За линией спасения

Утро начиналось с поражения. Точнее, с куртки.

Максим стоял в дверях своей комнаты, пожирая глазами безобразную, пухлую, синюю куртку на вешалке в прихожей. Она висела там, как памятник всем его неудачам: немодная, немыслимого кроя, с подозрительным блеском на локтях, где ткань протиралась до синтепона. «Ватник», мысленно вынес он ей приговор. Надев это, можно было сразу подписываться на пожизненное звание «лузера».

На кухне гремела посуда. Знакомый, тяжелый звук отцовских сапог по кафелю. Максим вздохнул, натянул тонкий, стильный худи с капюшоном и вышел.

Отец, Николай Петрович, действительно уже вернулся с «работы» — хотя до школы еще час. Он стоял у раковины, широкой спиной загораживая окно, и с каким-то яростным упорством оттирал под струей воды руки, черные от машинного масла. На нем была застиранная серая роба с биркой «УО-14», из-под которой торчал ворот клетчатой рубахи. Запахло дешевым хозяйственным мылом и чем-то металлическим.

— На улице минус пять, а ты в этой тряпке, — не оборачиваясь, бросил отец. Его голос был хрипловатым, как будто простуженным, хотя он не болел. Таким он был всегда — будто наждачной бумагой по дереву.

— Я в порядке, — буркнул Максим, пробираясь к холодильнику за йогуртом.

— В порядке замерзнешь. Надень нормальную куртку. Ту, синюю.

— Па, там у всех в классе «Найк» или «Адидас». Я в этой телогрейке буду выглядеть как… — он не нашел достойного сравнения.

Отец наконец оторвался от раковины, вытер руки жестким полотенцем и повернулся. Его лицо, обветренное, с грубыми чертами и упрямым подбородком, было спокойно. Только в уголках глаз собрались лучики морщин — не от смеха, а от привычки щуриться, разглядывая что-то вдалеке или мелкую деталь в руках.

— Будешь выглядеть как теплый человек, — сказал он просто. — А не как рекламный щит. Мой паяльник не видел? Или плоскогубцы, с синими ручками?

Максим мрачно ковырял пластиковой ложечкой в баночке.
— Не трогал я твои инструменты. Зачем они мне? У меня свой мультитул.

Отец фыркнул — короткий, сухой звук, больше похожий на выдох.
— Игрушка. Настоящий инструмент на одну работу сделан. И место у него одно. — Он подошел к столу, взял со стола ломоть черного хлеба. Его пальцы, несмотря на мытье, все еще хранили в трещинах и вокруг ногтей темные, въевшиеся полосы. Эти руки всегда были немного грязными, будто сама профессия — учить детей пилить, строгать и паять — навсегда оставляла на них отметину. Руки неудачника, думал Максим. Руки того, кто всегда в грязи, в мазуте, в опилках.

— После школы сразу домой, — сказал отец, разламывая хлеб. Звук был громким, влажным. — Завтра рано вставать. К Иванычу на аэродром.

Вот оно. Максим поморщился. Эта «поездка» висела над ним всю неделю, как обязательная повинность. Полетать на «кукурузнике». Отец сиял, договариваясь по телефону со своим старым приятелем, бывшим пилотом местных авиалиний. «Настоящее небо, Макс! Не этот бензовоз с туалетом и стюардессами! Машина! Чувствуешь?»

Максим не чувствовал. Он чувствовал только жгучее смущение. Пока его одноклассники выкладывали фото из окон самолетов «Аэрофлота» с хештегом #дубайожидает, он должен был трястись в жестяной консервной банке времен его деда, чтобы навестить какого-то крестного в медвежьем углу.

— Ладно, — сквозь зубы ответил он.

Отец пристально на него посмотрел. В его глазах мелькнуло что-то — разочарование? Усталость? Но он ничего не сказал. Просто кивнул.

— Не опаздывай.

Максим выскользнул из дома, на ходу натягивая наушники. Холодный воздух действительно обжег легкие, но он стиснул зубы. Лучше замерзнуть, чем надеть это синее уродство. Он погрузился в громкий бит, вытравливая из головы образ отцовских рук, ломающих хлеб, и запах машинного масла. Впереди был целый день. А в конце недели — небо, которого он так боялся и которого так стыдился.

Школа в тот день казалась Максиму не просто тюрьмой, а камерой пыток замедленного действия. Время текло, как застывший кисель — густо, липко и противно. Каждый урок был похож на предыдущий: монотонный голос учителя, запах мела и пыли, скучный перезвон и такие же скучные лица одноклассников.

На математике он смотрел в окно, где голые ветки бились о стекло, и думал не о теореме, а о том, как правильно вязать узел Прусика. Учительница, Мария Ивановна, заметила его отсутствующий взгляд.
— Полозов, к доске. Повтори, что я только что сказала про производную.
Максим медленно поднялся. В голове пустота, лишь обрывок фразы тренера Артема: «В экстремальной ситуации главное — производная твоих действий по времени. Медлишь — проиграл». Он пробормотал что-то невнятное. В классе засмеялись. Жаркая волна стыда ударила в лицо. Он ненавидел эту беспомощность, этот контроль. В кружке его никогда не ставили в такое положение. Там спрашивали его мнение.

На литературе, пока разбирали скучнейшего «Обломова», он под партой листал на телефоне фотографии с прошлых занятий: он на тренировочной скалодроме, он разводит огонь огнивом с искрами, как салют, он пьет чай из походного титана с ребятами. Каждая фотография была глотком свободы. Учительница словесности, видя его потухший взгляд, с грустью покачала головой — еще недавно он любил её предмет. Но Максим не видел этого. Он видел только серую стену будней, которую мог разрушить только вечер.

Столовая, обед. Он сидел с парой приятелей. Они обсуждали новую серию мемасиков и планировали, как бы «закосить» с субботнего дежурства. Максим почти не слушал.
— Макс, ты чего кислый? Летишь же завтра, — толкнул его сосед локтем.
— Лететь-то лечу, — буркнул Максим, ковыряя вилкой в безвкусной макароне по-флотски. — На летающем гробе. С отцом. Весело, да?
— Ну, зато необычно. Можешь в инсте выложить, типа «хардкор, стальная птица».
— Хардкор, — с издевкой повторил Максим, но мысль засела. Да, можно будет подать это как «экстрим» и «олдскул». Немного полегчало. Но тут же вспомнил отцовский восторг, его сияющие глаза при разговоре о полете. Нет, это будет фальшивка. Он будет притворяться, что ему это в кайф, лишь бы не показывать, как ему стыдно. И от этого стало снова тошно.

После уроков нужно было идти домой. Отец строго наказал: «Сразу домой! Готовиться, вещи собирать». Приказной тон, как на уроке труда: «Полозов, принеси заготовки! Без рассуждений!»
Максим стоял у школьных ворот. Направо — дорога домой, к запаху масла, к разговорам о «нормальных вещах», к этому давящему, простому, такому понятному миру отца, от которого его тошнило.
Налево — троллейбусная остановка. Через двадцать минут на другом конце города начиналось занятие в клубе «Альфа», который все между собой называли просто «Кружок».

Запрет отца был как красная тряпка. «Сразу домой». Почему? Потому что он так сказал. Потому что он — главный. Потому что его простой, хозяйственный мир важнее мира Максима. Внутри у Максима все сжалось в тугой, злой узел. Нет. Он не позволит этому дню, уже так безнадежно испорченному скукой, закончиться полной капитуляцией.

Он резко развернулся и пошел на остановку. Сердце забилось чаще, но не от страха, а от предвкушения и чувства мятежа. Он нарушал правило. Он выбирал свое. Он ехал в свой настоящий мир, где его уважали, где он был не «сыном того самого трудовика», а Максимом, одним из лучших на курсе молодого бойца.

Дорога в кружок была подобен очищению. Серые спальные районы сменялись центром, затем промзона, и вот он — стилизованный под лофт бывший заводской цех. Вывеска «Альфа. Школа экстремальной подготовки». Максим вошел, и его обняли знакомые звуки и запахи: приглушенные удары по боксерским мешкам из соседнего зала, электронная музыка с тренировки по кроссфиту, запах резины, нового пластика и кофе из автомата.

И вот он — зал для занятий по выживанию. Современный, светлый, с ярким искусственным покрытием, имитирующим грунт. На стенах — схемы узлов, карты, фотографии экстремальных локаций от Камчатки до Патагонии. В центре, окруженный группой таких же, как Максим, увлеченных ребят, стоял Артем.

Тренер Артем был полной, абсолютной противоположностью отцу Николаю.

Если отец был приземленным, грузным, прочно вросшим в почву, то Артем казался созданным из воздуха и напряжения. Он был лет на тридцать, подтянутый, в идеально сидящей тактической одежде темно-серого цвета, без единого пятнышка. Его лицо было гладко выбрито, волосы коротко и модно стрижены. Движения — точные, экономные, кошачьи. Он не говорил — он вещал, голосом поставленным, чуть глуховатым, как у инструкторов в крутых зарубежных фильмах.

— ...и помните, джентльмены, лес — не супермаркет. Он не выдаст вам чек. Он выдаст вам либо ужин, либо урок. Часто — второй, вместо первого, — говорил Артем, и его слова повисали в тишине, полной обожания. Он ловил взгляд Максима в дверях и едва заметно кивнул: «Записывайся, Полозов, мы как раз о приоритетах в аварийной ситуации».

Максим быстро скинул куртку (ту самую, тонкую, не отцовскую) и влился в круг. Чувство стыда и раздражения от школы мгновенно испарилось. Здесь он был на своем месте.

— Сегодня тема: «Обеспечение тепла при нулевой экипировке», — объявил Артем. Он взял в руки мультитопливовую горелку последней модели. — Конечно, ваш лучший друг — это это. Но представьте: вы упали с вертолета в тайгу. Остались в чем есть. Что делаете? Голосуйте: вариант А — бежать, чтобы согреться. Вариант Б — немедленно строить укрытие.

Ребята загалдели. Максим, не раздумывая, сказал:
— Вариант Б. Бег — это потоотделение, влага, потом мгновенная теплоотдача и гипотермия. Нужно сразу уменьшать теплоотдачу.
— Бинго, Полозов, — Артем щелкнул пальцами, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Выживание — это не спорт. Это прежде всего контроль над потерями.

И пошло, поехало. Артем показывал, как из куска спасательного одеяла (майларового, сверхлегкого) и паракорда сделать теплоотражающий экран. Как правильно упаковать сухую траву под одежду для теплоизоляции. Все было технологично, чисто, эстетично. Это был выживание как хобби, как интеллектуальный пазл, как образ жизни для сильных и продвинутых.

Во время практики, когда они отрабатывали укладку «тревожного чемоданчика» (идеальный, компактный набор), Артем подошел к Максиму.
— Слышал, ты завтра в полет? На Ан-2?
Максим нахмурился. Кто проболтался?
— Да... с отцом. Такая, семейная поездка.
— Классно, — Артем положил руку ему на плечо. Его ладонь была сухой и сильной. — Отличная возможность для полевых наблюдений. Смотри на ландшафт, запоминай ориентиры: реки, просеки, характерные изгибы леса. Это бесценный опыт. А потом, глядишь, и в настоящую экспедицию с нами выберешься, на север.
Максим расправил плечи. Артем говорил с ним как с коллегой, как с равным. Не как отец, с его «надень шапку» и «не трогай инструменты».
— Постараюсь, — кивнул Максим, чувствуя прилив гордости.
— И да, — добавил Артем с легкой, понимающей ухмылкой. — С отцами бывает непросто. Они из другого времени. Но твой, я слышал, мастеровитый. Держись, парень. Своих корней не стесняйся, но и выше головы прыгай.

Это было сказано так, что Максим воспринял это не как совет ценить отца, а как разрешение превзойти его. «Они из другого времени». Да, отец — из времени простых вещей, грязи и примитивных решений. А он, Максим, и Артем — из времени высоких технологий, эффективности и чистого, красивого экстрима.

Возвращался он домой затемно, счастливо уставший, с мозолями на ладонях от паракорда и с горящей головой от новых знаний. В кармане лежал сертификат о прохождении модуля «Теплосбережение», который ему вручил лично Артем. Нарушение запрета было забыто, оно того стоило.

Он открыл дверь. В прихожей горел свет. Из гостиной доносился мерный, тяжелый звук — скреб-скреб-скреб. Максим заглянул.
Отец сидел на табуретке посредине комнаты. Перед ним на газете лежал его старый, мощный охотничий нож. Отец водил им по мелкозернистому бруску, отточенным, ритмичным движением, от себя. Лицо его было сосредоточено и спокойно. На лезвии под светом лампы ложилась ровная, острая, как бритва, фаска.
— Опоздал, — сказал отец, не отрываясь от работы. В его голосе не было ни злости, ни вопроса. Констатация факта.
— Кружок был, — выдохнул Максим, готовясь к обороне.
— Я говорил — сразу домой. Завтра рано.
— Это важно! Это реальные навыки, а не...
Он не договорил. «А не твои топоры да пилы», — хотел сказать он.
Отец наконец поднял на него глаза. Посмотрел долго и пристально. Взгляд скользнул по его спортивным штанам, по лицу, еще хранящему следы возбуждения.
— Ну что, научили тебя там... выживать? — спросил он. Вопрос прозвучал нейтрально, но Максиму почудилась в нем еле слышная насмешка.
— Да, научили! — выпалил он с вызовом. — Учились сохранять тепло в полевых условиях без снаряжения!
Отец медленно перевернул нож, стал точить другую сторону. Скреб-скреб.
— Без снаряжения... — повторил он задумчиво. — Это как?
Максим, чувствуя азарт экзаменуемого, выложил козырь:
— Например, набивать одежду сухой травой или мхом. Для теплоизоляции.
Отец на секунду остановился. Кивнул.
— Верно. Только мох бери зеленый, сфагнум. Он воду оттягивает от тела. И клеща потом выковыривай часа два.
И снова скреб-скреб.
Максим стоял, сбитый с толку. Он ждал пренебрежения, а получил... поправку. Техническую, точную, из опыта. От этого стало еще досаднее.
— Мы прошли это на научной основе! — упрямо сказал он.
— Наука — она везде одна, — тихо отозвался отец. Он поднял нож, посмотрел на лезвие на свет, провел им по волосу на руке — волосок бесшумно упал. — Собирай вещи. И спи. Завтра в шесть подъем.

Максим ушел в свою комнату, оставив отца наедине с его ножом и тишиной. Возбуждение от кружка понемногу оседало, оставляя после себя странный осадок. Знание отца о мхе было точным и прикладным. Оно было лишенным красоты и харизмы урока Артема, но от этого не становилось менее верным.

Он открыл рюкзак, чтобы начать сборы. Положил power bank, смартфон, красивый мультитул в анодированном корпусе. Потом взгляд упал на сертификат из «Альфы». Он аккуратно положил его в папку с самыми важными документами.

Из гостиной все еще доносился тот же размеренный, неустанный звук: скреб-скреб-скреб. Звук мира, который был прост, груб и непонятно надежен. Звук, от которого Максим всеми силами хотел улететь завтра в небо, даже если это небо будет принадлежать старому «кукурузнику». Лишь бы подальше от этой земли, от этой простоты, от этого точильного бруска, который затачивал не только сталь, но и неизбывное, тягостное чувство вины и непонимания.