ЮТА. Чужак. Книга 1.

Книга 1. «Юта. Чужак»

---

Грунтовка петляла между чахлых придорожных берёз, разбитая в хлам — то ли нашими, то ли не нашими. «Буханка», УАЗ-452, рычала на второй, переваливалась с боку на бок, как утка на волне, и каждым своим скрипом напоминала, что жить ей осталось — недолго. Водитель, контуженный парень с позывным «Чуп», держал баранку побелевшими пальцами, и Владимир видел, как у того мелко трясётся голова — от каждого толчка, от каждого выстрела, что долетали откуда-то с леса.

— Гони, — сказал Владимир негромко. — Гони, Чуп.

— Так гоню, Юта… — парень не обернулся, только сглотнул сухо. — Бензин на нуле.

Владимир знал это и без него. Знал, что до своих ещё километров семь, а то и все десять. Знал, что раненый сзади — лейтенант с позывным «Седой», двадцати пяти лет от роду — уже не дотянет. Осколок вошёл в живот, наискосок, задел печень. Владимир сделал всё, что мог: ввёл промедол, наложил повязку, давил, пока руки не онемели. Но кровь шла. Чёрная, венозная, она пропитывала бинты, капала на пол, смешивалась с грязью и машинным маслом.

— Держись, лейтенант, — сказал Владимир, поправляя жгут на руке — так, для порядка, хотя жгут тут был не нужен. — Сейчас доедем.

Седой не ответил. Глаза у него закатились, лицо стало серым, как та самая грунтовка за бортом.

«Цианоз, — машинально отметил Владимир. — Печень не держит. Шок. Если бы не осколок… Если бы сразу в операционную… Если бы…»

Он оборвал себя. Если бы — это не для медицины. Для медицины есть скальпель, жгут, бинты и молитва. Хотя молитву он разучился шептать ещё в первую неделю после мобилизации.

Снаружи снова ударило. Близко. Чуп вывернул руль, «буханку» занесло на мокрой глине, и Владимира бросило на борт. Он ударился плечом, рыкнул сквозь зубы, удержался, чтобы не упасть на раненого.

— Юта, там… — Чуп не договорил.

Владимир глянул в боковое стекло, заляпанное грязью. Лес по краям дороги стоял чёрной стеной. Ничего не видно. Только стволы, только ветки, только мокрый снег, который валил с неба крупными хлопьями.

— Газуй, — повторил Владимир. — Газуй, мать твою.

Чуп нажал. «Буханка» взревела, рванула вперёд, перескочила яму, и Владимир снова упал на раненого, зажимая повязку локтем.

— Прости, лейтенант, — буркнул он. — Терпи.

Седой не ответил. Он уже не слышал.

---

Флешбек: лицо, расплывчатое в утреннем свете. Женщина смеётся, поправляет платок. Рядом — девчонка, лет пяти, тянет руки: «Папа, папа, ты куда? Вернись скорее». Запах свежего хлеба, топлёного молока, чистой простыни. Тепло.

Потом — взрыв. Темнота. Крик: «Санитара!» И холодный скальпель в руке.

Владимир тряхнул головой, прогоняя наваждение. Не время. Нельзя.

— Юта, — позвал Чуп. Голос у него был странный — не испуганный, а какой-то… отстранённый. — Юта, там…

Владимир поднял голову.

В лобовом стекле, прямо перед ними, стоял человек. В камуфляже, без оружия, с поднятыми руками. Наши? Не наши? Лица не разобрать — всё залеплено грязью.

— Сбавь, — приказал Владимир.

Чуп сбросил газ. «Буханка» замедлила ход, подъехала ближе. Человек не шевелился, только руки держал высоко, ладонями вперёд.

— Свой? — спросил Чуп.

— Не знаю, — Владимир всмотрелся. Камуфляж вроде наш, но… слишком чистый? Не по сезону?

Человек шагнул вперёд.

И в этот момент с леса ударило.

Владимир не увидел вспышки — только услышал свист, нарастающий, пронзительный, как крик чайки, и успел подумать: «Всё». Не за себя. За Чупа. За Седо́го. За ту женщину с платком, чьё лицо уже почти стёрлось из памяти.

— Ложись! — заорал он, хотя поздно, слишком поздно.

Снаряд ударил в землю метрах в десяти от машины.

«Буханку» подбросило. Владимира швырнуло вперёд, он ударился головой о спинку сиденья, в глазах потемнело. Стекло брызнуло осколками — мелкими, колючими, они впились в щёку, в шею, в руки.

— Чуп! — крикнул Владимир, но голос утонул в звоне.

Он попытался встать, опёрся на сиденье, повернулся назад. Раненый… Седой лежал неподвижно. Лицо белое, глаза открыты, но уже ничего не видят.

«Готов, — понял Владимир. — Не довезли».

Чуп сидел, уронив голову на руль. Из уха текла кровь — тонкая, тёмная струйка.

— Чуп! — Владимир дотянулся, тряхнул парня за плечо. Тот не ответил.

Снаружи снова свист. Ближе. Ещё ближе.

Владимир рванул дверцу — она заклинила. Он ударил в неё плечом, раз, другой, третий. Дверца поддалась, он вывалился наружу, в холод, в грязь, в мокрый снег, и побежал, пригибаясь, к кювету. Там хоть какое-то укрытие.

Он бежал, и в ушах стучала кровь, и перед глазами плыли круги, и он слышал только одно: свист. Нарастающий. Неотвратимый.

А потом — свет.

Не вспышка, не пламя, а именно свет. Белый, плотный, как кисель, он обрушился на Владимира со всех сторон, проник в каждую клетку, выжег всё, что было внутри — память, боль, страх, надежду.

И тишина.

Такая тишина, какой не бывает на войне. Ни выстрелов, ни криков, ни гула моторов. Только звон в ушах, медленно затихающий, и холод.

---

Владимир открыл глаза.

Над ним — небо. Серое, низкое, с рваными тучами, которые бежали куда-то на запад, гонимые ветром. Ветром, который пах… морем. Йодом, тухлыми водорослями, рыбой и ещё чем-то древним, холодным, забытым.

Он сел. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Он опёрся на руку и ощутил под пальцами не грязь и не снег, а песок. Крупный, холодный, с вкраплениями чёрных камешков.

Пляж?

Владимир огляделся.

Он сидел на берегу. Впереди, насколько хватало глаз, простиралось море — серое, тяжёлое, с барашками пены на гребнях волн. Волны накатывали на песок, шипели, отступали, оставляя после себя тёмные разводы водорослей.

Слева и справа, насколько хватал взгляд, тянулись скалы. Чёрные, иссечённые трещинами, с редкими пятнами лишайника, они громоздились друг на друга, будто великаны, прилёгшие отдохнуть. У подножия скал, на песке, лежали обломки.

Владимир встал, пошатываясь, и побрёл к ним.

Корабль.

Точнее, то, что от него осталось. Длинный, с высоко задранным носом, украшенным резной драконьей головой — голова была отломана, валялась рядом, скалилась деревянной пастью. Борта пробиты, шпангоуты торчат наружу, как рёбра гигантской рыбы. Вокруг — обломки вёсел, куски кожи (парусина? нет, кожа), какие-то тюки, рассыпавшееся зерно.

И тела.

Владимир подошёл ближе. Первое, что бросилось в глаза — кольчуги. Колечки, тускло поблёскивающие даже в этом сером свете, перевитые кожаными ремнями. Шлемы — без рогов, вопреки всему, что он видел в кино, — простые, железные, с наносниками. Мечи, топоры, щиты, разбросанные по песку.

Люди. Мужчины, все как один крупные, светловолосые, бородатые. Кто в кольчуге, кто в кожаном доспехе, кто просто в шерстяной рубахе. У некоторых лица разрублены, у других — синие, опухшие, видно, нахлебались воды.

Владимир наклонился над одним. Холодный. Мёртв давно, несколько часов, а то и больше. Но кровь на песке ещё не засохла — чёрная, липкая.

Он выпрямился, оглядел себя.

Камуфляж. Рваный, грязный, но свой. Бронежилета нет — потерял, видно, когда падал. Оружия тоже нет. Только нож медицинский в кармане — маленький, для разрезов, против человека не попрёшь.

— Твою мать, — сказал Владимир вслух. Голос прозвучал глухо, чуждо.

Ветер ударил в лицо, холодный, пронизывающий. Владимир поёжился. Надо что-то делать. Надо искать людей. Надо понять, где он.

Он подошёл к ближайшему телу — тому, что покрупнее, в хорошей кольчуге и с плащом на плечах. Плащ — тёмно-синий, из грубой шерсти, с узором по краю. Владимир расстегнул фибулу (большую, бронзовую, с изображением какого-то зверя), снял плащ, накинул на себя. Тёплый. Хоть что-то.

Рядом валялся топор — широколезвийный, с длинной рукоятью. Владимир взял. Тяжёлый, но в руку лёг. Лучше, чем ничего.

Он двинулся вдоль берега, туда, где скалы расступались, образуя проход. Оттуда тянуло дымом — горьким, едким, не похожим на запах костра.

Вскоре он увидел поселение.

Длинные дома, крытые дёрном, с низкими дверями и маленькими окошками. Между ними — чадящие костры, перевёрнутые телеги, трупы. Много трупов. Женщины, старики, дети.

И воины. В кольчугах, с топорами наголо, они ходили между домов, добивали раненых, стаскивали тела в кучу.

Владимир замер за валуном, наблюдая.

Они не походили ни на кого, кого он видел раньше. Не наши. Не европейцы. Какие-то… древние. Суровые лица, бороды, заплетённые в косы, кожаные штаны, обмотки на ногах. И оружие — не автоматы, не винтовки, а мечи, секиры, копья.

Воинов было много. Человек пятьдесят, не меньше. Командовал ими рослый рыжебородый мужчина в плаще из медвежьей шкуры — он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел, как его люди зачищают поселение.

Владимир попятился.

Но было поздно.

Кто-то из воинов — молодой, безбородый, с быстрыми глазами — заметил движение за валуном. Он крикнул, ткнул копьём в сторону Владимира, и вмиг десяток человек обернулись.

Владимир рванул назад, к берегу. Но куда там — песок, ноги вязнут, бежать тяжело. Сзади топот, крики, лязг. Его настигли быстро, сбили с ног, прижали лицом к холодному песку. Топор выбили, руки вывернули, связали сыромятным ремнём.

— Вставай, поганый, — услышал он над ухом. Слова были незнакомые, но интонация понятная.

Владимира подняли, толкнули в спину, повели к поселению. Он шёл, спотыкаясь, чувствуя, как ремни впиваются в запястья, и смотрел под ноги, на чёрный песок, на серые камни, на бурые пятна крови.

Рыжебородый, в медвежьем плаще, стоял у центрального костра. Он оглядел Владимира с ног до головы, хмыкнул, сплюнул в огонь и сказал что-то короткое, отрывистое.

Воины засмеялись.

Владимира поволокли дальше, к яме, вырытой за крайним домом. В яме уже сидели люди — трое мужчин, две женщины, все в лохмотьях, все с одинаковым выражением обречённости на лицах.

Владимира столкнули вниз.

Он упал на кого-то, извинился машинально, хотя его вряд ли поняли. Поднялся, отряхнулся. Посмотрел на небо — серое, низкое, с рваными тучами.

И вдруг, откуда-то изнутри, из самой глубины, поднялось острое, жгучее чувство. Не страх. Не отчаяние. Ярость. Бешеная, слепая, как у загнанного зверя.

— Чтоб вы сдохли, — прошептал Владимир по-русски, сжимая кулаки. — Чтоб вы все сдохли, твари.

В яме было темно, сыро и холодно. Пахло потом, кровью и землёй. Где-то наверху, над краем ямы, маячил силуэт часового — неподвижный, равнодушный.

Владимир сел, прислонился спиной к холодной глиняной стене и закрыл глаза.

---

Флешбек: белая палата, стерильный запах, писк аппаратуры. Он держит за руку женщину с бледным лицом. «Ничего, ничего, всё будет хорошо». Она улыбается, но в глазах — слёзы.

Владимир открыл глаза.

Надо было думать, что делать дальше.

Но думать не хотелось. Хотелось просто лежать и не двигаться. Потому что стоило пошевелиться — и накатывала боль. Физическая, от ударов и ссадин. И душевная — от того, что дома больше нет. Что Чуп, наверное, погиб. Что Седой умер у него на руках. Что он, Владимир, врач, фельдшер, человек, который поклялся спасать, — никого не спас.

В яме кто-то зашевелился, подполз ближе. Мужчина, немолодой, с седой бородой и умными глазами. Он что-то спросил на своём языке, показывая на Владимира.

Владимир покачал головой.

— Не понимаю, — сказал он по-русски. — Я не понимаю вас.

Мужчина нахмурился, потом ткнул себя в грудь пальцем:

— Эйрик. — Потом ткнул в Владимира. Вопросительно.

Владимир понял.

— Владимир, — ответил он. — Юта.

— Вла-ди-мир, — повторил мужчина, с трудом выговаривая незнакомые звуки. И улыбнулся — устало, но добро.

Владимир кивнул.

Наверху зашевелился часовой, крикнул что-то вниз. Эйрик ответил, замахал руками, показывая, чтоб сидели тихо.

Владимир закрыл глаза.

В яме пахло землёй и прелой травой. Где-то далеко кричали чайки. Море шумело — ровно, неумолчно, как дышало.

И в этом шуме, в этом запахе, в этом холоде было что-то древнее, настоящее, от чего щемило сердце.

Он не знал, где оказался. Не знал, что его ждёт. Не знал, увидит ли когда-нибудь дом.

Но одно он знал точно: он выживет. Он всегда выживал. И эти, наверху, с топорами и кольчугами, — они ещё пожалеют, что не убили его сразу.

Потому что врач, который потерял всё, — опаснее любого воина.

Владимир сжал кулаки, чувствуя, как ремни впиваются в запястья, и медленно, глубоко задышал, успокаивая бешеный стук сердца.

В яме было темно. Холодно. И пахло смертью.

Но он был жив.

---