др.-греч. Έπίκτητος) — древнегреческий философ-стоик, представитель школы позднего стоицизма.