За что?

О той деревне, имевшей название Вифания, говорили мало. И есть у этого явления вполне стройная основа, о которой можно сказать больше, если обратиться к картам.

Вот кладем палец на великий град Тайген – столица Империи Ламарской, куда дороги с каждого конца света прут. После тянем сий палец вниз по Сибилийскому тракту аккурат во-о-от к этому тридцатому мильному столбу. Дальше уж придется ползти не по тракту, а вот этому шляху, что и дорогой-то назвать нельзя, меж кудрей леса кличного Мрачным. Вот тутачки, мимо селения Красного, и Песьей Травки, чрез Ровнину Слез и Курганье.

Далей речушка, Вьюнка, которую форсировать можно только на пароме, который уже давно не ходит. И снова шлях, на этот раз почтовый, что еще при правлении Князя Родомира вытоптан был. Хороший шлях, и тянется он на запад до самого-самого конца.

И вот палец наш у моря. С западу княжества и королевства, к северу океан, а на востоке какой-то картограф нарисовал страшного змия с чешуёй кровавой и злыми глазами.

Вот тутачки, прямо на хвосте дракона этого, деревня Вифания и стоит, живет, а скорее даже доживает. Два десятка хижин, да с недавних пор красивая церковь из свежего сруба. А при церкви той сад - прекрасный, пестрящий розариями и яблонями, от которого всегда веяло запахом полевых цветов.

Все вифаняне знали отца Агапия, и все его почитали, ибо знал этот отец очень много. Пусть и выглядел он сурово, и отличался от других попов изрядной аскетичностью, но местных он к себе расположил своим добрым сердцем и прозрачной справедливостью. Даже те кто от Бога был далек, или даже верил в Богов минувших, мог прийти к отцу Агапию и выговориться, зная, что тот поймет и примет.

ЩЕЛК! Щелк-щелк.

На плотный коврик темьяна падали веточки винограда. Запустил Агапий эту поросоль, и поползла та на стену храма, вместе с вьюнками какого-то сорняка. Теперь пришло время срезать посеянное...

– Здравствуйте, отец Агапий! – юношеский голосок. – Наконец-то я вас нашел!

Отец Агапий на секунду нахмурился, ибо голоса не узнал, а чтобы знать голоса всех своих соседей, много ума не надо. Посмотрел на пришельца.

– Я и не скрывался, дитя, чтобы меня находить. Представься, потому как мне твоего имени не ведомо.

– Меня звать Всеволод. Служитель Святого Альцера! – улыбчиво сказал мальчишка.

И действительно, – подумал Агапий. – Точно альцеранец. Есть у них что-то странное в лице. Особенно у тех, что первый раз отпускают с монастыря на дело. И радость, и веселье, и... что-то еще, из прошлого, грешное и мрачное, за что в Альцеранский монастырь они и попали. И не ведомо мне, убийца он, вор, или насильник. Но грех на нем есть... а кто без греха ходит? Либо блаженный, либо лжец.

– И действительно про сад ваш не лгали, – шепнул альцеранец и оглядываясь вокруг. – Настоящий Эдем и рай в раю. Удивительное место и удивительный человек... А что это здесь нарисовано?

Всеволод подошел чуть ближе и вынырнул из собственных плечей. На той части стены, было что-то нарисовано. Весь рисунок увидеть было сложно, ибо мешали наращения сада, скрывшие за собой какую-то историю.

– Конкретно здесь, юноша, нарисован город Лимб, – начал отец Агапий. – А точнее его стены и колокольня храма Борисова и Глебова. Ведь при Лимбе именно они были покровителями города.

– Красиво. И это не попытка дурачить вас или льстить, – ответил Всеволод, глядя на Лимб. – Сам рисую. И пока шел к вам, а идти, нужно сказать, пришлось далеко, мне виделись закаты. Красивые, красные, с розовыми облаками. Захотел я этот закат запечатлеть. Но... никак не решался. Боюсь испоритить. И эмоцию и закат. Хочу запечатлить саму суть заката!

Иной на месте Агапия обязательно бы нахмурился и не поверил ни единому слову альцеранца. Ведь... это альцеранец. Бандит, которого насильно заставили замолить свой грех. Монахов этого цеха и за людей то не принимали. Более того, обычный люд и не знал, что альцеранцы выходят из своих тюрем.

Но они выходили... И делали для церкви то, что не могла сделать инквизиция. Заставляли людей пропадать, выполняли поручения, в которых нужно инкогнито. Козлы отпущения и цепные псы, которые не достойны ни веры, ни сострадания.

Хотя и то и другое Агапий научился испытывать к этому цеху. А виной тому был один единственный мальчишка, который сделал больше чем мог сделать кто-либо на его месте...

– Принеси лавку, Всеволод, – выдохнул отец Агапий. – И заходи в храм осторожнее. Есль увидишь, что с кафедры пропало Святое Писание, будь осторожнее вдвойне. Ибо вероятнее всего завидела моя жена в тебе зло, и решила этим самым святым писанием это зло изгнать.

– Не думаю, что убоюсь молитвы и текста святого, – осклабился жёлтой улыбкой Всеволод.

– Тебе не текста надо бояться. А того что книга это двенадцать фунтов весит и уголки у нее металлом подбиты, – без намека на улыбку ответил отец Агапий. – Тут и бес и человек будет бояться по голове получить.

Предупреждение на Всеволода подействовало. Он сразу как-то собрался, чем заставил губы Агапия дрогнуть в улыбке.

Вернулся Всеволод быстро. Выглядел растерянно, но глазами все еще смотрел на Лимб и выцветшую краску города.

– Слышал про этот город, – заговорил альцеранец. – Три месяца осады. Голодомор... Жуткая история. Хотя легенд про нее ходит ого-го. Одна краше другой. Не буду кривить душой, отец Агапий, но знаю я и про то, что вы там были. И что пропали после снятия осады, тоже знаю. Потому и искал, ибо не пристало епископам пропадать средь бела дня.

– Ну да... – хрипло ответил Агапий. – Не пристало.

В руках священника появились небольшие ножнички. Он с удовлетворением свалился на принесённую скамейку и принялся медленно, методично резать отсохшие и лишние веточки. Каждую он брал указательным и большим пальцем, а затем клал в корзинку.

Всеволод не перебивал, молчал и наблюдал. На его глазах от зарослей избавлялась другая часть рисунка: человек плаще, идущий по колено в снегу. Лица не видно из-за капюшона. Только лёгкий жёлтый штрих прямо над головой, среди россыпи чёрных точек.

– Там. При поленнице, – Агапий махнул рукой в сторону чурок, сложенных под крыжей храма. – Достань колун с пня, подтащи ближе и тоже сядь.

Всеволод сделал как просил священник. Краем глаза заметил выглянувшую из дверей матушку и напрягся. Она действительно ждала его вооружившись святым писанием.

– Всеволод, – голос Агапия звучал серьёзно и важно. Он нес в себе угрозу, причину которой альцеранец распознал не сразу. Только когда обратил внимание на протянутую ладонь священника.

Парень сразу как-то сник и покраснел. Потом отвел взгляд и положил в руку Агапия свинцовый кастет, который до селе сжимал в кармане.

– Так-то лучше, – Агапий взвесил оружие на руке и положил вместе с другим мусором в карзину. – Марфа, будь мила, сделай мне и моему другу чаю на хвойной лапке.

Матушка прищурилась, но кивком согласилась выполнить поручение. Удалилась.

– Отец Агапий...

– Да?

– Мне было поручено найти вас.

– Так.

– И узнать, что на самом деле случилось в Лимбе.

– Свидетелей было полно. И многие из них более чем достойные люди. Более того, был в том городе миссионер. Альцеранец, такой же как и ты.

– Знаю. Сиэлем звать. Но в этом и дело, – отвечал ему Всеволод, взяв одну из веточек и принявшись ковырять нераспустившуюся почку. – Везде где он был, случались странные вещи, о которых он говорит пространно, словно бы утаить что-то хочет.

– Я не расскажу тебе ничего нового, дитя. Но коль тебе не жалко времени и сил... помоги мне с садом. Выпей чаю. Отдохни с дороги, и послушай, что уже слышал.

Щелк! Щелк!

–...А потом отправишься в обратный путь. Туда откуда пришел и скажешь тем кто тебя послал, что не епископ я больше. И искать меня не надо. Ибо выбрать я иной путь.

– АЙ!

Всеволод тут же прижался губами к пальцу. Попытался отодвинуть заросли и посмотреть на дальнейшие изображения стены, но не рассчитал и укололся – среди прочей поросли, на храм пополз крупный куст алых роз. Алых и очень колючих.

– Вот же! – пискнул альцеранец. – И ногу подвернул, и с лошади сегодня чуть не грохнулся. Еще и это... за что мне это, спрашивается?

– За что... – не вопрос.

Констатация.

И взгляд на заснеженный Лимб, на бьющийся в конвульсиях колокол. На мальчишку в холщовом плаще, чье лицо скрыто в тени капюшона...

***

Вдали бил колокол. Морозный воздух разносил удары на добрые десяток миль по округе, ведь округа представляла из себя ровнину с заплатками в виде редких валунов и сиротливых пней.

Лимб, он же бывшая фортификация, а ныне город, рос впереди мрачным серым менгиром, из которого торчала длинная колокольная башня одного из самых больших храмов посвящённых святым Борису и Глебу. В сумерках стены выглядели особенно мрачно, особенно сиротливо, а тусклый свет в оконцах барбаканов выглядел не живым. Все это приправлялось серым от дыма, горизонтом и отблесками костров, развалившихся вдоль военного лагеря под стенами.

Осаждающие успели устроить вокруг Лимба свой маленький военный городок. Еще в сентябрь, когда снегов не было и в помине, оградили себя земляным валом и вооружили его кольями. Проездов оставили четыре штуки, с каждой стороны света.

Напрашивается вопрос, а зачем? Город-то имперский и стоит на земле империи. Атаки с тыла бояться не приходится, однако граф де Клеман, что правил осадой, уже долго не воевал, а получив возможность поиграть в живых солдатиков, решил сделать все по правилам.

Сделать войну цивилизованной.

Стража на одном из четырёх подходов к военному городку, а именно на северной его части, увидели человека еще на далеких подходах. Сначала этот человек был блёклой точкой, затем мрачной чёрточкой, после и вовсе чертой на белом фоне.

– Стоять! Чьих будешь?! Зачем пришел?! – сказал стражник Син, кутаясь поглубже в заячий воротник.

Человек остановился. Чуть покачнулся, снимая отороченную мехом перчатку, достал из-за груди нечто, что заставило стражников напрячься и чуть сильнее сжать алебарды.

Но это оказалась бумага с подвязанной на сыромятную нить красной сургучной печатью.

– Мое имя Сиэль. Миссионер от духовной консистории. Вот документ, подписанный епископом Конрадом, о необходимости допустить меня в город и не чинить препятствий.

– Сними-ка, миссионерчик, капюшон и шапку, коль та есть, – продолжал стражник Син. – И передай энту бумагу стало быть, мне. Чтоб я ее как следует проверил. Потому как именно я, стало быть, Син, решаю, можно пущать тебя внутрь, ти нет.

Под капюшоном оказалось миловидное лицо хируфимчика. Казалось оно слегка истончает ангельский свет. Но Син мужской красоты не признавал и более того, ею гнушался, ибо мужик бабе подобен быть не должен.

Но настроение у Сина упало, и бумагу он буквально выдернул из рук миссионера. Повертел и так, и сяк, а потом снова так и этак. Наконец нашел нужную сторону, чтобы буквы правильно стояли.

– Во! И правда. Енпископом... э-э, Каларадом подписано. Все-как сказал. Угу. Но, миссионерчик, я за такие дела не отвечаю. Человек маленький, и свою работу знаю. И по своей работе, стало быть, должен отвести тебя к графу нашему, воеводе славному, что Клемана имя носит. И он уж рассудит, можно тебя в город пустить, ти нет.

– Был бы очень благодарен, – поклонился Сиэль, а во время поклона обратно накинул на голову капюшон.

На плече поправил авоську, подвешенную на конец длинной палки.

– А что это ты несешь? – обратился второй стражник, имя которого было Дет. – Хош в город мятежникам хавла притащить? А?!

Голос у детины был неприятный. Можно даже сказать... паскудный. Впрочем и рожа с тремя подбородками, носом-картошкой и гнилыми зубами, тоже не прельщала хорошими впечатлениями.

– Даже если и так, – голос Сиэля оброс угрозой. – Ты человек маленький и делаешь свою работу. Знаешь что это за работа такая?

– Знаю, падла, знаю! – заревел второй стражник берясь за алебарду. – Не пущать сюда всякую задрыпаную нечисть, что мнит себя лучше чем...

– Эй-эй-эй! Дет! Закрой пасть и шаг назад сделай! – Син вырос между распылившихся. – Давай тут не это самое. Хош монаха избить, пожалуйста. Ток тихо и чтоб никто не видел. И господин Сиэль правильно сказал. Твоя работа, Дет, стоять здесь и спрашивать, есть ли у господ бумага. И коль бумаги нет, иль господин этой бумагой подтирался, показать ему третье пекло. Усек?

– Мг... – хмыкнул Дет. Подбочинился. Сплюнул.

– Так-то. Стой давай и не рыпайся, тупая твоя башка. Сержанту скажу, он яйца твои на кулак намотает и оттянет так, чтоб по губам твоим дрянным поводить.

«Угу, ага, мг...» звучало со стороны Дета, который уже прятал глаза в сапогах. «За что ток наехал...» – совсем тихо.

Сиэля повели вглубь лагеря. Син двигался быстрым строевым шагом, каким обычно двигается солдат побывавший ни в одном марше. Под ногами снег был по большей части притоптан и заезжен, превращался в чёрную слякоть, на которой можно легко поскользнуться.

Около костров и утепленных шатров рубились в карты. Кое-где даже звучал смех. Полевая кухня расположилась чуть дальше и глубже, причём охранялась в два раза серьёзнее чем прочие объекты. Похоже со стен уже спускались люди, чтобы добыть еды, не смотря на то что им преграждали дороги мантелеты и рампы, патрули и стрелки на дозорных пунктах.

Голодный и не такое пойдет...

Впрочем, попытка прорваться до запасов противника это еще не отчаяние.

Сапёрные отряды отдыхали. Земля уже поледенела настолько, что работать было невозможно. Разве что кирками, но и это было бесполезно. Подкопы были прорыты со всех сторон, и каждой стороны обнаруживалось, что стены Лимба уходят настолько глубоко в землю, что не подкопаешься. Да и вверх они тянутся на дюжину человеческих ростов.

– Твою сцука мать! – крик от одного из костров.

– Ха! Вот с тебя, засранец, и еще одна марка причетается! Нельзя тебе карты в руки давать, ох нельзя... Уже который раз проигрываешься?

– Закрой хайло! Век бы тебя не видеть!.. Вот за что мне это, а?

– За то что придурок, Влас! Только за это!

Игроки обратили внимание на Сина и Сиэля. Кивнули первому, а второго проводили недобрыми взглядами. Они уже привыкли к распорядку внутри лагеря, а потому новые декорации привлекали особенно много внимания.

Шатры солдат утеплялись шкурами, но пройдя мимо одной из таких, Сиэль понял, почему солдаты предпочитают мерзнуть на улице. Запах пота, жира, химии и мочи... этот набор въедался в кожу и заставлял дышать ртом. Но даже в этом случае запах смешивался со слюной и оседал на языке, заставляя тоже самое испытывать на вкусовом уровне.

Представлять этот самый «вкусовой уровень» было чревато.

Послышалась толкотня. Тихие всхлипы, женский плач. Звучало все это из палатки, где горела буржуйка. Там же, судя по теням, было несколько человек. Син видимо тоже услышал звуки, и будучи в лагере не первый день, принялся рассказывать на повышенных тонах о солдатской жизни. Делал он это преувеличенно весело и громко.

Сиэль же в свою очередь преувеличенно молчаливо слушал. И думал. Ведь он тоже человек маленький. И его задача маленькая. А война... она всегда такая. Грязная, вонючая и жестокая. В ней нет места альтруизму, ведь война и ее способы абсолютный антипод гуманности.

Однако...

– Син, – услышал Сиэль свой голос.

– А? Чего?

– Подержи, – Сиэль протянул стражнику палку с авоськой.

– А...

– И это.

В руки Сина перекачевал теплый плащ.

Сиэль же несколько раз двинул плечами, развел и свел руки. Хмыкнул, в чем-то удостоверившись и пошел к палатке. Причем сделал это так быстро, что Син сумел догнать миссионера только когда тот уже вошел в палатку.

Пахло мускусом. Выедало глаза и нос. К тому же огонь в буржуйке разогревал эти миазмы до состояния невыносимого, пока не попривыкнешь.

А происходило в палатке следующее. Три амбала, спущенные портки, а на нарах девочонка. Совсем маленькая. Она уже не плакала и тихо хныкала, пока чужие руки заставляли ее бедра двигаться.

Маленький человек в голове Сиэля открыл было рот, чтобы что-то сказать, как второй, человек – побольше, принял решение снять еще и куртку.

Не хотелось бы вернуть ее в храм порванной.

Первому Сиэль ударил по почкам. Сильно, так что тот вытянулся и заскулил. Второй, что стоял около рта девочки, получил в висок зажатым в кулаке ключом. Он не простоял больше секунды и упал. Третий едва успел отойти от нар и развернуться в сторону противника, когда схватил резвый удар между ног. Почти сразу он упал на колени и получил тычок открытой ладонью по носу.

На пол тут же брызнула кровь.

– Дай сюда плащ, – сказал Сиэль, когда последний из солдат оказался на полу и стонал от боли.

– Нда... интересный ты святоша, парень, – запоздало ответил Син. – Но... Нахрена? Теперь ее прикончат. А могла живой отсюль выйти, полевой женой, иль еще кем. Мужики тут дичают, Сиэль. Им если волю не давать, пойдут соседние деревни грабить.

– Плащ...

Девочка плакала. Она пыталась прикрыться рваной одеждой, но получалось плохо. Черные волосы растрепались, у их корней показалась седина. Ей было не больше тринадцати...

– Сиэль! Приказ был. От графа, стало быть, – Син подошел и швырнул в сторону Сиэля плащ и палку. – Всех мятежников на плаху. Видал столбы за мантелетами? Вот. На каждом висит по мятежнику, от мала до велика. И дети, и бабы, всех в расход! И плащ твой ей не поможет.

Ответа не последовало. Сиэль накрыл девочку плащом, сложил пальцы особым образом. Син почувствовал как по его спине поползли крысы с холодными лапками. Увидел как блеснуло в пальцах миссионера золотым.

Это золотое осело поверх девочки. Медленно вобралось в ее кожу и она принялась дышать ровнее. Син слышал о таком. Клирикальная магия. Знамения. Некоторые монахи, паладины или клирики могли призывать к себе в помощь Силу Его, и иногда она была неотличима от магии. Но магией не явлалась. Во всяком случае, не один уважающий себя маг не назвал бы знамение таковой. Это аномалия, которая стала следствием выброса «сырой» магии.

– Эт что ты сейчас сделал? – шепотом спросил Син.

Миссионер не ответил. Принялся обратно натягивать на себя теплую куртку и перчатки.

– Я... это, не сторонник, стало быть, – заговорил стражник. – Ну, энтих вот игрищ. Женка у меня есть. И дочка... как подумаю что... их, вот так вот. Жуть дает.

Стражник облизал губы и замолчал. Сиэль и здесь не ответил.

– Я... я маленький человек, Сиэль. Я...

– Ты проследишь, чтобы к ней больше никто не прикоснулся, – мрачный голос пробрался под куртку и сюртук, царапая где-то в области души. – И ты донесешь до умов заблудших, что отныне она не мятежница, а та, кто отправится со мной в путь после выполнения мною миссии.

– Уверен, что полномочий хватит водится с графом? Эти хмыри донесут... точно донесут. И плетей тебе, Сиэль, всекут, – нахмурился Син.

Взгляда Сиэля было достаточно, чтобы Син больше не задавал глупых вопросов.

Они снова вышли в мороз, миновали пару осадных орудий, накрытых тентами. Требушеты и баллисты замерли в немой бездвижности, словно ночные монстры.

Рядом с одной из таких Сиэль наконец увидел о чем говорил его «Вергилий»: вдоль мантелетов торчали столбы, а к верхушке столба было прибито тележье колесо. А поверх колеса распято тело. Конкретно это, что увидел монах, было мальчишечьим. Юноша с сосульками на ресницах и снежинками в волосах. Глаза открыты. Казалось, он был еще жив, когда умирал, и при этом на лице осталась сосредоточенная задумчивость над каким-то вечным вопросом. Губы поджаты.

– Вот. Тутачки планы свои малюет граф, – злой выплюнул Син, тыча рукавицей в сторону особенно пёстрого шатра. – Се, иди с глаз долой и...

– Не забудь, – встрял Сиэль. – Не забудь о чем я просил.

Син хотел послать пришельца. Он умел это делать, и по словам товарищей, иногда был в этом деле очень оригинален, но сейчас смолчал. Сплюнул в спину и шикнул, пуская ртом облачко пара.

– За что только свалился мне на голову... Ангел херов.

***

Палец Всеволода уже перестал кровоточить. Он смотрел на пару новых картин, открывшихся взору: два человека, который о чем-то спорят и ругаются. Между ними весы - по одной чашке над каждой головой.

Поверх чаш начертаны слова золотыми красками.

– Mors и Vita. Смерть и жизнь, – констатировал Всеволод.

– Правильно... Давно в монастырях Альцера языки древних преподают? – Агапий лишь на секунду взглянул на парня.

– Настоятель часто цитировал, – пожал плечами Всеволод. – Vita brevis, ars longa. Жизнь коротка, а искусство вечно. Или...

– Memento mori, – закончил Агапий. – Помни о смерти. У тебя случаем не Фома Аквинский настоятель?

– Он самый, – осклабился парень. – Славный мужик. К слову, весы-то ровно стоят. Хотя… Vita все ж перевешивает. Хотя не думается мне, что в Лимбе жизни было много. Там смерть правила на то и этом свете. Рассказывали, сколько забрали голод, мор и сталь...

– Нет ничего естественнее смерти, Всеволод. Умерло не больше чем жило, а жило, явно больше чем умерло, – пожал плечами Агапий.

Щелк! Щелк!

– Но живых сегодня на десяток порядков меньше, чем мёртвых, – парировал Всеволод.

Агапий не ответил. Сложил еще пару веточек в корзину, чуть протопил, чтобы поместилось больше. Матушка церкви принесла поднос с чаем и поставила на край скамейки. Критически осмотрела изрисованную стену и перекрестилась.

***

Граф Золдрик фон Клеман перекрестился и поцеловал маленький крестик со своей груди. Он был не то чтобы верующим, но и не то чтобы атеистом. Ему просто становилось спокойнее, что он откупился. Что сделал все правильно и теперь на его стороне обязательно будут высшие силы.

Возвращаясь к картам на широком столе, а так же к горячему вину, что стояло там же, он обратил внимание на часового. Но от блаженства его оторвал часовой, который по идее должен был караулить снаружи, но сейчас согнулся в полупоклоне на входе в шатер. От него несло холодом:

– Ваша светлость. Пришел миссионер от консистории. Требует аудиенции.

– Миссионер... – потянул граф. – Пускай его. И в проходе долго не стойте! Тепло не выгоняйте.

Затем последовал глубокий глоток из кубка. По шее и груди принялось растекаться приятным теплом. А опустив кубок обратно, на входе уже стоял мальчишка лет восемнадцати с прекрасным лицом и проницательными глазами. Для обычного духовенства он вел себя слишком фривольно, ибо поклон отвесил совсем уж не глубокий, а «Ваша светлость» прозвучало ни как приветствие, а как издевка.

– Сиэль, – представился миссионер. – Служу при святом Альцере. Вот бумага, которая...

– К черту бумаги! У нас война, а на войне бумаги убивают больше чем сталь! – отмахнулся граф. – Расскажи лучше, Сиэль, славный миссионер, чего ты хочешь достигнуть? Чего хочешь добиться, войдя в сий город? В Лимб?

Молчание.

– Может мира? Может... хочешь чтобы мятежники сложили свое оружие, открыли ворота и сбросились со стен, чтобы не марать души моих воинов убийством бренных тел?

Снова молчание.

– ... Или может ты хочешь протащить им те краюхи хлеба, что лежат в твоей... сумке, и накормить страждующих? Чтобы бедные люди, присягнувшие на верность предателю, набили животы и просидели в этой дыре еще месяц? Продлевать их мучения, жестоко с твоей стороны.

Снова молчание. Только треск огня в буржуйке, шорох обвалившихся угольев, перекрикивание патрульных и снова тишина. Когда разговор должен был возобновиться, из дальней части шатра вышла нагая фигура.

Девушка мелькнула лишь на секунду и не стала дожидаться грозных вскриков графа. Сразу юркнула назад.

– Чего молчишь? – сурово заговорил граф. – Языка нет ответить? Иль один из трусов, что обетами прикрываются, чтоб страху в глаза не смотреть?

– Я заметил, ваша светлость, что человек умело себя оправдывает, – заговорил Сиэль погодя. – Муж изменяет жене, а после винит ее в том, что она была недостаточно соблазнительна. Солдат убивший солдата говорит, что убивать, – это его работа. А человек наблюдавший насилие над ребёнком отводит глаза, и шепчет, что война может быть только такой и никакой другой.

– И что ты хочешь этим сказать?

– Не больше чем сказал, – ответил Сиэль. – А моя миссия предполагает эвакуацию из города епископа Агапия Благочестивого, что был в городе при начале осады.

– А. Ты один из этих, – отмахнулся граф и налил себе вина. – Третий. Пытались уже этого епископа эвакуировать, да только толку ноль. Выходили эти ваши миссионеры ни с чем. А двое, ха, знаешь чего говорили? Что больше не верят в Бога. Прошлись по улочкам Лимба и разуверовали!

– И что вы хотите этим сказать?

– Не больше чем сказал, – был ответ графа. – Но знай, Сиэль, хлеба я туда протащить не дам. Потому как не хочу облегчать жизнь этой мрази... Да! Это наш народ. Но народ предавший и пошедший вслед за изменником! Ты там что-то говорил про детей? Да. Они будут умирать как и юнцы, и старики, и даж бабы. Потому как выпускать эту заразу, значит выбрать большее зло! Освобождая заразу, мы множим врагов Империи, которых придётся вешать и сжигать.

– Насколько мне известно, мятежников, что взяли Лимб было не больше четырех сотен, на сорок тысяч населения города.

– Но население уважает барона! Они не скинули его голову со стен на следующий же день. Более того, Сиэль, они принялись оборонять стены вместе с зачинщиками бунта! – распылялся граф. – Может там и есть мирный люд, но их смерть станет назиданием. Чтобы мятежники знали, что подписывают смертный приговор не только себе и близким, но и тем кого вплели в свою интригу.

Прежде чем Сиэль успел что-то ответить, послышались крики на входе. Секундой позже в ценр вбежал солдат. Сиэль его узнал - тот самый, что получил ключом в ухо. Сейчас он выглядел взбешённым, аки медведь и зло зырил на миссионера.

– Ваша светлость! Этот ублюдок напал на нас! Напал в спину, тварь и...

– «На нас»? – вкрадчиво спросил граф. – Вас было несколько, и тем не менее, вас застал врасплох какой-то монашек?

– Э-э, – проявил чудеса красноречия верзила.

– Я могу предположить, чем именно вы были заняты, – то был ядовито дружелюбным. – Но хочу услышать твою версию.

– Ну, мы э-э...

– Трахали девчонку, что выбралась из-за стены! Хотя я это и запрещал, один мой знакомец говорил, что война такая, какая она есть и иной быть не может. И девушки в этой войне играют определённую роль, – снова смешок. – Потому я не накажу вас за такую мелочь. Но тебе и тем, кого взымел этот сраный монах, я выписываю по двадцать плетей. За то что попались, и к тому же, так позорно!

– Но ваша светлость...

– Девчонку убейте и на столб, – дал отмашку граф. – Еще одно слово и плетей станет больше.

– Так точно, ваша светлость!

Мужик отдал честь и уже обернулся, чтобы выбежать из шатра, но Сиэль его остановил. Маленькая ручка, сомкнувшаяся на плече, вдруг показалась по силе кузнечными тисками.

– Ее никто не убьет, – шепнул Сиэль.

– С этого момента поподробнее, – усмехнулся Клеман и подхватил кочергу. Нужно было разворошить угли. – Почему же ее никто не убьет, если то приказал я? Даже не так. Это приказ императрицы, коей волю я и исполняю.

– Отвали! – верзила рванулся в хватке Сиэля и быстрым шагом вышел за пределы шатра.

– Твоя ошибка, Сиэль, в том, что ты решил поиграть в героя, – говорил граф. – Быть может я бы прознал про эту девчонку и из великой милости взял ее к себе во служанки. Быть может она бы прибилась к одному из моих солдат и стала его верной полевой супругой. Быть может... случилось бы нечто и она выжила. Но сейчас я не могу терять лица. Это создаст прецедент... потому она и умрет. На столбе. И последнее что будет помнить, это как ее драла толпа мужланов.

Желваки на лице Сиэля забегали тенями. Графа это не испугало. Он был слишком пьян, чтобы бояться, и не очень-то одарён фантазией.

– Не зыркай на меня своим дурным глазом, Сиэль. Война действительно такая, какая есть. И не тебе ее менять, – улыбка. Ехидная. – И не таким как я. Ведь я маленький человек! Хех, во всяком случае, то самый, который понимает себя в сравнении с теми, что побольше. Мы должны играть по правилам.

– Ну да, – едва ли не сплюнул Сиэль. – Правила. Им очень удобно следовать. Они лишают возможности думать и наделять свои поступки значениям. Все по правилам. Все по апологии. А когда выставляют счет, удивляются пощечине.

– Очень красноречиво и пусто, – граф выдохнул и рухнул в небольшое креселко. – Завтра утром отправляешь к воротам. Сегодня ты меня утомил... Проваливай, и оставь свой дрын с хлебом здесь. Как и говорил, еды тебе...

– Хотите попробовать его отнять?

Будь граф чуть пьянее, он бы вспылил. Даже будь он смелее, он бы сделала тоже самое, но Клеман в своей сути оказался трусоват. Пусть гордыня ему и шептала вскрикнуть, позвать стражу и наказать зазнавшегося ублюдка так, чтобы спина горела, а сдругой...

...дикий ужас поселился где-то в груди. Он сковал глотку и члены. Слова которые произнёс Сиэль были брошены так, как бросают кость своре собак. Графу показалось, что это он сейчас находится в окружении враждебных солдат, а не монашек.

Клеман заговорил:

– Они умрут, парень. Я тебе клянусь и душой и телом, что умрет каждый в этом городе. Потому что еще никто не выжил. И я умру. И ты, – палец ткнул в сторону монаха. – Скажешь бред. А я скажу, что естественнее жизни, только смерть. И в смерти есть своя прелесть! Думаешь та девчонка, что ты храбро спас, хотела бы жить, помня этот день? Она бы предпочла смерть!

– Возможно. Но я не стану говорить ее устами, как то сделали вы, – ответил Сиэль. – Не стану обобщать и называть войну миром, а жизнь смертью. Жизнь слишком короткая, ваша светлость, чтобы грезить о загробной жизни. Я хочу сделать как можно больше здесь, и помочь как можно большим, при этой бренной жизни.

– Сделай! Сделай, черт бы тебя побрал! И окажешься там же, где оказался каждый альтруист. В могиле, – мрачно ответил граф. – Потому что на вопрос «За что?», ты не услышишь ответа. Потому что умысел твоего и моего Бога в том, чтобы грехи были и была смерть. Будь Всевышний Благ, то нам бы не пришлось убивать коров и кур, чтобы пропитаться.

– А вы свернули хоть одну шею курице? Лично? – Сиэль сделал шаг в сторону графа, из-за чего тот дёрнулся и сжался. – Может прирезали хоть одну свинью? Молчите. Потому что привыкли, что это делают за вас. Здесь, сидя у карт, – палец стукнул по холсту развалившемуся на столе. – Вы не видите людей. Только две слепые, стравленные армии. Потому что война такая и не может быть другой.

Сверкнул нож, пропустив отблески масляных ламп, но почти тут же исчез в складках одежды. Но граф видел этот нож и почти поверил, что его горло вспороли.

– Только что, ваша светлость, я мог совершить очень серьёзный грех. Убийство, это безусловно тяжкое преступление. Грех действительно есть, и он кружит вокруг нас, но нужно помнить, что только мы в ответе за свою душу. И когда начинаешь оправдывать свои решения, не нужно ссылаться на божьи законы и устройство мира. Все зависит только от ваших решений.

Сиэль ушел, оставив после себя морозный воздух. Граф так и сидел напротив буржуйки, тяжело дышал и держал себя за горло.

***

Всеволод сглотнул. Не смотря на то что день был летним и жарким, его вдруг пробило холодом. Однако рука Агапия привела его в чувство, похлопав по плечу.

– Слышал, Клеман после той осады обет молчания дал, отказался от титула и подался в странствие, – заговорил Всеволод. – Старшему сыну отдал графство и дружину. Жену оставил. Это дело обсуждали все кому не лень.

– Когда долгое время топишь проблему в вине, – заговорил Агапий. – Или женской ласке, а после встречаешься с нею, проблемой, трезво... это не все могут выдержать, дитя. Это выбивает землю из под ног и рушит череду старых взглядов.

– Ага...

Всеволод смотрел дальше. Следующее изображение выцвело чуть сильнее чем прочие. На нем был парень и девочка, идущие мимо скелетоподобных людей. Все они тянули к парочке одряхлевшие руки. Те что находились вокруг были нарисованы мрачно, по пояс голыми, с торчащими рёбрами и худыми руками. Обвисшие маленькие грудки женщин, впалые глаза мужчин.

И маленький желтый штришок над головой парня по центру...

– А это что?

Всеволод указал на коня. Он был нарисован чуть ниже основного рисунка: булатный, с крупными мышцами и двумя верховыми. Девушка и мужчина.

– Хм... – потянул Агапий. – А это маленький человек, который сделал большое дело и подарил жизнь той, кто должен был умереть.

– А-а-а?..

– Стражник Син. Он не смел ослушаться наказа Сиэля, схватил девчонку и дезертировал верхом на коне. Сразу никто злить графа не хотел, а потом... а потом и нужда отпала.

Всеволод молчал. Смотрел на коня и чёрную бусинку его глаза...

***

На Сиэля смотрел чёрный вороний глаз. Хищная птица ворочала клювастой пастью то так, то иначе, разглядывая живого пришельца с разных ракурсов и пытаясь понять, с какой из них он смотрится мертвее. В конце концов ворона каркнула, размахнулась крыльями, как бы отгоняя непрошенных гостей и впилась клювом в разодранное колено околевшего трупа.

БАМ!... БАМ!...

Двадцать восемь. Двадцать девять...

Именно столько за утро ударил колокол. Кто бы не дергал медного монстра за язык, делал он это неспешно, из-за чего звон становился особенно резонирующим в морозном воздухе.

– Каждое утро тревзвонит, – поделился сопровождающий Сиэля. Мужичок лет сорока пяти с опущенными усами и пигментными пятнами там, куда не дотянулась щетина. – Ни жить, ни спать не дают, ироды.

Сиэль воздержался от ответа. Продолжал шагать вперед, вслед за солдатом, размахивающим стягом с вышитым крестом. Имени его Сиэль не знал, да и не спешил узнавать. Ему достаточно было имени Сина.

Знакомый часовой сделал то, что миссионер сделать не мог. Огрел очнувшихся товарищей горящей чуркой по хребту, разогнал зевак и угнал коня, утащив вслед за собой и девчонку. Никто сначала ничего не понял, а как поняли, Син был уже далеко. А попытка доложить графу свелась к дикой брани и новыми порками, ибо знатный воевода был не в духе.

БАМ!... БАМ!...

Тридцать один. Тридцать два.

Они подходили все ближе к обледенелым, крытым ворсистым инеем стенам Лимба. На фоне серого неба возникали человеческие силуэты в капюшонах. В руках те держали не луки, а крупные булыжники.

Было видно, что город пытались взять штурмом. Во рву и около рва лежали люди. Дряхлела опрокинутая рампа - судя по всему сапёры плохо утрамбовали землю, когда засыпали траншею. В голове Сиэля это представилось слишком ярко: человеческие крики, огненное зарево, треск гнущегося от натуги дерева, дикий грохот.

Чуть поодаль в человека прилетает стрела, вонзается в глаз и упирается в затылочную кость. Тело падает ничком рядом мальчонкой, что пытается потушить себя от огня. Он бьется о землю выброшенной рыбой, барахтается и воет, когда стрела находит и его. Точнее болт. Тот заходит в живот по самое оперение и гвоздит парня прямо к земле...

Трупа на том месте уже не было. Видимо утащили. Наваждение спало и Сиэль выдохнул облако пара. В его фантазии было слишком жарко, даже душно... чтобы возвращаться в морозную реальность.

БАМ!... БАМ!...

Сорок пять. Сорок шесть.

– Вот мы и на вратах, – констатировал спутник Сиэля. – ОТКРЫВАЙТЕ, СУЧЬЕ ПЛЕМЯ! Пришел к вам миссионер! Души ваши грешные спасать!

Ответом стала тишина, прерываемая набатом колокола. Но спустя время послышался гулкий металлический стук, который позволил отбить заледенелое оконце в воротах. Там показались ошалелые глаза, метнувшиеся сначала на Сиэля, потом на солдата.

Глаза спрятались. Постучать пришлось в том числе и по замку, чтобы сбить ледяную корку.

Вход преградило три мужика с деревянными щитами и топорами. Выглядели грозно и сурово. Но что еще страшнее, отчаянно. У всех троих впалые глаза, ссохшиеся щеки. Теплая одежда висит на них балахоном.

– Ты, – кивнул один из стражников Лимба в сторону Сиэля. – Внутрь. Второй назад, и руки на виду держи.

– Держу-держу, – солдат Клемана поднял знамя с крестом над головой и принялся пятится.

Лимб встретил гостя широкими каменными улицами и бледностью, которой наделила их морозная зима. Встретил едкими курящими трубами, грязной слякотью и кровавыми пятнами. Дороги местами были похожи на забинтованную конечность, пережёванную жерновами или шестернями.

БАМ!.. БАМ!..

Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь.

Затем появилась она. Женщинка в плотных валенках, в грязных залатанных штанах, поношенной фуфайке. Лицо красное, обветренное. На щеках замерзли слезы. Переваливаясь с ноги на ногу так, словно ноги эти утратили способность сгибаться в коленях, женщина шла, держа в руках икону.

Шла и молилась. Шла по собственным следам, которые рисовали вокруг квартиры стройную окружность. Сиэль проводил ее взглядом до того момента, пока спина не скрылась в проулке и только после этого решился посмотреть на тех трех стражников, что пустили его в Лимб.

Все трое смотрели на авоську с хлебом и стыдливо отвели взгляды. Сиэль было потянулся, чтобы развязать баклажку, как один из троецы его оборвал жестом:

– Нет, – яростно качая головой сказал воин. – Мы со стены. Нам пайка чуть больше полагается. Оставь. Другим нужнее.

– Мг, – сглотнул второй. У него были удивительно красивые голубые глаза. Почти воплощение зимы. – На улице лучше не раздавай. Отнеси в храм Борисо-глебский. Отец Агапий разберётся.

Не найдя слов, Сиэль кивнул. Вернул палку на плечо и отметил, что у этих людей достаточно правильная речь для мещан или крестьян. Выходит дружина взбунтовавшегося барона. Оно и не удивительно. Другим бы ворота доверить было нельзя.

БАМ!... БАМ!...

Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Новая особенность. Окна. В обычном городе они живые, как глаза здорового человека. Заглянешь в них, и увидишь, что творится на душе этого дома. Но сейчас в Лимбе они напоминали глаза слепца или мертвеца – выцветшие, затянутые бельмом. Стоит оказаться в центре этого парада смерти, как ощущаешь себя центром внимания толпы мертвецов...

– Дядечка!

Сиэль развернулся на каблуках, взрывая снег и попятился. Перед ним стояла девочка без шапки и капюшона. В улыбчивом лице не хватало пары зубов, а волосы были реденькими и напоминали капну соломы. Одежда на ней была тёплая, но крой явно был любительским - по этой причине руки у девчонки могли находиться только в прямом положении. Плотная ткань не давала сгибать локти.

– Да, дитя? – спросил Сиэль, хотя в сущности не знал что тут можно сказать.

– Вы пришли из-за стены! И если дядечка Фейн вас пустил, значит вы хороший! – девочка совершенно беззлобно подошла ближе. – Я сразу заметила. Вы ведь к батюшке Агапию? До вас дядечки уже приходили.

– Да. Я... к нему.

– Давайте отведу! – улыбка девчонки растянулась до ушей. – И в гости ко мне сходите. А то еще заблукаете в Лимбе, а нам потом вас искати. Тут, знаете ли, если городка не наешь, плохо бродить. Люди... нелюдями обращаются.

Последние слова девочка сказала мрачно и образ ее стал чуть реальнее. Такая искренняя и радостная улыбка выглядела еще страшнее, чем вид старухи с иконой...

...последняя снова проковыляла из проулка и пошла по собственным следам вокруг квартиры.

– Я был бы благодарен, если б ты меня провела, – оборвал молчание миссионер и чуть поклонился. – Мое имя Сиэль.

– Красивое! – воспрянула девчонка из своих размышлений. – А мое имя Надежда.

В груди кольнуло. Заболело. Рассосалось.

БАМ!... БАМ!...

Семьдесят два. Семьдесят три...

Девочка просунула маленькую ручку в ладонь Сиэля и обожгла его своим теплом. Пальцы девочки были горячие, словно бы она только что держала их около костра. Тут же эти пальчики потащили монаха вперед по улице, под пристальными взглядами ослепших окон.

Они шли дальше. Глубже. Словно проваливались в гнилую, распоротою утробу с покосившимися крышами и разворованными лавками. Рассматривать в такой интимно близости внутренние органы умирающего камня было противно и как-то противоестественно. Постоянно хотелось отвернуться...

...но Надежда шла впереди и смотрела на угнетение с детской непредвзятостью.

БАМ!... БАМ!... ХРЯСЬ!

Сиэль дрогнул, но глаз не отвел. Только что на его глазах отрубили голову человеку. Точнее, не отрубили, а достаточно сильно отделили. Кармином окрасился снег, плеснуло паром. Тело забулькало и умерло. И уже мертвое тело бросили в кучу таких же тел, уже изрядно подмерзжих.

– Нелюди, – кивнула Надежда. – Каннибалы.

– А. Ага...

За экзекуцией наблюдала женщина закутанная в шали. Она не отводила рыбьих глазёнок от казни и качалась в креслокачалке. «Скрип-скрип» разносилось по улице. Но что пугало больше всего – она улыбалась. Не искренней улыбкой, а какой-то механической. Застывшей.

– Надежда.

– А, дядечка? – девочка посмотрела туда, куда смотрел Сиэль. – А... Тетенька Фаня. Она всегда смотрит, когда этих казнят. Едаков ща казнят часто. Бывало, что по сотне в день.

– Почему она улыбается?

Надежда пожала плечами:

– Просто улыбается. Я вот тоже улыбаюсь! – и в доказательство девочка действительно улыбнулась. – А тетенька... Она ж на окраинах жила. Там кушанья сразу хватать перестало. И едаки первые появились. Слышала я, что такими были у нее соседушки. Сначала скушали своего дедушку, а потом украли у тетеньки Фани деток.

Взгляд улыбающейся женщины обратился в сторону Сиэля. Она повела по воздуху носом, словно ищейка. Из уголков губ женщины потекли прозрачные капельки.

Монах не отвел глаз. Не отвернулся. Даже пересилил себя и подошел к Фане, снял с плеча авоську и только теперь позволил себе отвести глаза. Достал буханку хлеба, отломил кусок и протянул женщине.

Та приняла. Мало кто знал, а скорее даже не знал никто, что Фаня тоже страдала от голода. Дети постоянно выли и кричали «дай-дай-дай». И она ругалась на них. Она молилась Богу, чтобы они заткнулись, а потом ползала по полу, собирая землю и воображала себе, что это хлеб.

БАМ!.. БАМ!..

Восемдесят пять. Восемдесят шесть.

Теперь этот хлеб был у Фани в руках. И молитвы ее услышали. Ведь дети действительно заткнулись...

–...сиба... – выплюнул отучившийся от разговоров рот женщины.

Полились слезы. Улыбка дрогнула и потянулась вниз в адской дрожи или агонии. Ледяные, отмороженные руки прижались к лицу.

Сиэль не нашел, что сказать. Только сглотнул подкативший к горлу ком и попятился, наткнувшись спиной на кого-то.

Старушка. Та самая, с иконой. Она смотрела сверху вниз на пришельца, ничего не говорила. Молчала. Но губами что-то шептала, причем быстро-быстро, так что даже заядлый чтец по губам не разобрал, что именно пытается она донести.

Вслед за старушкой, с опаской тащилась еще дюжина людей. Все как один скелетообразные. Они держались в отдалении и как будто смущались того, что на них обратили внимание.

Сиэль в свою очередь засмущался в ответ. Ощущение было, что он застал их нагими, при том обнаружил, что нагой сам.

– Пошли, – выдавил из себя Сиэль.

– Ага, – шепнула Надежда.

Трупов было много и большая часть из них была сидячая. Некоторые припорошены снегом, а некоторые еще свежие и выглядят почти живым. Сиэль застал одинокую повозку, которую толкала пара мужиков – третий фомкой отковыривал от земли трупы и словно паленья забрасывал их в телегу. Окоченевшие конечности торчали в разные стороны, как иголки из ежа.

Но Надежда вела вперед и Сиэль был искренне благодарен девочке. Если раньше ему казалось, что до Агапия дойти будет просто и заблудиться в этом городе невозможно – стон колокола и высокая башня осязаемые ориентиры, теперь же... Сиэль понимал, что не прошел бы так далеко, как прошел сейчас, если бы не девочка.

– А-А-А-А-а-э-э...

Из двери квартиры вылетела фигура. Подросток, можно сказать отрок. Лицо покрылось грязными разводами, а ресницы слипались от мороза. Он рухнул в снег, засеменил ногами, вскочил и бросился прочь.

– Я не буду! Я НЕ БУДУ!

Вслед за мальчиком вышла женщина. В худющих руках она держала блюдечко с жаренным мясом. Было видно, что она не просто злится, она в ярости, которая кипятит кровь. Иначе сложно объяснить, почему она была в одной только безрукавной майке на подвязанных в узлы бретельках. Белая ткань испачкалась коричнивыми пятнами.

– ВЕРНИСЬ! Вернись сейчас же, КЛАУД! – шаг в сторону мальчишки. Еще один. Она ускорилась. – ИДИ В ДОМ! ЖИВО!

– Она! Она... сестренку... – надрывающимся голосом затараторил мальчишка цепляясь ручонками в рукава Сиэля. – Я казал, что ести не буду... не хочу...

– КЛАУД!..

– А она... что и меня так же... меня! Если есть не буду...

Молчание. Сиэль снова не знал что сказать и цеплялся в тёплую ручку девочки, словно в спасательный круг. Второй держал шест с хлебом и смотрел в макушку мальчишки, что его обнимал.

Затем поднял глаза на мать. Она плакала. Блюдечко и мясо выпало, свалилось в снег, припорошилось снегом. Худые руки обезумевшей матери задрожали и обняли себя за плечи. Ноги почти сразу ослабели и женщина опустилась вниз, на колени, словно тонула в болотной трясине. Бретельки упали вниз.

На все это смотрела толпа. Людей за спиной Сиэля и Надежды стало больше.

– Пошли, – шёпотом сказал Сиэль, но точно не знал кому именно говорит: себе, мальчику, или Надежде.

И они пошли. Надежда все еще держала Сиэля за руку.

БАМ!... БАМ!...

Девяносто три. Девяносто четыре.

В окне одного из домов Сиэль увидел лицо. Парнишка, стриженный под горшок, как по старой моде стриглись монахи. Он смотрел перед собой как-то странно. Так же как тот мальчишка, которого распяли на столбе за стеной мантелетов. Задумчивый и...

...мертвый. Сиэль не мог знать, что прямо сейчас около ног этого мальчишки ревет его старшая сестра. Когда она уходила, мальчик был еще жив. Она всего лишь ушла на два часа, чтобы получить хлеб. Но когда вернулась, братик уже не дышал.

Но Сиэль не мог этого знать. Потому только несмело и фальшиво мальчику улыбнулся. А не дождавшись ответной улыбки решил впредь смотреть только на колокол.

БАМ!... БАМ!...

Девяносто девять. Сто...

– Притопали, – сказала Надежда чётко и громко.

Монах заозирался по сторонам и снова вернулся глазами к колокольне. До нее оставалось еще пара улиц. Сиэль отметил, что ему хочется говорить шёпотом и принудить говорить так же Надежду. В Лимбе хотелось быть тихим.

– Э-э, притопали? – переспросил Сиэль.

– Это мой домик, – указала девочка на дверь. – Я же обещала тебя в гости провести. Хозяйка же!

– А...

– А вы подождите! – Надежда обернулась и крикнула эти слова в толпу людей, что все это время волочились вслед за их парочкой. – Я гостя водицей с хлебушком напою и сразу дальше потопаем!

Ответом стала гробовая тишина.

Внутри квартиры было зябко сыро. А еще пахло чем-то странным. Сиэль понял чем именно – труп. На столе лежала женщина, к которой монах не присматривался. В кресле, около камина мужчина. Видимо старший брат.

– Во-о-о-н там садися, – сказал девочка и суетливо, карикатурно принялась поправлять вязанные салфетки на столе и на стуле. – Сейчас огонька выжгу и...

Сиэль сложил пальцы особым образом и направил их в сторону камина. Недогоревшие уголья раскалились до красна и наполнили комнату светом цвета сыра.

– Ого-гошеньки! – восхитилась Надежда и поспешила набросать в топку сухой древесины. – У нас тутачки тоже кудесник был. Защищал нас от злых дядечек! На стене стоял день и ночь... а потом умер. Устал видно. Вон, как мой братик.

Не способная согнуться, рука указала ровно на тело парня в кресле.

– Помница... мы тогда с мамочкой сидели. Слушали как огонь горит. А он хрипит и кашляет. Хрипит и кашляет. Иногда даже с кровью! – добавила Надежда. – Когда умер, матушка заплакала и говорит, мол, Слава Богу. Отмучался.

– Слава Богу... – машинально повторил Сиэль.

– А потом и сама хрипеть начала и кашлять. И умерла.

– Почему ты не... отдала тело?

– Карточки, – пожала плечами девчонка. – Еды больше получить можно. Мамочка так и сказала, мол, дай мне, Надеждочка полежать, пока не найдут. И еду себе забирай. И с братиком так же. Мне то много не надо... но делиться же можно!

Пока девочка кашеварила время они провели в каменном молчании. Даже бесшумные тени, отплясывавшие на потолке, его не прерывали.

Надежда вскипятила воду в чане. Попросила у Сиэля два совсем небольших кусочка мякоти. Бросила в обе кружки и доливала воды всякий раз, когда та заканчивалась. Продолжалось это до того момента, пока хлеб не растворился полностью.

– А еще мне было грустно ее отдавать, – сказала Надежда и посмотрела в синее лицо матери. – Когда страшно, ложусь рядом с ней и представляю, что она дышит. И голос братика. Он всегда шутил, а мама улыбалась. Когда все это представляешь засыпается проще.

Снова в ответ тишина.

– Сиэль.

– Что, Надежда?

– За что все это?

Бам!.. Бам!...

Сто пятый и сто шестой раз звучали приглушенно, продираясь сквозь стены. Сиэль открыл рот, чтобы ответить, но его прервал тихий вой откуда-то сверху. Словно скулила собака.

– Дедушка Асбен! – схватилась руками за лицо девочка и быстро-быстро засуетилась, набирая в кружку воды.

Ни говоря ни слова девочка побежала к выходу из квартиры и на второй этаж, тем самым не оставив Сиэлю другого выхода, кроме как пойти следом.

Старик оказался живой мумией с кустистой бородой и такими же бровями, сошедшимися на переносице. Дрожащие руки перебирали складки теплого пледа. Когда пришел Сиэль, старик слезно благодарил Надежду:

– Спаси Бог, Надежа... Спаси тебя Боженька... побудь тутачки. Прошу. Пожалуйста. Чую, что умираю, Надежа. Чую... не хочу один. Пожалуйста.

– Сплюнь, дедуля! Тебе еще жити и жити! – шептала Надежда, суя дедульке тару с водицей.

– А-а-а?.. – дедушка наконец увидел выросшую за спиной девочки фигуру Сиэля. – Ангел... Явился. Умер уже. Надежа, я...

– Жив ты еще! – хихикнула Надежда и потрепала дедушку Асбена по сальным волосам. – А это дядечка Сиэль. С хлебушком пришел. Из-за стены.

– Ангел... Посмотри как светится, – глаза старика открылись так широко, что брови на лице превратились в дугу. – И крылья. И... как с иконы. Ангел.

– Я не тот, кем вы меня назвали, – поклонился Сиэль. – Но тоже раб его и сын. Надежда, сходи вниз и принеси еще одеяло. Утро сегодня холодное.

Было в девчонке чувственное ядрышко в костяной клетке. Она кратенько кивнула и оставила оловянную чашечку на столике рядом с дедушкой Асбеном. А когда ушла, прикрыла за собой дверцу.

– Так ясно, как сейчас, не видел никогда, ангел, – руки старика дрожали пуще прежнего. – И вижу я перед собой божьего воина...

– Нет, – оборвал его Сиэль. – Не можете видеть, потому как я не таков. Потому как воины встали за отца и я был не в их рядах.

– Выходит... дьявол? – сглотнул Асбен. – Люцифер? Тот что светлейшая звезда на Востоке?

Сиэль покачал головой и прошёлся к старой трубе с облупившейся глиной. Она была теплой. Не удивительно, что старика посадили именно здесь. Камин внизу, что топила Надежда, грел и здесь.

– Такие как ты всегда меня в ступор ставили, – продолжал Сиэль. – Умирающие видят больше. Особенно если знают, что умирают. И нет, я не дьявол. Но не знаю чей грех, мой или его страшнее. Потому как в момент, когда небеса сошлись друг против друга, я стоял в стороне, Асбен. Не сумел принять решение. И был свергнут, но не в Гнев Вечный, а сюда, к вам, людям. К вечное безразличие.

– Хе, – судорожно хмыкнул старик. – Значит я все-таки умираю. И слышу исповедь от самого Ангела... В тебе много света, мальчик. Это не безразличие.

– Но свет ли этого творца моего, или творца внутри меня... – Сиэль провел ладонью по глазам. Сглотнул.

– Так... потому-то решил человеком обратиться? – шепнул старик Асбен. – Слышав я, что человеки Всевышнему были милее прочих и наделены были его любовью.

Сиэль ничего не ответил, но в голове... он знал, для чего идет по этому пути. Люди действительно удивительные создания. Если ангел принимал решение, он принимал его окончательно, ибо находится в пике своей мудрости. А если это делал человек... ему не стыдно принять покаяние и сказать «я не прав».

Человеком Сиэль стал не для того, чтобы стать любимее отцу. Он хотел научиться принимать решения. Не только правильные, но и неправильные тоже. Познать добро и зло. Пусть древо познание уже давно сгнило, а семена превратились в прах, носители этого знания все еще топчут эту бренную землю и учат тех, кто учится готов.

БАМ!... БАМ!..

Сто четырнадцать. Сто пятнадцать.

– Я помолюсь за тебя и твою душу, – пропустив долгое молчание сказал Сиэль. – Трансгрессивный переход мало чем отличается от обычной двери. Комната такая же, но в ней нет старых носков.

– Хех, – кашлянул Асбен, согнулся. Когда разогнулся, глаза его были стеклянные. Мертвые. Они смотрели прямо на Сиэля. – Помолись за себя, мальчик. Ведь ты знаешь, по ком звонит колокол. Он звонит по тебе.

Не меняя выражения лица, не делая больше движений, ни дергнув ни одним мускулом старик Асбен умер. Серьёзные стеклянные глаза так и продолжали сверлить Сиэля взглядом, когда на пол из под пледа полилась моча.

БАМ!.. БАМ!..

Сто двадцать пять. Сто двадцать шесть.

Старик был прав: внутри Сиэля только что погибла какая-то часть... быть может колокол звонил и по ней тоже.