Ювелиръ. 1810

В наступившей тишине треск фитиля в ближайшем канделябре был особенно громким. Лицемерие светских масок дало трещину: дежурные улыбки придворных дам превратились в гримасы брезгливого недоумения. Графиня Ливен, поджав губы в тонкую, злую ниточку, судорожно запахнула шаль, отгораживаясь от прокаженных, словно от чумного барака. Веера взметнулись вверх, создавая стену, за которой, подобно змеиному шипению, пополз шепот:

— Она?.. Здесь?..

— Какая дерзость!

— Куда смотрит гофмаршал? Зимний превращают в балаган!

Элен двигалась сквозь этот строй, словно ледокол сквозь торосы — не опуская глаз, не сбиваясь с ритма. Вздернутый подбородок и едва уловимая полуулыбка, доводившая врагов до белого каления. Я ее хорошо знал, видел бешено пульсирующую жилку на шее, готовую вот-вот порваться от напряжения. Она была напряжена.

Справа от нее, с каменным лицом, вышагивал отец. Игнорируя косые взгляды и демонстративно отвернувшиеся спины, он вел дочь под руку с вызовом, от которого становилось не по себе. Казалось, они шли на таран, прорывая блокаду.

Толстой нахмурился, ладонь его инстинктивно легла на эфес.

— Что происходит, Федор Иванович? — тихо спросил я. — Откуда такая реакция?

— Ты не понимаешь, Гриша, — граф наклонился к моему уху, понизив голос. — Салон — одно дело. Туда ездят мужчины. Но официальный прием в Зимнем — это святая святых. Сюда пускают только «чистых».

Он кивнул в сторону группы статс-дам, сбившихся в кучу и возмущенно кудахтающих.

— Для них Элен — отверженная персона. Падшая. Ее появление здесь равносильно визиту маркитантки в офицерское собрание. Осквернение устоев.

— Раз она здесь, — парировал я, — значит, приглашение было отправлено.

— Именно, — прищурился Толстой. — Кто-то выдал его ей. Кто-то очень могущественный, плевавший на скандалы. Смотри, сейчас рванет.

Градус напряжения полз вверх. Вокруг Элен и ее отца образовался вакуум — изощренная форма травли молчанием. Еще минута — и тишина станет невыносимой. Спина Элен окаменела в ожидании удара. Я нахмурился. Еще чуть-чуть и я направлюсь к ней, спасать от самодурства отца — вот не думаю, что это ее идея.

Внезапно от плотной группы у трона отделилась массивная фигура в лиловом бархате. Княгиня Татьяна Васильевна Юсупова. Увешанная бриллиантами, как икона окладом, она плыла сквозь толпу шепчущихся сплетниц подобно линейному кораблю, разрезающему строй рыбацких яликов. Курс был проложен прямо на «прокаженную».

Зал окончательно затаился, ожидая развязки. Неужели Юсупова лично укажет наглецам на дверь? Толстой, видя мое состояние, крепко сжал мое предплечье.

Подойдя к Элен и ее отцу, княгиня остановилась. Лицо ее озарила лучезарная и теплая улыбка, предназначенная для партера и галерки одновременно.

— Элен, дорогая! — голос прозвенел столь громко, что достигал ушей каждого лакея у дверей. — Как я рада тебя видеть! Мы заждались. Ты обещала навестить нас, но все дела…

На глазах у ошарашенного двора она протянула руки, обняла Элен и расцеловала в обе щеки. Как равную.

— Лазар Абрамович, — княгиня повернулась к старику. — Мое почтение. Николай Борисович будет счастлив перекинуться с вами словом.

Тут же, подтверждая слова супруги, подошел сам князь Юсупов. Кряхтя, он пожал руку отцу Элен и дружелюбно проворчал что-то, похлопав того по плечу.

Сигнал был ясным и мощным. Клан Юсуповых, богатейшая семья Империи, публично взял Элен под протекторат. Оскорбление ее отныне приравнивалось к оскорблению Юсуповых.

Лица дам, искаженные праведным гневом, разгладились, возвращая дежурную благожелательность. Стадо, повинуясь вожаку, сменило курс: раз Юсупова обнимает её — значит, так предписано этикетом. Веера опустились, шепот сменил тональность.

Элен стояла в кругу Юсуповых, с улыбкой принимая приветствия, посыпавшиеся со всех сторон. Она победила. Вернулась в строй.

Но я видел то, что ускользнуло от остальных. Эта победа далась ей нелегко.

— Сильно, — выдохнул Толстой. — Гляди, Гриша. Вот цена их чести. Стая шакалов. Слабого — загрызут. Показал клыки — виляют хвостом. Тьфу.

— Она заслужила быть здесь, — тихо ответил я. — Входной билет оплачен сполна.

Я был рад за нее, хотя где-то на периферии сознания замигал тревожный индикатор. Элен вернулась в этот мир. Вопрос лишь в том, поглотит ли ее эта блестящая, фальшивая свора, или она сохранит стальной стержень, который я знал.

Только время покажет. А пока бал продолжался.

Я изучал человека, стоявшего рядом с Элен. Он швырнул ее в этот львиный ров и теперь невозмутимо наблюдал за происходящим.

— Лазар Абрамович Текели. — Толстой заметил мой интерес и, изнывая от безделья, просвящал меня. — Вот уж кого списали со счетов. Я полагал, он давно кормит червей. Старая кость.

— Знакомы? — я не сводил глаз со старика.

— Наслышан. — Граф усмехнулся. — О нем ходили легенды, когда я няньку за фартук дергал. Сербский род, в жилах вместо крови — порох с перцем. Отец рассказывал о его родиче, Петре Абрамовиче Текели. Генерал-аншеф, каратель Запорожской Сечи. Лихие были люди. Саблю из рук не выпускали, спали в седле, жрали с ножа. Говорят, Петр Абрамович однажды на спор разрубил тушу быка одним ударом. Прямо на ярмарке, на потеху публике.

Толстой прищурился:

— Этот, Лазар, из той же породы. Взгляни на его руки, Григорий. Жилистые пальцы — как корни векового дуба. Такими не обнимают, душат. Или держат поводья, раздирая коню рот в кровь. Спина прямая, взгляд тяжелый. Ни тени смущения. Ведет себя так, будто Зимний принадлежит ему, а Император зашел на огонек. Штучный экземпляр дворянства.

Я вглядывался в лицо отца Элен. Желчное, исчерченное глубокими морщинами. Губы сжаты в тонкую линию. Взгляд, которым он буравил пространство, был колким.

Он вернул ее в игру. Вытащил из небытия, из двусмысленного статуса хозяйки салона, водрузив в один ряд с гранд-дамами Империи. Исключительно ради себя. Не могу отделаться от мысли, что это его интрига.

Хватка на локте Элен выдавала собственника. Будто тюремщик, выгуливающий узницу. Он выполнял долг перед родом, смывая пятно позора щелочью светского признания. Элен — заложница его амбиций.

Старик представлял угрозу. Яд светских дам жалил самолюбие, Текели же ломал хребты, даже не меняясь в лице. Я вспомнил рассказ Элен о «порче крови», о бастарде Николя, брошенном как мешок с мусором. Для него люди были расходным материалом, которыми жертвуют ради захвата достижения целей.

Юсуповы обеспечили прикрытие. Вопрос лишь в цене.

Словно почувствовав мой взгляд, Элен обернулась. Наш визуальный контакт замкнулся через весь огромный зал, прорезая пространство над головами сотен статистов.

Недавно она была в моих объятиях. Мы пили чай, смеялись. Сегодня между нами пролегла траншея шириной в бальный зал и глубиной в вековые сословные предрассудки. Оставалось лишь наблюдать.

Мой подход сейчас разрушил бы всю комбинацию Юсуповых. Появление рядом с ней стало бы детонатором. «Любовник-ювелир и прощенная блудница» — слишком лакомый заголовок для сплетен. Я не собирался дарить им такой подарок.

Я коротко, одними веками, обозначил поддержку.

Уголки ее губ дрогнули. Принято. Она выпрямилась и повернулась к княгине Юсуповой, продолжая светскую беседу с видом королевы, принимающей верительные грамоты.

— Тяжело ей, — буркнул Толстой, считывая ситуацию. — Старик Текели — тот еще подарок. Согнет в бараний рог при малейшей слабине. Знаю я таких отцов. Для них дети — боец полка.

— Она сильная, — ответил я, сжимая набалдашник трости. — Справится.

— Твоими бы устами, — вздохнул граф. — Но в этом зале, Григорий, главное — связи. Сегодня она получила протекцию высшей пробы, Юсуповы слов на ветер не бросают.

Звук в зале резко изменился, будто кто-то повернул ручку громкости на минимум. Шум толпы увяз, оркестр оборвал мелодию на полутакте. Лакеи у дверей окаменели. Взметнулся жезл обер-камергера, возвещая о главном событии вечера.

— Началось, — шепнул Толстой.

Мы затихли. Элен, Текели, Юсуповы, сотни гостей — все внимание обратилось на высоких двустворчатых дверях в торце зала.

Поправив манжеты, я ощутил привычный мандраж. Спектакль с Элен был разогревом. Сейчас на кон ставилась моя собственная судьба. Взгляд скользнул на столик, где под бархатом ждало своего часа «Древо Жизни».

Три удара жезла об пол заставили умолкнуть даже самых отчаянных сплетниц. Тяжелые створки дверей разошлись, впуская в душный зал волну прохлады из анфилады и фигуру немолодой женщины.

— Ее Императорское Величество Вдовствующая Государыня Императрица Мария Федоровна! — бас обер-камергера легко перекрыл бы оркестровую яму.

Зал склонился в поклоне. Шелест шелка, скрип паркета.

В зал вплыл живой символ династии. Серебряная парча превращала Вдовствующую императрицу в ледяную статую, ожившую по прихоти гениального скульптора. В высокой прическе, увенчанной диадемой, горели сапфиры. Она двигалась с врожденной величавостью, которую невозможно сыграть или купить. Мария Федоровна держала в кулаке половину двора.

Заняв место в кресле на возвышении, она окинула зал мягким, благосклонным взглядом. Свита образовала полукруг за спиной, эдакая живая декорация.

В этом времени Новый год был смотром лояльности. Каждый подарок кричал: «Я богат, я верен, я достоин милости».

Старый князь Куракин, кряхтя, преподнес икону Святого Николая в окладе, усыпанном изумрудами. Дорого, благочестиво и шаблонно. Императрица кивнула, коснулась оклада губами и передала икону статс-даме, даже не задержав взгляда.

Графиня Ливен — та самая, что шипела на Элен, — поднесла редкий фолиант: французский часослов XV века с миниатюрами. Изысканный ход. Мария Федоровна пролистала пару страниц, дежурно похвалила вкус дарительницы и отложила книгу.

Дары текли рекой. Шкатулки с жемчугом, фарфоровые вазы, золотые табакерки — все безупречно исполненное, запредельно дорогое и смертельно скучное. Мария Федоровна, пресыщенная роскошью с пеленок, принимала подношения с вежливым безразличием. Ей несли каноничные шедевры. Ее пальцы машинально теребили веер, взгляд скользил мимо лиц, не фиксируясь.

Очередь таяла. Мой пульс участился.

— Пора, — шепот Толстого вернул к действительности.

Нарышкин, сверившись со списком, повернулся в нашу сторону. Его взгляд нашел меня в тени колонны.

— Поставщик Двора Его Императорского Величества, мастер Григорий Саламандра!

Зал выжидающе уставился в мою сторону. Все помнили Гатчину. Все помнили малахитовую шкатулку и мои «фокусы» в салоне Волконской. От меня ждали шоу. Приучил, видать.

Сотни глаз сфокусировались на моей спине. Элен смотрела с надеждой и тревогой, сжимая веер. Юсуповы — с профессиональным интересом коллекционеров. А где-то в толпе равнодушно поглядывал Дюваль, наверняка молясь всем известным богам, чтобы мой механизм заклинило.

Шаг. Еще и еще. Поклон.

— Ваше Императорское Величество, — мой голос удивил даже меня, настолько он был спокойным. — Позвольте преподнести вам дар, созданный во славу вашего дома.

Сейчас или никогда. В этот кусок яшмы и золота впаяны моя репутация, титул, а значит и будущее.

Мария Федоровна подалась вперед. Маска скуки слетела. Императрица знала, что я умею ее удивлять. Она ждала.

Короткий жест Прошке. Бледный мальчишка подошел к столику, который поднесли лакеи. Его пальцы слегка дрожали, когда он ухватился за тяжелые золотые кисти.

Резкий рывок — и темно-синий бархат, шурша, соскользнул на пол, открывая то, что скрывалось под ним.

От автора

Ноябрь 1853 год. Война с Европой начинается. Будущее отныне в руках нашего современника, ставшего генерал-адмиралом русского флота. Сейчас пишется 8 том серии.

https://author.today/work/333355