Ювелиръ. 1809. Наставник

Тверь, май 1809 г.

Сырость в огромной спальне Тверского путевого дворца пропитала даже тяжелый запах свечного воска, игнорируя старания жарко натопленных каминов. За окном бесновалась майская ночь. Волжский ветер, разбиваясь о стекла, превращался за плотными бархатными шторами в едва различимый рокот.

Протянув ладони к огню, Екатерина Павловна — Великая княгиня, а ныне герцогиня Ольденбургская — пыталась согреться. Тщетно. Стужа гнездилась где-то под ребрами, и никакой камин не мог растопить этот внутренний лед.

Часом ранее она выставила мужа. Этот безупречный до зубовного скрежета правильный немец, принц Георг, явился в халате, готовый к исполнению супружеского долга. Учтивый вопрос о самочувствии, неуклюжая шутка о тяготах дороги — весь этот этикет рассыпался о ее ссылку на мигрень. Старая, проверенная женская уловка сработала безотказно, превратившись в щит, о который разбиваются любые мужские притязания. Георг, даже не подумав настаивать, лишь сочувственно покивал, коснулся ее руки сухими губами и, пожелав спокойной ночи, ретировавшись в свои покои.

Скандал, крики, требования — любое проявление живой страсти или хотя бы злости заслужило бы ее уважение. Георг же выбрал покорность, вызывающую раздражение. Удалившись, он оставил после себя скуку, в которой его размеренные шаги по коридору звучали как метроном, отсчитывающий секунды ее безнадежно унылого будущего.

Ссылка. И все же — ссылка. Врал Саламандра?

Тверь застыла где-то посередине, лишенная как петербургского интригующего блеска, так и московского боярского духа. Обычная провинциальная дыра, которую брат Александр с барского плеча пожаловал ей в управление.

«Ты будешь здесь хозяйкой, Катишь», — бросил он на прощание, едва скрывая облегчение в глазах.

Император избавился от сестры. Страх перед ее умом, неуемной энергией и влиянием на двор заставил его действовать. «Русская партия» смотрела на нее с надеждой, видя альтернативу его либеральным заигрываниям, поэтому Александр отправил ее с глаз долой, замаскировав изгнание под назначение мужа генерал-губернатором.

«Хозяйка», — мысль горчила. — «Хозяйка пустоты».

Шелк, позолота, красное дерево — спальня, построенная еще при ее бабушке, Екатерине Великой, поражала роскошью, оставаясь при этом чужой. Стены давили.

Она чувствовала себя драгоценным камнем, запертым в темном ларце. Двадцать один год. В жилах бурлит смесь крови Романовых и Вюртембергов. Родись она мужчиной — правила бы Империей. Судьба же распорядилась иначе: жена губернатора, обреченная на общество уездных клуш и чтение французских романов.

К горлу подступил страх. Неужели это финал? Жизнь превратится в болото, а она угаснет здесь, забытая всеми, пока в Петербурге вершатся судьбы мира? Она вспомнила блеск балов, кулуарный шепот, жадные взгляды Коленкура, Багратиона, Долгорукова. Там она находилась в эпицентре, чувствуя пульс Империи.

Здесь же царили только ночь и черная река за окном.

Оставив камин, Екатерина опустилась на пуф перед туалетным столиком. Из зеркала в тяжелой раме на нее смотрело бледное лицо с залегающими тенями под глазами, лишенное привычного румянца. Снятое с шеи жемчужное ожерелье — материнский подарок — с резким стуком упало на мраморную столешницу.

— Я одна, — прошептала она своему отражению. — Совсем одна.

Хотелось выть от тоски, разбить проклятое стекло, но воспитание брало верх. Романовы действуют, а не льют слезы. Однако что предпринять в этой глуши, будучи спеленутой этикетом и привязанной к мужу-педанту?

Взгляд зацепился за два футляра в углу столика. Они прибыли из Петербурга в ее личном несессере, который она не доверила даже камеристкам. Подарки Саламандры.

В памяти всплыл образ мастера. Спокойный, уверенный голос, звучащий в грязном переулке. Глаза, лишенные подобострастия и страха — в них читалось понимание. Единственный, кто говорил с ней начистоту.

Тверь — это не ссылка.

Пальцы коснулись бархата. Ткань оказалась мягкой, словно хранила тепло рук создателя.

Первый футляр скрывал диадему. Второй — веер. Ее истинное приданое. Тайное оружие.

На свадьбе она обошлась без них, не желая делить эти вещи с толпой. Сокровища предназначались для этого момента. Для абсолютного одиночества.

Екатерина накрыла ладонью крышку футляра. Сердце ускорило бег. Казалось, внутри затаилось нечто живое, ожидающее ее прикосновения.

Она медлила. Страшно открывать неизвестность. Вдруг там окажутся лишь красивые безделушки? Вдруг обещанная магия выветрилась в дороге, а мастер обманул ее, и слова о «стальном стержне» — пустой звук? Вдруг ей все почудилось тогда, при вручении?

Отступать, впрочем, было некуда.

Глубокий вдох и быстрый щелчок замка.

Крышка футляра откинулась мягко, почти беззвучно, приглашая прикоснуться к тайне. На белом шелке покоилась диадема.

В дневной суете сборов украшение притворялось застывшей морской пеной — воздушное, сотканное из серебряных брызг и холодного света, оно служило идеальным символом смирения. «Волжская пена», подарок для кроткой жены.

Однако ночь диктовала иные правила.

Многочисленные огни в бронзовых канделябрах и настенных бра, умноженные дрожащим пламенем свечей у зеркала, заставили металл и камни сбросить маску. Екатерина отшатнулась, оглушенная внезапной метаморфозой.

Насыщенный багрянец вытеснил робкую дневную голубизну. Камни налились цветом старого бургундского, напоминая закат перед штормом или свежую артериальную кровь. Семь крупных капель в ажурной платиновой оправе, поймав свет свечей, запульсировали тревожным сиянием, словно внутри каждого кристалла забилось крошечное живое сердце.

Рука замерла на полпути, ожидая ожога от раскаленного металла. Наваждение? Магия?

Пальцы сомкнулись на диадеме. Металл ответил прохладой. Вместо легкомысленного кружева ладонь ощутила увесистый монолит. Медленно, словно совершая древний обряд коронации, Екатерина водрузила венец на голову. Длинные зубцы гребня хищно царапнули кожу, намертво фиксируя конструкцию в высокой прическе.

Взгляд метнулся к зеркалу.

Из глубины темного стекла, обрамленного золотом, на нее взирала царица. Уставшая, заплаканная ссыльная исчезла без следа. Багровые вспышки в волосах при малейшем движении создавали ореол, подобный зареву далекого пожара. Голову венчал вовсе не скромный свадебный убор — зеркало отразило настоящий боевой шлем валькирии.

Лицо в этом свете заострилось, затвердело. Резкие тени подчеркнули скулы, подбородок высокомерно вздернулся. Потемневшие от волнения глаза жадно впитывали дьявольский красный отблеск.

Душивший весь вечер страх выгорел. Кровь быстрее побежала по жилам, пьяня ощущением всемогущества.

— Ссылка? — усмешка искривила губы так, что благочестивый Георг наверняка схватился бы за распятие. — Рассчитывал, что я смирюсь, брат? Буду варить варенье и вышивать подушки?

Палец скользнул по грани шедевра.

— Я превращу эту глушь в столицу. Заставлю считаться со мной. Мой мир станет ярче, громче и опаснее твоего чопорного Петербурга.

Пальцы нащупали скрытый каркас. Жесткие ребра, «стальной хребет». Мастер был честен: под нежной, обманчивой пеной пряталась вечная, несгибаемая сталь, способная выдержать удар меча. Давление на виски лишь проясняло мысли, выпрямляло спину и заставляло дышать полной грудью.

— Ты дал мне броню, мастер, — тихий шепот растворился в пустоте комнаты. — Ты короновал меня огнем.

Девочка, рыдающая в подушку от обиды, умерла. В комнате осталась лишь Великая княгиня Екатерина Павловна, герцогиня Ольденбургская, полновластная хозяйка Тверского края. И ее корона соответствовала масштабу амбиций.

Подавленная ради приличий энергия вырвалась наружу, требуя действий. Приказывать. Строить. Ломать. Багровый свет подпитывал эту жажду.

Повернувшись боком к зеркалу, она ловила игру света в камнях. Переливы от вишневого до пурпурного завораживали, создавая иллюзию живой крови, текущей внутри хрусталя. Опасная красота.

Холодок пробежал по спине при мысли о брате. Увидь Александр сестру сейчас, при свечах, он бы все понял. Вместо покорной воды перед ним бурлила кровь. Объявление войны, написанное на языке ювелирного искусства.

Испуг смешался с восторгом. У нее появилась тайна, секретное оружие, известное лишь ей и мастеру. Александр увидит воду. Она владела огнем.

Взгляд снова встретился с женщиной в зеркале.

Выпрямившись во весь рост, Екатерина стояла перед зеркалом, и диадема горела на ее голове маяком. Тверская ночь за окном перестала быть враждебной. Теперь это была ее ночь.

Тихий скрип петель бесцеремонно вторгся в спальню. Екатерина вздрогнула, однако головы не повернула, продолжая гипнотизировать свое отражение.

— Ваше Высочество? — робкий голос из полумрака дрожал. — Свет… Я решила, что вы бодрствуете.

Княжна Мария Волконская. Верная фрейлина, свидетельница петербургских тайн, знающая куда больше, чем требует придворный этикет.

— Войди, Мари, — разрешение прозвучало властно, несмотря на поздний час.

Мягкие шаги затихли за спиной герцогини. В зеркальной глубине отразилась хрупкая фигура: ночная сорочка, наспех наброшенная шаль, распущенные волосы. Подняв взгляд, Мари застыла, а ладонь ее метнулась ко рту, давя испуганный вскрик.

— Боже… — выдохнула она. — Ваше Высочество… Вы… вы в огне!

— Ошибаешься, Мари, — усмешка тронула губы Екатерины, пока камни ловили отблески свечей. — Ты путаешь горение с сиянием.

— Однако… цвет… Будто застыла кровь!

Крестясь, фрейлина попятилась к двери.

— Глупая девчонка видит кровь там, где пульсирует чистый свет. Мастер Саламандра заложил в кристаллы двойственную природу. Днем они хранят холод, ночью же пробуждают жар. Под стать своей хозяйке.

Развернувшись, Екатерина встретилась с ней взглядом. В глазах Волконской читался суеверный ужас. Ночная рубашка, пылающая корона, пляшущие тени — хозяйка спальни наверняка напоминала ей ведьму, готовящуюся к шабашу.

— Подойди, — голос стал мягче, гася чужую панику. — Страх здесь неуместен.

Она приблизилась, завороженно глядя на диадему.

— Красиво… — шепот едва коснулся слуха. — И жутко.

— Истинная власть всегда внушает трепет, Мари. Лишенная страха, она вырождается в жалкую благотворительность.

Оставив зеркало, Екатерина потянулась ко второму футляру. Веер. Скипетр. Крышка еще не поднималась, но руки помнили тяжесть нефрита.

— Смотри.

На зеленом бархате покоилась рукоять. Ложась в ладонь, она стала естественным продолжением руки.

— Дубинка? — предположила Волконская, хмурясь.

— Веер.

Палец нащупал скрытый фиксатор в золотом ободке. Резкий щелчок — и из рукояти, разворачиваясь в жесткий полукруг, выстрелили стальные пластины. Металл хищно сверкнул в полумраке холодной синевой, заставив Марию отшатнуться.

— Осторожнее!

Поднеся веер к лицу, герцогиня разглядывала работу мастера.

Полированная сталь, испещренная синими жилами рек и золотыми нитями трактов, складывалась в карту. Тверь, Ярославль, Новгород — все как на ладони. Глубокое воронение рек контрастировало с огненной насечкой границ. В центре же, отмечая столицу губернии, теплым желтым светом сиял крупный алмаз цвета шампанского.

— Карта? — догадалась фрейлина, вглядываясь в узор.

— Владения. Волга, Тверца, дворец.

Подушечки пальцев скользнули по гладкой стали, ощущая скрытую в металле вибрацию.

— Железо… Тяжелое, острое. Больше похоже на боевое оружие, чем на дамский аксессуар.

Смех вырвался из груди Екатерины — громкий, свободный.

— Твоя проницательность делает тебе честь, Мари. Перед тобой действительно оружие. Мой личный аргумент.

Взмах — и сталь рассекла воздух с едва слышным свистом.

— Александр полагал, что вручает сестре забавную безделушку, средство от скуки в изгнании. Мастер же, проигнорировав монаршую волю, вложил в мою ладонь меч.

Щелчок вернул смертоносные пластины в нефритовое ложе.

— Знание это, однако, должно остаться между нами, — взгляд Екатерины пригвоздил девушку к месту. — Для света это изысканные украшения, знаки внимания любящего брата. Усвоила?

— Да, Ваше Высочество, — покорно склонила голову Мари.

— Прекрасно. Императору ни к чему знать детали. Любая новость о моем непокорстве лишь усилит надзор, а я намерена дышать полной грудью.

Веер вернулся на стол. Волконская медлила, изучая перемены в облике госпожи.

— Вы изменились. С момента приезда вы напоминали угасший уголь. Теперь же… вы подобны этой короне. Полыхаете.

— Жизнь лишь начинается, Мари. Роль безмолвной тени при муже меня больше не прельщает.

— А принц Георг?

— Георг нуждается в руководстве. Добрый, но слабый человек требует опоры. Что ж, я стану для него опорой. Стальной.

Коснувшись диадемы, Екатерина кивнула на дверь.

— Ступай, Мари. Завтрашний прием местных дворян потребует от нас свежести и сил.

Фрейлина поклонилась и исчезла, оставив хозяйку наедине с ночью. Одиночество, впрочем, утратило свою пугающую остроту.

Подойдя к окну, Екатерина вгляделась в темноту, прорезанную огнями города. Ее города. Ладонь легла на холодное стекло.

— Спите, жители Твери. С завтрашнего дня вы проснетесь в иной реальности. Эпоха правления немецкого принца закончилась, не начавшись. Сейчас — место власти русской Великой княгини.

Екатерина медленно сняла диадему. Тяжесть платины исчезла, оставив на висках фантомный след — металл словно успел пустить корни в череп.

В темноте футляра, лишившись подпитки живого пламени свечей, камни стремительно теряли силу. Яростный багрянец, еще секунду назад бушевавший в глубине кристаллов, сжался и отступил, позволив холодной, равнодушной голубизне вернуть утраченные позиции.

Внезапная мысль пронзила сознание иглой.

Александр.

Визит брата в Тверь или семейное торжество в Петербурге неизбежны. Тысячи свечей бального зала сорвут маску. Вместо покорной сестры, сосланной в провинцию, император обнаружит женщину с дьявольским пожаром в волосах. Бурю, запертую в камне.

Александр слишком умен для самообмана. Дар, превращенный в оружие, станет уликой ее тщеславия. Иллюзия кроткой «Волги-матушки» развалится, обнажив волну, готовую снести всех и вся. Страх разоблачения сковал плечи: брат никогда не простит подобной насмешки, приняв ее за подготовку бунта. Тверь из вотчины мгновенно превратится в каземат, из которого нет выхода.

Но куда больше пугал создатель этого чуда.

Мастер Саламандра.

Каким образом простой ремесленник проник в такие глубины? Заказ подразумевал символ власти, «стальной стержень», но никак не вскрытие души скальпелем. Он считал ее насквозь. Тщательно давимая этикетом ярость, хищная жажда жизни — все это он увидел и с пугающей точностью заковал в металл. Не просто украшение — психологический портрет, куда более опасный, чем любой политический памфлет.

Пальцы судорожно сжали край стола. Ремесленник, умеющий читать мысли и прятать их в золото — фигура непредсказуемая, способная выстрелить в любую сторону.

Впрочем, ледяной страх отступил так же внезапно, уступив место странному, почти интимному доверию. У ювелира была масса возможностей предать: сделать диадему пресной, угодить Императору, отказаться от риска. Он же выполнил просьбу с пугающей буквальностью. Подарил голос, различимый лишь для избранных. Сохранил тайну, не побежав с докладом в Зимний дворец.

Молчаливое сообщничество связало их крепче любой клятвы.

Ладонь Екатерины скользнула по мягкому бархату крышки.

— Ты мой, — шепот прозвучал как заклинание.

Мысли метнулись к другой, незаживающей ране. Наполеон. Корсиканец просил ее руки, предлагая корону Императрицы Франции и половину мира в придачу. Согласие Александра изменило бы историю. Вместо прозябания в глуши с мужем-педантом она диктовала бы условия Европе, укротив выскочку Бонапарта, как дикого жеребца. Но брат отказал, спрятав сестру за спину безопасного Георга. Страх двигал им. Страх отдать сестру врагу или ужас перед ее возможным могуществом?

Горькая, ядовитая обида поднялась к горлу.

Поворот ключа в замке несессера и регалии укрыты до срока.

Огромное ложе под балдахином перестало напоминать эшафот, превратившись в бивуак воина перед сражением. С задутыми свечами комната погрузилась в уютную тьму. За окном шумела Волга, неся воды к морю. Ее река. Прохлада простыней успокаивала.

Тверь — это ее крепость. И у нее есть корона, пусть невидимая для других, но зато настоящая.

Она закрыла глаза. Перед ее внутренним взором возник образ. Не мужа, который спал в соседней комнате. Да и не брата, который предал ее амбиции.

Екатерина увидела мастера, его спокойный, ироничный взгляд, руки, создающие чудо из ничего.

«Будь он герцогом… — подумала она, и губы ее тронула мечтательная улыбка. — Или хотя бы генералом… Такого мужчину я бы взяла в мужья. Сама и без спроса. Он бы понял. Он бы не стал читать мне морали. Он бы помогал мне властвовать».

Эта мысль была дерзкой, сладкой.

«Спасибо, Саламандра», — подумала она, закрывая глаза.

От автора

Друзья, не забывайте нажимать на "сердечко". Их количество - топливо моего вдохновения)))