За гранью

- Проснись, милый, они пришли!

Сна как не бывало. Открываю глаза и вижу огромные блестящие глаза жены на мраморно-бледном лице. Всё ясно. В комнате, кроме Иолы, ещё двое в фуражках, длинных форменных плащах, отчего-то без петлиц, и с наганами в руках. Поворачиваю голову: у двери вжимается в притолоку полуодетая молодая девушка – наш новый управдом. В прихожей виднеются силуэты ещё нескольких людей.

- Где оружие?

У того, что стоит ближе к кровати, голос хриплый, прокуренный...И чувствуется в нём нервозность. Что ж, вполне оправданно. От такого клиента как я ожидать можно всякого, и этих двоих, судя по всему, явно предупредили, с кем им придётся иметь дело. Эх, будь я в Берлине! Но вокруг – Москва, и вот этим конкретным пешкам бояться нечего совершенно, что бы они себе ни думали.

- В кобуре. Вон там, на книжной полке.

Первый, не отводя от меня ствола, делает жест головой второму, и тот бросается к шкафу. Хватает кобуру, буквально срывает клапан и жадно суёт люгер в карман. Оба представителя власти разом расслабляются, и как то победоносно подбочениваются. Первый облегчённо вздыхает. Это ведь ему, в случае чего, предстояло первому получить пулю.

- Вставайте, одевайтесь. Живо! Понятые! Пройдите в помещение.

Девочка управдом остаётся в простенке, старательно отводя глаза. Ей явно неловко. А вот старый дворник вваливается в комнату вразвалочку, оглядывая обстановку цепким крестьянским взглядом. Сразу видно, что приценивается, что бы стянуть, когда квартиру опечатают. Хотя...Что то в его повадках не слишком естественно – слишком развязно держит себя старик. Впрочем, всё тут же и разъясняется: дворник широко зевает, прикрывая рот густо татуированной рукой, и по комнате разносится крутой сивушно-чесночный запах.

Мне, повидавшему всякое бывшему матросу, наколки на заскорузлых пальцах дворника говорят многое. Это не просто «революционный матрос» со стажем, но и уголовник как минимум с двумя ходками: такие вот перстни на пальцах на свободе не делают. Так что дворник у нас, выходит, из «классово близких». Мне бы сейчас подумать о себе, об Иоланте, а никак не о старике дворнике. Но на жену я не смотрю. Нестерпимо больно видеть её полные слёз глаза и белые дрожащие губы. Она зябко кутается в лёгкий, купленный три месяца назад в Париже шёлковый халатик и выглядит здесь и сейчас совершенно чужеродным элементом. В голове бьётся мысль: как же хорошо, что у нас с Иолой нет детей.

- Не вздумай заплакать, Иола!

- Не бойся милый, я выдержу.

Минуты испепеляющего молчания. Его не передать словами. Вот первый, тот что стоял у постели, шагает вперёд и протягивает листочек.

- Ордер на обыск и арест. Распишитесь

Расписываюсь не глядя. Запоминается всего два момента. Первое, важное: ордер на одно лицо. Иолу сегодня не тронут, но времени у жены мало. Хорошо, что ситуация заранее оговорена, и она знает, что делать, чтобы выйти из-под почти неминуемого удара. Всё же почти десять лет очень активной жизни в Европе, особенно в фашистской Германии, не проходят даром для жён таких, как я. И второе, не знаю уж почему, но накрепко засевшее. Дата. Сегодняшнее число: 18 сентября 1938 года.

Мы не барахольщики, в Союз вернулись недавно, и не привезли с собой баулов с тряпками, потому обыск продлился минут пятнадцать – не дольше. Следователи, или кто это были, быстро, и почти бесшумно принялись потрошить шкафы, столы, полки. В их действиях чувствовался большой практический опыт и профессионализм. Документы откладывали на стол, сразу разбивая на тематические стопки, прочие вещи швыряли на пол в две кучи по совершенно непонятным критериям. Единственно: в одной были только мои вещи, а во второй – ещё и одежда Иолы. Как оказалось потом, первую собирали для меня в тюрьму по утверждённому списку.

- Что за рамы в коридоре?

- Это мои картины! Я член союза советских художников.

- Так, всё снести сюда! Эй, дворник! Сымай и складывай в кучу!

- Товарищ Сысолятин! Там в другой комнате мать евойная спит, будить? – спрашивает младший.

- Михеев, ты с дуба рухнул? Оно нам с тобой надо – бабские истерики?! Пусть себе спит. Гражданка, личные вещи из энтой комнаты заберите – сейчас её опломбировать будем.

Но «сейчас» продлилось ещё почти час. На глаза младшему попались стоящие между книг мои фотоальбомы: почти три тысячи лучших фотографий, сделанных по всему миру. Со скукой пролистнув несколько страниц, следователь расплылся в глупой улыбке!

- Тащ Сысолятин! Вы только гляньте! Девки! Как есть голые! А?! Здорово!

Чекисту явно попался один из африканских томов. Оба уселись за стол и уткнулись в альбомы. Понятые стоя дремали у двери. Жена незаметно гладила мне плечи и голову. От стола время от времени раздавались несвязные эмоциональные возгласы.

- Ничё се! Да не эта! Та вот, с краю!

- Чёрные тоже ничего!

- Наших бы в таковском виде по Москве запустить!

- Гы! Законное дело!

Вдруг, взглянув в окно, они вскочили. Ночь кончалась. Быстро светало. Старший, воровато оглядываясь, увязал альбомы в узел из скатерти.

- Это мы забираем! Держать дома эту...парнаграхфию...того! Не положено!

Что ж, альбомы верно сослужили последнюю службу. Пока эти кретины рассматривали картинки, Иола вынесла из комнаты письма матери, обе пишущие машинки, фотоаппарат, и вообще почти все ценные вещи. Мне с собой она собрала узелок с едой. В коридоре я приоткрыл дверь в другую комнату и увидел плечо и руку безмятежно спящей матери. Броситься на колени перед постелью? Или хотя бы здесь, на пороге? «Не положено», внутренне усмехнулся я, и вышел из квартиры.

- Вот! Платок...Сохрани на память! - Жена срывает с головы платок и повязывает мне на шею. Две сильных руки толкают меня в спину. Один, последний, взгляд огромных страшных глаз, и всё.

Всё! Началась новая жизнь!

Наш газик мчится по ленинградскому шоссе. Я сижу между чекистами и смотрю на красивые розовые тучки. Мимо уже вовсю снуют машины и люди. Множество спешащих на работу москвичей, и никто из них не знает, что вот только что, несколько минут назад была бессмысленно разрушена хорошая семья, что мимо них сейчас везут невинно арестованного советского человека, а главное – что человек этот безмерно счастлив!