За пару часов до рассвета

Весна в том году выдалась контрастной. Сначала необычайно холодной март: снег шёл каждый день, в середине месяца навалило такие сугробы, что мама не смогла открыть дверь, пришлось мне прилагать усилия, а потом вычищать завалы со двора. Зима словно бы отыгрывалась за тёплый декабрь. Ну а потом резкое потепление. Только было минус пять и вот уже плюс девятнадцать! Снег растаял, по улицам пару дней текли потоки. К середине апреля установилась почти что летняя жара.

Тогда Гена и предложил сходить в его секретное место: железнодорожный мост на краю, о котором никто кроме местных не слышал. У остальных идея вызвала энтузиазм, ну а мне было всё равно…

После того, как я спас Варю, а потом вместе с Сашей мы стали свидетелями смерти женщины в аварии, меня охватила жуткая апатия. Конечно, о моём демарше узнали все. Юра и Ярослав Борисович вернулись из Москвы, отчитывали меня. Оклемавшаяся Варя ежечасно мне названивала, Саша и Ксения Станиславовна гостили у нас каждый день. Гена всячески пытался меня развеселить. Но мне было всё равно. Какая разница? Чтобы мы не делали, как бы не старались, наше будущее предначертано. И любая попытка изменить его лишь усугубит всё. Я убедился в этом лично. И просто ждал дальнейшего развития событий. Единственное, что помогало отвлекаться в те дни – работа над диссертацией. Охватившая меланхолия отступала, когда я погружался в тексты и статьи. Только этим и спасался. В итоге за два месяца написал больше, чем за два года, ещё и две статьи в ваковских журналах опубликовал. Когда выйду из академа, будем чем похвастаться перед научным руководителем.

Перевод отречённой книги полностью лёг на плечи Юры, я не интересовался ходом работ, хотя чувствовал – что-то происходит. Что-то очень плохое. Но не обращал на это внимания. А какая разница? Что я не сделаю, будет только хуже, так зачем напрягаться? Хотелось, чтобы все оставили меня в покое и создалась хотя бы иллюзия обыденной жизни.

Но друзья не торопились исполнять моё желание. От упрёков Юры и Ярослава Борисовича перешли к заботе Саши и Вари, Ксения Станиславовна пробовала вместе со мной молчать. Этим они ничего от меня не добились. Теперь вот неугомонный Гена настоял на совместном отдыхе. Я предложение принял, хотя был уверен, что ничего это не даст. Ведь открывшаяся мне правда не располагала к действию и борьбе, а учила смирению и принятию. В том числе принятию попыток друзей вытащить меня из болота безразличия.

Мы поехали на жигулёнке и Вариной машине. Я был в компании Саши, Гены и Ксении Станиславовны. Желваков из кожи вон лез, чтобы меня развеселить, я из вежливости улыбался после каждого рассказанного им бородатого анекдота, но не более.

Приехали на место ближе к вечеру. Этот район я совсем не знал. Максимум когда-то давно проезжал мимо. Поэтому всё здесь было для меня в новинку. Мы припарковались у въезда в переулок, достали пакеты с едой и напитками, пару вязанок дров, пошли за Геной. Он продолжал трындеть, вовлекая в разговор Варю с Юрой, ну а я не особо слушал, смотрел по сторонам и любовался лазурью неба, к голубизне которого примешивались алые оттенки заката, отчего небо приняло необычайно притягательный цвет, навевавший воспоминания о счастливых временах.

Сначала мы двигались по переулку, но потом свернули на какую-то улицу с коммунистическим названием, которая резко уходила вниз. Чем ниже спускались, тем выше становились дома, под конец превращаясь в настоящие замки. Сначала показалось, что впереди тупик: два дома стояли друг к другу вплотную, идти дальше некуда. Может Гена давно здесь не был и не знал, что проход застроили? Я хотел было огласить свою мысль, но тут заметил, что узенький переулочек между заборами сохранился.

Там нас облаяли две недоброжелательные собаки, ну а потом мы оказались в лесу. Никакого плавного перехода не было: вот жилая застройка, а вот и деревья, да разбегающиеся между ними тропинки. Место и правда было секретным: если бы не Гена, я бы, наверное, развернулся раньше времени и не отыскал проход.

Моста, правда, нигде не было видно, деревья росли достаточно плотно друг к другу, в стороне текла мелкая речка, на берегу которой можно было различить большое количество рытвин. Перед мысленным взором всплыл образ критского быка из мифов, который мчится вдоль речки и не зная, куда направить свою ярость, рыхлит землю своим страшенными рогами.

Атмосфера и вправду была сказочной. Если не оборачиваться и позабыть о заборах из профнастила за спиной, можно было подумать, что вокруг властвует природа. Мне удалось погрузиться в эту иллюзию, и апатия на какое-то время отступила. Предвкушение чего-то неизведанного, нового, интересного стало теплиться внутри. Мне захотелось поскорее попасть на мост, о котором рассказывал Гена. Мы поднялись на пригорок, вышли к лугу где стояли турники и скамеечка, поднялись ещё выше и оказались сразу на мосту, о существовании которого я и не знал.

- Был когда-то частью Туапсинской железной дороги. Историческое место, - прокомментировал наше прибытие Гена.

Немного побродив по мосту, оценив высоту – не меньше десяти метров! – «школьное» творчество – пролеты моста были исписаны как посланиями выпускников, так и подробностями личной жизни местных «знаменитостей» - мы стали раскладывать пакеты, Юра с Геной приволокли пару брёвен, я с Ярославом Борисовичем занялся розжигом, ну а женщины посвятили себя продуктам.

И вот, поленья весело затрещали, мы расселись вокруг костра, погрузились в беведу. Незаметно для самого себя я включился в разговор и очень скоро на душе стало тепло и весело. Я уже успел позабыть о том, насколько это здорово.

Мы болтали так допоздна. Стемнело, в золе жарилась картошка, Саша с Геной обнимались, Ярослав Борисович и Ксенией Станиславовной с ностальгией вспоминали о том, как жилось в восьмидесятые, Юра слабо улыбался и смотрел на звёзды, Варя подсела ко мне и положила голову на плечо. Уходить не хотелось, а чем занять себя не знали. Выход нашёл говорливый Гена.

- Ребят, уже два часа ночи, - сообщил он.

- Да, наверное пора собираться, - сказал Юра.

- Какой там! Детское время, - решительно оборвал его Гена. – Пора посоревноваться в страшных историях.

- Я так понимаю, начать надо мне? – спросил я, доставая из золы хорошо зажаренную картошку.

- Нет, это будет неспортивно. С твоим-то бэкграундом, - озорно подмигнул мне Гена. – Ты у нас будешь судьёй.

- Не согласна, - возразила Варя. – У Славика очень плохой вкус. Он «Зверополис» назвал посредственным мультиком и хвалил «Бежин луг» Тургенева.

- Вот Тургенева не трожь. Не наше всё, но всё же веха, - с наигранной обидой заступился за классика Юра.

- Ну блин, Юр, согласись, это же скука! Все эти описания, ненужные подробности, - решила настоять на своём Варя. – Я если захочу лес посмотреть, сама в него и схожу, чего мне описания читать.

Юра хотел было что-то возразить, но Гена прервал его:

- Настоящая скука – это литературоведческие споры. И вообще, de gustibus non est disputandum, или, говоря по-русски, о вкусах не спорят. Славик судья и это не обсуждается! Раз добровольцев нет, начну я.

Он отхлебнул немного сока из пластикового стаканчика и снова заговорил:

- Не могу поручиться, что всё было правдой, но свидетелем части истории я был лично. Все вы знаете Игнатьевское кладбище в центре города. До того, как там построили дорогу в середине восьмидесятых, оно было больше. А в детстве я как раз жил в центре, и мы с ребятами часто гуляли в том районе и забредали на само кладбище. Там уже лет двадцать никого не хоронили, но родственники на могилки ещё ходили, поэтому у относительно свежих могил всё было убрано. А вот старая часть кладбища – через неё как раз и проложили дорогу – выглядела совсем плохо. Тропинки заросли кустарниками и густой травой, везде дикорастущая рябина и даже кизил, надписи на могилках постирались, надгробия рассыпались, больше походили на необработанные камни, чем на надгробия. Ходить туда мы опасались. Там и правда становилось не по себе: всегда холодно, непонятно куда идти и сможешь ли ты оттуда вообще выбраться. А тесно расположенные друг к другу могильные плиты навевали самые безрадостные мысли. Короче, жуткое место. Мы туда всё собирались сходить, но ни разу глубоко не заходили – один ряд могилок пройдём, проникнемся атмосферой и как-то желание идти дальше пропадает. Лишь один из нас утверждал, что добрался до самого центра старого кладбища. Эту историю я и хочу поведать. Дело было в середине лета, каникулы, мы с улицы не уходили.

- Уже не актуально, - пошутил Юра. – Я своего сына оторвать от компьютера и выгнать на улицу не мог.

- Да судя по фигуре, там и папаше прогулки не помешали бы, - ехидно прокомментировал замечание Юры Гена, после чего продолжил. – Как бы там ни было, но частенько мы гуляли и у кладбища, там классно было играть в прятки – и страшно, и интересно. И как- то раз сидим на краю, никого не трогаем, тут слышим – кусты шелестят. Развернулись и видим, как с кладбища на нас идём белый дед. Ну как белый, - Гена окинул нас взглядом, провёл руками от своего подбородка до живота, - вот с такой бородой, весь седой, а оба глаза плёнкой какой-то мутной затянуты, катаракта это или что. Сам одет на старый манер: белая рубаха, штаны мешковатый тоже белые. А на ногах лапти! Будто бедного покойника похоронили, и он из могилы вылез. Идёт, ноги в коленях не гнутся, руки к нам тянет, головой мотает и бормочет: «Танечка, проводи меня к могилке бабушки». Таня среди нас одна была, она громче всех закричала и побежала. Тогда уж и мы с места сорвались. Попрятались кто где, а когда вернулись к кладбищу, там никого не было. Ну мы почти никому об этом рассказывать не стали, кроме бабушек, а они разохались, разахались, и сказали, что Тане очень повезло, это какой-то святой Пантелеймон был и раз он её звал, значит она счастливой будет. Ну повезло и повезло, мы про это быстро забыли. А в компании нашей был такой парнишка Тимофей. Самый обычный мальчишка, немного трусоватый, я с ним отлично ладил и даже никогда не дрался, это при том, что драчуном я был страшным, почти с каждым ровесником с нашей улицы помахаться успел. Вот этот Тимофей в Таню был влюблён. Ей он не нравился, поэтому она обижалась, когда остальные ребята начинали дразнить их в духе «тили-тили-тесто, жених и невеста». И любил он её чуть ли не с самого детства. По утру бегал собирал ромашки, конфетами сладкими делился.

- Ну это почти как автомобиль премиум-класса подарить, - с улыбкой прокомментировала Варя.

- Смешки смешками, но вот я бы своими конфетами с девчонкой делиться не стал.

- Да, ты жмот известный, - хохотнула Саша. – В школе, когда за понравившейся девчонкой начинал ухаживать, водил её по лесопосадкам да спальным райончикам, чтобы не дай бог она не попросила его мороженое купить или в кафешке посидеть.

- Не жмот, а экономный, - поправил её Гена. – Девчонок может быть тыща, а рубль у меня в кармане был один.

- Так значит я у тебя одна из тыщи? – с усмешкой спросила Саша.

- Не, ты у меня неповторимая, почти как рубль. Может даже лучше рубля, - ответил со своей фирменной ехидной улыбкой Гена. – Но хватит меня перебивать! Я так никогда не закончу. На чём я остановился?

- Про Тимофея рассказывал, - напомнил Ярослав Борисович.

- Точно. Так вот, Тимофей плавать не умел, потому что воды боялся, на пляж с нами он ходил неохотно, потому что его из-за этого часто дразнили. Если мы на Пионерский пруд собирались, он всегда нас отговаривал. Семеро одного не ждут, мы и без него прекрасно обходились. Ну а после того, как мы белого деда на кладбище повстречали, он стал с нами постоянно ходить. Да не просто так, а с длинной веревкой. Её он привязывал к краю пирса, нырял прямо в воду и потом по ней, как по канату вверх поднимался. Сначала так делал, а потом стал бревно бросать, ногами его зажимал и одними руками по верёвке этой выбирался из воды. Мы поначалу над ним потешались, но потом интересно стало, зачем он это вообще делает. «Надо», - отвечал и всё. Ну интерес наш угас, мы себе развлекаемся, он себе. И вот в один день он как завопит: «На помощь, человек тонет!» Обвязался этой своей верёвкой да в воду нырнул. Мы глядь по сторонам – вроде никто не кричит. Не знали тогда, что, если тонешь не до криков: вода в рот сразу попадёт, захлебнёшься. Остаётся только барахтаться и надеяться, что люди на пляже заметят. Взрослые прибежали, по сторонам смотрят, ничего понять не могут. Уже за Тимофеем лезть собираются, а тут он сам у пирса выныривает, по верёвке карабкается, а ногами обмякшее тело Тани сжимает. Ну ему помогли, вытащили из воды, девочку только чуть приподняли, надавили на грудь, изо рта вода ручейком вытекла, сама она закашлялась и в себя пришла. С того самого дня Таня с Тимой неразлучными стали. Мы с семьёй из того района переехали, но я с некоторыми ребятами связь поддерживал и узнал, что эта парочка уже на первом курсе поженилась и обзавелась детьми.

- Бестолковая история какая-то, - пробурчала Саша. – Какая связь с дедком из начала истории, к чему ты вообще про кладбище рассказывал.

- Если ты и в семейной жизни будешь такой же нетерпеливой, то я подаю на добрачный развод, - Гена подмигнул мне. – Повстречался я с Тимофеем в начале девяностых на рынке. Мы узнали друг друга, разговорились. Беседа так хороша шла, что мы решили вместе посидеть в блинной. Само собой, разговор зашёл за этот случай. Говорю: «Ну ты, конечно, дал тогда. Как будто знал, что Таня тонуть будет». А он отвечает: «Да, знал». Спрашиваю, откуда. Он и отвечает: помнишь в тот день, когда белый дед с кладбища вышел и Таню звал. Я, говорит, от него убегать не стал, в сторонке затаился. Вижу, он обратно на кладбище возвращается. Мне страшно стало, но за Таню я боялся сильнее. Чего это он её звал? Ну и решил я за ним проследить. А побрёл он на старое кладбище, прямо через заросли. Тут уж мне совсем страшно стало: вдруг как услышит мои шаги, развернётся да схватит? Но я всё равно пошёл за ним. Добрались мы до самого центра того кладбища, а там могильные камни огроменные, никогда таких не видел, а на одном из них сидит бабка, такая же белая, как и дед. Он к ней подходит и говорит: «Ушла она от нас, бабушка, с голыми руками я вернулся, когда уж забрать ея смогу, даже не знаю». А старуха отвечает: «Не бойся дедушка, скоро Танюша к нам сама пожалует. Летом этим двенадцатого июля на озеро пойдёт и утонет. Тогда-то мы ея и повстречаем». Дед обрадовался, а бабка хмурит лоб: «Ты кого за собой привёл, старый? Хватай скорее, пока нашу тайну не унёс». Тимофей не дурак, после этих слов наутёк бросился, но разговор запомнил. Знал, что если расскажет, никто ему не поверит. Поэтому и стал с верёвкой ходить и на бревне тренироваться вытаскивать утопающего. С Тани глаз не сводил, и как заметил, что она глубоко заплыла и на дно пошла, на выручку бросился. Хотите верьте, хотите нет. Я лично ему поверил.

- А лично я думаю, что ты всё только что сочинил, и никакого Тимофея никогда не было.

- Ну почему только что? – Гена ухмыльнулся. – Я ведь и заранее мог всё придумать.

А ведь и правда он мог придумать это заранее, чтобы подбодрить меня, показать, что иногда борьба с судьбой может закончиться и счастливо. Хорошая попытка, но верилось с трудом.

- Ладно, серьёзную заявку на победу я сделал, кто следующий? – спросил Гена.

Варя подняла руку, прокашлялась и заговорила:

- В детстве я часто ездила к прабабушке в деревню, и там подружилась с одной девочкой. Мы постоянно оставались друг у друга на ночевку. Ни её бабушка, ни моя прабабушка ничего против нашей дружбы не имели. Длилась она несколько лет, а стала затухать, когда я пошла в школу и потому в деревню приезжала только летом, с подругой общалась только по переписке. Почта тогда была бумажная, - Варя слабо улыбнулась. – Даже дико сейчас это представить… Когда вспоминаешь о таких вещах, начинаешь казаться себе дремучим стариком.

Все, находившиеся в круге огня согласно кивнули. Кроме Гены.

- Старпёры никак не привыкнут к гаджетам. Я как единственный представитель современной молодежи, осуждаю вас, - задорно прокомментировал он слова Вари.

Та улыбнулась шире, качнула головой и продолжила.

- Не помню, произошло всё это летом после первого класса, или после второго. Мы уже не так дружны, как раньше, но всё равно гостили друг у друга и болтали о всяком. И, значит, я задержалась у подруги допоздна, она предложила остаться с ночёвкой. Я без задней мысли согласилась. Не знала тогда ещё, что её бабушка заболела. Поэтому когда ночью проснулась от бормотания за стеной, подумал, что кому-то плохо. Встала с постели, подкралась к двери хозяйки и слушаю. А та нашептывает: убить-убить-убить-убить, - быстро-быстро проговорила Варя. – А потом как будто сама с собой спорит. Нет, говорит, сначала кожу спущу, а потом убью. Или в кипятке сварю. Но всё равно убью. Я эту бабушку знала, как самого доброго и отзывчивого человека. Думаю, с чего вдруг она такие вещи говорит. Тут кто-то мне руку на спину положил, я аж вскрикнула. Бабка тоже завизжала, а потом как засмеётся хриплым противным голосом, и снова своё: убить-убить-убить-убить-убить. Я оборачиваюсь, и вижу - это подруга подкралась. Ухмыляется и шепчет, что бабушка где-то с полгода такая. От возраста с ума сходит. Меня это сильно напугало, а вот подругу мою почему-то развеселило. В общем ту ночь я не спала, ворочалась с боку на бок, а как рассвело, подскочила и ни с кем не прощаясь домой побежала. Решила срезать через сад. А там из-за разросшихся деревьев темно как во время сумерек. Ну я темноты никогда не боялась, поэтому пошла смело. Сонная была, ноги заплетаются, глаза слипаются. Вдруг чувствую, по волосам что-то скользнуло. Не обратила внимания – может веточка какая, мало ли. А тут ещё запах вокруг ужасный, мухи кружатся. Ещё через пару шагов что-то по плечу скользнуло. Мягкое, влажное. Я глаза разлепила и вижу щенок висит. Вокруг шеи шнурок обмотали и повесили. А чуть дальше кошка дохлая, так же повешена, а по моей голове хвост её скользнул. Я как заору! И тут совсем близко крик слышу: «Кто такая? Бесноватая! Ну так я тебя сейчас отхлестаю и повешу!» Смотрю – из-за кустов выбегает старая хозяйка с прыгалкой в руках и собирается меня высечь. Тут уж от сна и следа не осталась, я бросилась наутёк, домой прибежала, дверь за собой заперла, стою, жадно ртом воздух хватаю, слышу, моя прабабушка семенит. Увидела меня, за сердце схватилась, начала причитать: да где же ты была, внученька, да мы тут испереживались. Я ей сказала, что у подруги ночевала. Ты же, говорю, никогда против не была. Думала, говорю, догадаешься сама. Тут бабушка завздыхала, села на стульчик, подозвала меня к себе, на руки усадила и принялась рассказывать. Ты, говорит, деточка прости меня, старую дуру. Забыла я рассказать тебе, что бабы Нюры больше нет. Я ничего не поняла, спрашиваю, как же нет, когда она у себя в кровати спала. Уж живее всех живых была. Рассказывать, как она меня по саду гоняла, не стала. Бабушка со мной не соглашается. Нет, говорит. Бывает такое, что душа уходит раньше тела. Для души тело, что для нас одёжка. Врачи, конечно, придумали для этого всякие мудрёные слова, но то всё лишнее, непонятное. На самом же деле если душа раньше тела уходит, то от человека остаётся одна лишь бесхозная оболочка, и вот в эту оболочку стремиться вселиться всякая бестелесная тварь, которую на том свете не приняли. В бабу Нюру, вот, вселился дед Кнутик. Прабабушка его хорошо запомнила, потому что в детстве её он слыл самым злобным стариком на деревне. Человека кнутом мог без причины исполосовать, потому и прозвище такое получил. Животных не переносил, если кошка или собака к нему на участок забредала, он их сразу хватал и вешал у себя в саду, и всё грозился, что убьёт любого, кто ему перечить станет. А когда умирал, пообещал, что покоя жителям деревни не даст даже после смерти, так он их всех беспричинно ненавидел. Скажу честно, в историю бабушки я поверила. Ещё бы: она и про повешенных животных угадала, и про кнут совпало, просто вместо кнута сумасшедшая старуха ухватила прыгалку, и даже про угрозы убийством. Поэтому к подруге домой больше не ходила, ни тем летом, ни даже следующим, когда её бабушка умерла. А там и моей прабабушки не стало, в деревню я совсем перестала ездить. За годы этот случай из памяти подстёрся, стало казаться, что это что-то вроде детской А с вами такого насмотрелась, теперь и не знаю, что думать: а чем слова моей прабабушки об уходе души раньше тела убедительнее рассуждений врачей о слабоумии? Мне версия бабушки понятнее. А может одно другому и вовсе не противоречит?

На какое-то время вокруг костра воцарилась тишина. Каждый обдумывал слова Вари.

- Всегда было интересно, а почему мертвые всегда хотят навредить живым? – вдруг спросила Саша. – От зависти? Или есть какие-то глубинные причины?

- Кто его знает, может мёртвые не столько злонамерены, сколько хотят внимания, памяти, - заговорил Ярослав Борисович. – Дело было во второй половине семидесятых, мы с классом ездили куда-то на Кавказ, то ли Грузия, то ли Армения, тогда уж не разбирались, страна-то одна была. И нас водили на экскурсии по тамошним церквушкам. А я с детства никакую религию не переносил. Поэтому страсть как эти экскурсии не любил. Свечи горят, дышать нечем, запах неприятный. А некоторые рисунки меня откровенно пугали. Помню, изображения грешников в аду в кошмарах снились. Я ещё тогда думал, ну что же это за божья любовь такая, когда тебя обрекают на вечные муки? Больше на запугивание похоже. По этой причине я постоянно пытался ускользнуть с экскурсии и однажды заблудился. Пугливым парнем я никогда не был, поэтому смело шёл куда глаза глядят. Думал, если дорогу сам не найду, то к милиционеру подойду, он и поможет. В общем бреду я по городу, любуюсь непривычной глазу архитектурой и не замечаю, что народу вокруг всё меньше и меньше. Начинается спуск, а за ним пустырь. Ну я уж думал поворачивать назад, вдруг вижу внизу, на пеньке кто-то сидит, закутавшись в балахон. Любопытно стало, кто такой. Я с дуру решил спуститься. Когда уже подошёл почти вплотную вижу, человек в балахоне зашевелился и поворачивается в мою сторону. Тут-то я о своём решении сильно пожалел. Из-под капюшона на меня смотрел безглазый старик. Причем глаза его судя по всему были выжжены, так как там, где должны были быть брови остались следы от ожога. Лицо всё в струпьях, уши словно бы «стекали» по голове, одно опустилось в районе щеки, второе висело на лоскутках кожи. Я хотел закричать, но сдержался. Подумал – а вдруг человек больной просто? Для него такая реакция оскорбительна, а ему и так тяжело приходится. Поэтому крик сдержал, собирался уже незаметно уйти, тут вдруг старик рот открывает и громко стонет, а я вижу, что внутри вместо языка уродливый обрубок. Понимаю, что никакая это не болезнь, старика кто-то пытал! Что делать не знаю, поэтому просто дёру дал. Бегу обратно в гору и замечаю, что это не та дорога, по которой я спускался. Там по сторонам росло много кустов, а здесь лишь серо-чёрная земля, будто бы покрытая пеплом. Да ещё пока ходил туда-сюда, небо затянуло, стало пасмурно, темно. Я странностям значения не придавал, искал взрослых. Да никто не попадался. Минут двадцать бродил, пока не вышел к той самой церкви, на экскурсию в которую нас и привезли. И вокруг ни души! Как такое может быть? Я подумал, может все на экскурсии, ну и тоже пошёл туда. Захожу, а внутри смрадит, на стенах чадят факелы, а у стен установлены койки. В них лежат изуродованные люди. Лица у всех красные, носы сплющенные, глаза мутные, а в уголках глаз гнойники. Пальцы у них на руках будто переломаны. Видно, что люди страдают, но их взгляды почему-то устремлены ко мне. Тут уж я совсем перепугался, разворачиваюсь бежать и вижу, что позади меня один из больных. Тянет ко мне свою уродливую, покрытую нарывами руку, прикасается к лицу, открывает рот и демонстрирует отрезанный язык. Что-то тщетно пытается сказать, а я весь дрожу, не в силах ни пошевелиться, ни закричать. Не знаю, сколько времени проходит, но больной меня отпускает. Я оборачиваюсь и вижу, что и остальные приходят в движение, бредут ко мне, тянут свои руки. Способность двигаться возвращается, я бросаюсь прочь из церкви, выбегаю наружу, мне в глаза бьёт яркий солнечный свет, на секунду ослепляет меня, а потом я с кем-то сталкиваюсь, падаю на пятую точку. Жмурюсь, а в воображении образ безглазого старика в балахоне, который вот-вот схватит меня и уже не отпустит. Тут вдруг слышу голос своего одноклассника. Ярик, говорит, а ты где был? Экскурсию стал нахваливать и между делом упомянул, что в средние века в эту церковь прокаженных свозили, прежде чем отправить в лепрозорий. Я это запомнил и как домой приехал, побежал в библиотеку и давай медицинские справочники искать. Нашёл описание болезни, читаю и понимаю: точно ведь, видел прокаженных! Но какая проказа в Армении семидесятых? Я с тех пор случай этот старался не вспоминать, но всякий раз, когда он вопреки желанию в памяти всплывал, мне казалось, что умершие там прокажённые просто хотели о себе напомнить. Хотя бы на мгновение прикоснуться к жизни, которой они лишились, умирая от жуткой болезни.

Ксения Станиславовна вздохнула, кивнула.

- А я вот в детстве часто со смертью сталкивалась и постоянно думала, почему мир устроен так, что мы умираем? Разве без этого нельзя было обойтись? Жили бы вечно, тогда и напоминать о себе не пришлось бы. От этих мыслей такая печаль временами накатывала…

- Нет беды беднее чем печаль, - отозвался Юра.

- Знакомая фраза, откуда? – спросил я, потому что слова Юры прозвучали так, будто были адресованы не Ксении Станиславовне, а мне.

- Бунин. Кажется, в «Жизни Арсеньева» какой-то персонаж это говорил, - ответил Юра.

- Тургенев, теперь Бунин, - театрально вздохнула Варя. – Ох, Юра-Юра, у тебя вкус ещё хуже, чем у Славика.

Шевелёв собирался что-то ответить, но Гена снова не предоставил ему такой возможности.

- Ребят, у нас тут серьёзное соревнование, поэтому не отвлекаемся. Кто следующий?

- Давайте я, - вызвалась Саша. – Вот только не знаю, о чём рассказать.

- Так расскажи про своего аргентинского мужа, - насмешливо предложил Гена. – А то ты из этой темы делаешь тайну, покрытую мраком.

- Ой, отстань! - отмахнулась Саша. – Тот брак был ошибкой, мне неприятно о нём рассказывать. Но вот о том, что случилось почти сразу после развода расскажу. Потому что, во-первых, история подходящая, а во-вторых, она мне здорово так вправила мозги. В общем, после развода я сильно переживала, а моя самая близкая аргентинская подружка Мартина предложила отправиться в поход в джунгли. И не по туристическим маршрутам, а прямо в глушь. Так сказать, оторваться от цивилизации и оказаться один на один с дикой природой. Скажу честно, я побаивалась, да и не знала, как подобные вещи регулируются в Аргентине законом. Знаете сколько штрафов за всякую ерунду я получала первое время? Гадала, а вдруг походы в джунгли запрещены? Но Мартина была лицензированным инструктором по выживанию – это называлось как-то по-другому, но смысл вы поняли – и она убедила меня, что всё будет классно. Ещё шутила, что меня приходится упрашивать отправиться в путешествие, за которое иностранные туристы готовы платить большие деньги. В общем, уболтала меня, и мы сорвались в джунгли. Поначалу всё шло классно, мне прямо нравилось. Мысли о разводе, обо всех финансовых вопросах с ним связанных сами собой выветрились из головы. Только ты и джунгли, всё как и говорила Мартина. Первые два дня мы не заходили слишком далеко. Максимум в двух-трёх часах пути от основных туристических маршрутов. Но меня прямо-таки будоражила мысль ощутить настоящую оторванность от цивилизации. И я предложила Мартине углубиться в джунгли. Она оказалась не меньшей авантюристской чем я и охотно согласилась. Потом всё шутила, что я сначала ехать не хотела, а теперь не упросишь вернуться. «Навсегда с тобой в джунглях останемся», - добавила тогда Мартина. Разговор был весёлый, поэтому фраза приобрела жуткие оттенки только после того, как случилось то, что случилось. Поэтому, наверное, и запомнилась. В общем, мы пошли глубже в джунгли. Вроде и должно быть страшно – мы в дне пути до ближайшего жилища, случись чего, могли рассчитывать только на себя. Ни медиков, ни полиции здесь не появится. Однако мысль эта не пугала, а скорее воодушевляла. Как подростка, впервые вырвавшегося из-под надзора строгих родителей и сразу попавшего на вечеринку к главному школьному заводиле. Мы прикинули, насколько нам хватит запасов еды и решили повернуть назад только тогда, когда запасов останется хватит на обратную дорогу. После очередной ночевки в глуши у Мартины пропал ботинок, но мы даже внимания этому не придали: у каждой была дополнительная пара обуви, в крайнем случае я могла отдать ей свою «запаску». Единственное, Мартина заподозрила, что к пропаже может быть причастен зверь, поэтому стала тщательнее выбирать места для ночёвки. Пока все попадавшиеся нам животные оказывались пугливыми, но нельзя было исключать, что какой-нибудь крупный хищник всё же решится напасть. В общем мы стали осторожнее, все вещи прятали в палатках, которые на ночь плотно закрывали. Однако это нам не помогло: на следующее утро напуганная Мартина разбудила меня. Кто-то проник к ней в палатку, вытащил её рюкзак и украл документы. «Такое мог сделать только человек!» - бледная, как сама смерь, сообщила она. До того момента мысль, что мы можем быть не единственными людьми в джунглях даже не приходила мне в голову. Но животные точно не могли забраться в палатку и бесшумно выкрасть только документы. Они бы растрепали рюкзак, разбросали бы всё вокруг. Вместо этого расстёгнутый рюкзак стоял прямо перед палаткой Мартины, вещи оттуда вытащены и аккуратно разложены. В нашем лагере явно кто-то был! Вот теперь пришла пора бояться. Я вспомнила фразу Мартины о том, что мы с ней останемся в джунглях навсегда, и теперь она приобрела совсем другой смысл. Фраза звучала как зловещее предсказание. Мы быстро собрались и отправились в обратный путь. Пока шли, Мартина нервно оглядывалась по сторонам и проводила инструктаж. Спать теперь предстояло по очереди. Из оружия у нас только ножи и две сигнальные ракеты. Если неизвестный одиночка, отбиться мы должны были. Но что, если за нами следили несколько мужчин? Что, если они как-то связаны с картелями и наркобизнесом? Признаюсь, историй о спрятанных в джунглях плантациях за время моего проживания в Латинской Америки я успела наслушаться, правда все они относились по большей части к северу континента, а не к югу. Но разве станешь обращать внимания на такие детали, когда до смерти напуган? Я уже представляла, как мы с Мартиной попадаем в плен к бойцам картеля. Развивать фантазию и думать о том, что они могли с нами сделать, не хотелось. Я отгоняла жуткие мысли как могла и просто шла следом за подругой. В тот день мы двигались без привалов, до самых сумерек, когда уже идти дальше стало невозможно. Поставили палатку, где пришлось, Мартина сказала, что второе дежурство сложнее первого, поэтому доверила мне дежурить первой. Я спорить не стала, она явно опытнее меня. Села у палатки, намереваясь не сомкнуть глаз. Держалась, как могла. Поначалу пугалась каждого шороха. Но за день так вымоталась, что чувство самосохранения притупилось, и я провалилась в глубокий сон. Проснулись мы утром. И я, и Мартина. Она принялась отчитывать меня, но почти сразу смягчилась, потому что за ночь ничего страшного не произошло. Наверное, преследователь просто отстал от нас, мы ведь вчера так много и долго шли. Пока собирались, немного успокоились, начали верить, что выберем живыми. А потом мы собрали палатку и обнаружили под ней ботинок Мартины. Тот самый, который считали пропавшим! Мартина ничего не сказала, но тактику мы изменили. Теперь днём мы сделали большой привал. Мартина легла спать, я с ракетницей в руках её сторожила. Вечером же место под лагерь выбирали долго. Когда поставили палатку, Мартина легла спать, строго наказав, чтобы ровно через полтора часа я её разбудила. «Если начнёшь засыпать, буди сразу!» Урок я усвоила, да и мысль о том, что кто-то подходил к нашей палатке, возможно забирался внутрь, прикасался к нашим вещам, а может быть и к нам самим, казалась настолько ужасной, что ползунок бдительности я выкрутила в ту ночь на максимум и вместо полутора часа дала её поспать два с половиной. Разбудила её, передала ракетницу и легла спать. Как назло, сон не шёл, хотя когда караулила, я чуть ли не на ногах засыпала. В общем, я с час прокрутилась прежде чем погрузилась в поверхностный сон с тревожными грёзами. Меня кто-то преследовал, грубо хватал, тащил в какую-то пещеру, потом душил, избивал… Жуткая ночь! Мартина разбудила меня около шести утра. Я предложила ей поспать, она отказалась. Сказала, что ночь прошла спокойно, но у неё было чувство, что кто-то из джунглей наблюдал за нами. Поэтому она выспится во время дневного привала, а сейчас нужно идти. Если всё будет хорошо, мы должны были выйти на туристическую тропинку ближе к вечеру. Там появится связь, а значит можно будет вызвать помощь. Двинулись в путь, шли часа четыре, вдруг слышу, сзади какой-то шум. Оборачиваюсь, а там человек в лохмотьях, буквально в десятке шагов от нас. Я заорала, дремавшая прямо на ходу Мартина выхватила ракетницу и выстрелила наобум. Человек испугался и убежал в джунгли. А у нас остался только один заряд для ракетницы. Мартина снова принялась меня отчитывать, но в этот раз я огрызалась - надоело быть девочкой для битья! Моим словам она не поверила, сказала, что я спутала животное с человеком, я же потребовала отдать ракетницу и, настояв на том, чтобы пройти ещё хотя бы два-три километра – оставаться там я боялась, наш преследователь мог снова объявиться – я заставила Мартину лечь спать. И пока она спала, я натерпелась страха на всю оставшуюся жизнь. То там то здесь мне мерещилась фигура в лохмотьях. Причём она утрачивала человеческие очертания и всё больше походила на какое-то сверхъестественное, инфернальное создание. Я вспомнила дядины наставления о защитных свойствах круга, достала свой ножик и, воткнув лезвие в мягкую почву, очертила место привала. На душе стало немного спокойней. Мартины проспала два часа, после чего мы отправились в путь и уже в потёмках добрались до туристического маршрута. Здесь нам удалось связаться со спасателями, они приехали за нами на внедорожнике и увезли. Когда рассказали им обо всём, они переглянулись между собой. «Вы сумасшедшие? – отругал нас один из них. – Две женщины на неизвестном маршруте! Знаете, сколько таких в джунглях безвозвратно пропадает?» Это были справедливые слова, поэтому я молча принимала заслуженную «награду», Мартина же нет-нет да и оговаривалась – всё-таки она считала себя специалисткой в вопросах выживания. На том бы история и кончилась, да вот только через два месяца Мартина позвонила мне и пригласила к себе. Когда я приехала, то встретила подругу заплаканной. Она проводила меня на кухню и ткнула пальцем на стол: там лежало два конверта – в одном пропавшие документы, а в другом фотографии. Наши с ней! Тот человек, он заходил в нашу палатку, стоял прямо над нами и снимал! Там были снимки наших лиц крупным планом, так близко он подобрался. А в самом низу лежала записка. «Будьте осторожны! Я люблю только смотреть, но некоторым нравится действовать!» - гласила она. В итоге и я, и Мартина сменили место жительства. И со всей этой вознёй о разводе я совершенно забыла, - закончила Саша, тяжело вздохнув.

- Кошмар! – воскликнула Варя. – Я бы никогда на такой поход не решилась!

- Я бы тоже, потому и говорю, что он вправил мне мозги. Я поняла, что от прошлого не надо убегать, его нужно принять. А настоящим распорядиться так, чтобы получить желаемое будущее, - ответила Саша.

- А если не получится? – спросил Юра. – Не всё ведь в жизни зависит от нас.

- Не если, а когда, - хохотнул Гена. – Когда не получится, будущее станет прошлым, которое нужно принять. Так что рецептик беспроигрышный, - на этот раз Жеваков подмигнул Саше.

Я же в очередной раз поймал себя на мысли, что разговор моих друзей словно бы был адресован мне. Может они всё это подстроили? Глупость! Просто я ищу выход и не могу его найти, поэтому приходится искать подсказку в чужих словах.

- Ксения Станиславовна и Юра, остались только вы, - между тем произнёс Гена.

- Моя история похожа на Сашину, там тоже про поход в лес. Пусть Юра первым рассказывает, - предложила Ксения Станиславовна.

- А мою козырную историю вы все знаете, - сказал Юра, сославшись на своё «приключение» в больничке. – Могу пересказать историю моей преподавательницы французского.

- Ты брал уроки французского? – заинтересовалась Варя.

- Да, когда жил в Москве. Предстояло лететь во Францию по работе, хотел хоть немного язык выучить. С официантами, наверное, даже сейчас поговорить смогу. Так вот, моя преподавательница, Наталья Михайловна, рассказывала, как в детстве со своим братом Николаем они прогнали каких-то чудовищ с полей. Я пытаюсь вспомнить детали, но кроме невидимых котят ничего в голову не приходит. Поэтому, наверное, расскажу вам про мост. У меня всегда была склонность к поискам чего-то паранормального. И когда я только начинал заниматься журналистикой, меня прямо тянуло в эту тему. Я не жалел своего времени, рылся в архивах, искал какие-то загадочные истории. И как-то нарвался на легенду о том, что в древности был обычай прежде чем поставить мост, казнить разбойника и зарыть его труп в основание. Считалось, что дух разбойника ради искупления своей вины будет мост от лихого люда защищать. Запомнилась мне легенда, я даже стал про местные мосты читать, и один из них привлёк моё внимание. Строили его в начале двадцатого века, когда суеверные варварские обычаи человечество переросло. Но в архивах сохранилась информация о конфликтах среди рабочих, и возможной гибели одного из них. Якобы он приворовывал у остальных, его поколотили, да сил не рассчитали и забили насмерть. А чтобы перед законом не отвечать, прямо в фундамент бросили и дело с концом. На все вопросы отвечали, что тот ушёл, а куда – никто не знает.

- Дай угадаю – мы сидим прямо на этом мосту? – вздохнув, спросила Варя.

Юра улыбнулся, кивнул.

- Но история не в этом. Я когда в девяностые начинал статейки клепать, всё также тянулся к мистике. С примесью криминала, тогда без этого никак. А тут слухи о новом серийном маньяке появились. Две девочки-подростка спускались на велосипедах прямо к этому самому мосту. У переулка, что ведёт к лесу – мы прямо через него сюда прошли - они спешились. Идут, значит, а в проходе мужик сидит. Не понравился им. Хмурной какой-то, не по-доброму смотрит на них. Они даже повернуть назад хотели. Но та, что побойчее, настояла идти. Мужик место им уступил и вроде как внимания не обращает. Ну они прошли мимо, сели на велосипеды и уже собирались по лесу начать кататься, как вдруг мужик разворачивается, скалится и бросается на них. Они перепугались, поехали скорее, да в лесу не разогнаться, а он быстрый, рычит, гонится. Людей вокруг как назло никого нет, зови на помощь, не зови – толку нет. Чтобы оторваться, поехали по самой хорошей тропинке, а она их прямо на мост вывела, - Юра показал в другой конец моста, - а там обрыв! И на краю ещё один мужик стоит. Одет старомодно, весь грязный, словно из-под земли выбирался, небритый, нечёсаный, вонючий. Они назад, а им дорогу их преследователь перегородил, улыбается, руки тянет. Тот, что на краю стоял, тоже идёт. Подруги завизжали, начали умолять, чтобы их не трогали. Первый одну за ногу схватил и к себе подтаскивает, она отбиваться пытается, да ничего у неё не выходит. А второй мимо прошёл и первого как стукнет, что у него искры из глаз посыпались. Сцепились они и давай драться. Подруги не будь дурами смотались, обо всём родителям рассказали. В милицию обратились, но те, разумеется, никого не нашли. Я эту историю от одного опера услышал, дай, думаю с девочками схожу поговорю. Помнил же, что вроде как под этим мостом покойник лежит, вдруг он девчонок и защитил. Нашёл родительницу, она словоохотливой оказалась. Мой знакомый опер не все детали знал. Оказалось, что спустя какое-то время дочка к матери прибежала испуганной и позвала на кладбище. Подвела к одной могиле, на портретик пальцем тычет и говорит: «Это он! Он за нами гнался, мама!» Родительница её разубеждать стала, дочка на своём стоит. Мать согласилась проводить меня к той могиле, я данные покойника записал и в администрации кладбища выяснил, кто он такой. Жил этот человек, оказывается, в этом районе. И умер не своей смертью, кто-то его в лесу убил, так и не выяснили кто. Девочки, разумеется, ничего об этом знать не могли. Вот и выходит, что у моста обитает два мертвеца: один, который мост охраняет, а второй, который на людей нападает. И между собой они враждуют. А девочки стали случайными свидетелями этой вражды. Я, кстати, даже опубликовать эту историю сумел в местной газете. Под псевдонимом, разумеется.

- А почему под псевдонимом? – усмехнулся Гена. – Разве журналисты не должны нести людям правду о привидениях, обитающих в местных лесах?

- Может и так, но если бы я такие статьи без псевдонима публиковал, то работы в Москве мне не видать, - ответил Юра.

- А мораль-то в чём? – спросил Ярослав Борисович.

- Морали никакой, - запросто ответил Юра. – Скорее напоминание о том, что иногда сверхъестественное проявляет себя так, что ты даже не поймёшь, когда стал свидетелем чего-то неординарного. Не попадись девочке могила того, кто на них напал, откуда б она знала, что столкнулась с мертвецом?

- Ну, - протянул Ярослав Борисович, - ребёнок и спутать мог. Да и про второго мужика у тебя одни догадки. Может два собутыльника не поладили да подрались, а подружки себе нафантазировали всякие. Ты к их фантазиям ещё кой-чего добавил…

- Это и называется журналистика, - хохотнул Юра.

Мы все улыбнулись, а потом стало тихо. Немного помолчали – никогда ещё мне не было так приятно молчать – и заговорила Ксения Станиславовна:

- Где-то в середине осени восемьдесят третьего в лесах Ленинградской области пропала мать с двумя детьми. Поиски начали только на третий день. Мертвую мать нашли через сутки, а вот куда дети пропали никто не знал. Где-то неделю искали и сказали, что продолжать поисковые мероприятия смысла нет, детей точно мертвы. У отца семейства паника. Скандалит, требует продолжать поиски. Его никто не слушает. И тогда он обращается к моему папе, - Ксения Станиславовна вздохнула. – Не помню, как они познакомились, но папа помочь согласился. Тем более что только в Ленинграде он не боялся видеться со мной подолгу, поэтому даже рад был отправиться в лесной поход, где мог бы поговорить со мной по душам. Я поначалу думала, что только ради этого он и затеял поиски: если уж поисковые группы не справились, то куда уж нам с ним. Но когда приехал дядя Ваня… Ты его наверняка знала, Саша.

- Даже я его видел, - отозвался я. – Правда, когда он умер. Вы же об Иване Трофимовиче?

Ксения Станиславовна кивнула.

- Не знаю, я его всегда побаивалась, - ответила Саша. – Ещё эти два сросшихся пальца на левой руке… бррр. Да и человеком он был очень серьёзным, строгим, замкнутым даже.

- Я его знала с другой стороны. Как отзывчивого и порядочного человека. Папа говорил, что в молодости дядя Ваня влюбился в девушку сильно моложе его, а та его ухаживания отвергла. Это дядю Ваню сильно ранило. А потом ещё узнал, что потомственный ведьмак, так и вовсе дал слово никогда не жениться. Поэтому, наверное, и отгородился от остальных людей невидимой стеной холодности. Но если кому-то удавалось сделать под неё подкоп, можно было узнать совсем другого человека… Что-то меня не туда занесло, вернусь к истории. Раз папа позвал дядю Ваню, я заключила, что мы будем искать пропавших детей всерьёз. Я уже знала, что дядя Ваня ведьмак, но с момента исчезновения прошло дней восемь-десять. Тут уж даже чудо не поможет… Как бы то ни было, мы втроём отправились в поход. Папа уже разузнал, где нашли тело матери, туда нас и привёл. Дядя Ваня стал ходить по окрестностям, щурился, хмурился. Лицо сделалось неприятным, нос заострился, глаза словно бы заволокло пеленой. Казалось, будто он находится сразу в двух местах: мире живых и мире мёртвых. И вот спустя какое-то время он замер на месте, тяжело выдохнул и кивнул. «Да, - произнёс он, - чувствую её. Здесь она погибла. Замерзла ночью. Она шла за помощью. Детей спрятала. Но далеко отсюда. Что-то похожее на землянку. Там было тепло и сыро, но есть нечего. Последние её мысли были о детях». Папа спросил, могли ли дети выжить. Дядь Ваня только пожал плечами. Запасов еды у них не было, воду можно было ухитриться собрать, но старшему мальчишке восемь лет, а младшему шесть. «Я попытаюсь их отыскать по следу матери, - добавил дядя Ваня. – За мертвым тянется что-то липкое, неприятное. Вы этого не почувствуете, а вот я могу. Но вряд ли мы найдём детей на том же месте, где она их оставила. Они наверняка уже ушли и умерли». Папа расстроился, но всё-таки настоял на том, чтобы мы попробовали. Рвался идти сразу, но дядя Ваня твёрдо отказал, сказал, что в путь отправимся по утру. Лагерь разбили прямо в лесу, вечером пожарили картошку, но разговор не клеился. Папа был мрачный, дядь Ваню день вымотал, и он почти сразу лёг спать. В какой-то момент я осталась у костра одна и любовалась пламенем, разбрасывающим мелкие искорки во все стороны. На душе было погано. Я представляла, как завтра мы набредём на трупики двух замерзших детишек, гадала, почему мать не дождалась мужа и в одиночку отправилась в лес осенью, когда погода так переменчива, а ещё думала о том, что ждёт в будущем меня, обречённую на вечное одиночество. Когда мысли стали невыносимыми, я затушила костёр и отправилась в палатку спать. В путь отправились рано поутру. Погода была мерзкой – моросил мелкий дождик, небо хмурилось, будто не одобряло нашу затею. По дяде Ване было видно, как ему трудно идти по этому следу. Он был весь красный, потел, несмотря на осеннюю прохладу, но всё равно шёл. Папа несколько раз предлагал сделать перевал, но дядь Ваня отказывался. «Либо найдём их сегодня, либо никогда, - отвечал он. – След совсем слабый, много времени прошло. Мы сами рискуем заблудиться, Стас». Папе ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот, ближе к полудню мы набрели на овраг. Внизу стоял туман, доносился шум бегущей речки. На краю оврага росло огромное дерево с мощной корневой системой. Земля под ним обвалилась, часть корней уже торчало наружу, образуя своего рода навес, а под ними папа заметил двух мальчишек! Они залезли поглубже, измазались в грязи, но были живы! Мы поверить не могли в такое чудо, достали детей, стали их отогревать, дядя Ваня угощал их чаем из термоса. Ребятки были до смерти напуганы, но постепенно приходили в себя.

- Удивительно! – произнесла Варя. – Никогда бы не подумала, что дети смогут столько прожить в лесу.

- Это не конец истории. Дядь Ваня сильно нервничал, - продолжила Ксения Станиславовна, – предлагал папе взять детей на руки и нести их к нашему лагерю, потому что мы рисковали застрять здесь на ночь. Папа в принципе был согласен, но всякий раз, когда кто-то из нас брал детей на руки, те начинали визжать, а выяснить толком, что случилось, не удавалось – дети будто бы разучились разговаривать. Где-то полтора часа мы приводили их в чувства. Наконец, старший заговорил. Папа стал объяснять ему, что нужно идти как можно скорее, иначе все мы могли погибнуть. Но мальчишка отказался. «Нельзя, - пропищал он своим цыплячьим голоском, - мама вернётся, тогда и пойдём». Мы втроём переглянулись. Как сказать ребёнку, что его мама умерла, пытаясь их спасти. Папа попробовал хитрить, мол, давайте уходить, а ваша мама нас догонит. «Нет, не догонит! – стал спорить мальчишка. – Она теперь только ночью приходит. Ягоды нам приносит и воду. А ещё запрещает нам уходить, говорит, здесь ждать, за нами прийти должны». Мать мальчиков умерла неделю назад, как она могла приносить им хоть что-то? Дядя Ваня даже уточнил у него, когда мама в последний раз приходила. А мальчишка отвечает, что этой ночью. Тогда папа снова схитрил, и сказал, что нам-то про детей их мама и рассказывала. На эту хитрость мальчишки купились, так мы их и вывели из лесу. Конечно, списать слова малыша можно было на фантазию, путаницу во времени, галлюцинацию. Только не сходилось кое-что. Врачи, которые осматривали мальчиков, не нашли у тех никаких признаков истощения или обезвоживания. Дети были напуганы, замерзли немного, хотя в корнях дерева им удалось согреться. Но в остальном они были полностью здоровы. Как это возможно, если мальчишки больше недели просидели в одиночестве у оврага?

- Жуть! – заключила Варя. – Хорошо хоть дети спаслись.

- Выходит, даже мертвые пытаются спорить с судьбой, - медленно произнесла Саша. – Дети ведь были обречены, но мать их не бросила даже после смерти…

И снова фраза, словно бы обращённая ко мне. Действительно было над чем подумать.

Воцарилась тишина. Внизу тихонько плескалась речка, ночные птички время от времени перекрикивались, издалека доносился писклявый лай скандальной собаки. Костёр давно догорел, угли едва тлели. Мы сидели и мёрзли, но уходить не хотелось. Все присутствующие чувствовали, что это мгновение неповторимо, хотели растянуть его хоть ненамного, прежде чем спрятать в сокровищнице памяти и время от времени возвращаться к нему.

- Ладно, ребят, давайте собираться, - я сдался первым.

- Так кто победил? – спросила Варя.

- Все истории отличные, победила дружба, - я решил уклониться от навязанных мне судейских обязательств.

- Нет-нет, ты так просто не соскочишь, - засмеялась Варя. – Ты должен доказать остальным, что у тебя плохой вкус и назвать победителем авторам самой плохой истории!

- Так он и не соскакивает, - вмешался в разговор Гена. – Я победил. Дружба – мой ник в интернете и Славик это знает.

- Что за дурацкий ник – «Дружба»? – с улыбкой спросила Саша.

- То есть по поводу имени Слава у тебя таких вопросов не возникает? – отшутился Гена.

- Ребят, - прервала ребяческий разговор Ксения Станиславовна, мечтательно смотревшая на восток, - смотрите, восход!

Мы на мгновение замерли и устремили свои взгляды туда же, куда и она. Яркая полоска на горизонте, сумерки растворяются, наступает утро. Красиво!

Тут вдруг Гена отхлебнул из бутылки с шампанским, передал её Саше, встал, вышел на середину моста, с мальчишеским задором посмотрел на оранжево-алую полоску на горизонте, приставил руки к губам на подобие громкоговорителя и загорланил:

- Выпуск тысяча девятьсот девяносто третьего лучшие!

Саша хохотнула, тоже глотнула шампанского, поднялась и закричала:

- Самые лучшие!

После чего поцеловала Гену. Я непроизвольно улыбнулся и на какое-то мгновение в лучах восходящего солнца действительно увидел семнадцатилетних юношу и девушку, по уши влюблённых друг в друга.

- И самые слюнявые! – звонким криком отозвался Юра. – А вот выпуск восемьдесят восьмого самые крутые!

Варя театрально закатила глаза вверх и достаточно громко, чтобы все вокруг слышали, но достаточно тихо, чтобы больше не слышал никто проговорила:

- А выпуск две тысячи первого самые умные! Нам хватает ума не орать на рассвете и не мешать людям спать.

- Зануда! Фуу! – только теперь Гена оторвался от уст Саши замахал сжатой в кулак ладонью с оттопыренным вниз большим пальцем.

- В таком случае выпуск восьмидесятого самые скромные, - неожиданно добавил разулыбавшийся Ярослав Борисович – человек, улыбку которого я меньше всего ожидал увидеть.

Посмотрел в сторону Ксении Станиславовны – она тоже улыбалось. И в этот момент ко мне вдруг пришло осознание – всё, что я пережил, было не зря. И чем бы дело не кончилось, какие бы испытания и потери не ждали меня впереди, ради одного только сегодняшнего рассвета, ради улыбки и смеха моих друзей, ради того тихого, незаметного восторга, растекавшегося в моей душе подобно лучам восходящего солнца, освещавшим окрестности после непроглядно-тёмной ночи, стоило пройти весь этот путь и не один раз, а пусть даже миллион! А ведь сегодняшний рассвет был не единственным радостным событием в моей жизни! В итоге Гена оказался прав – выбраться на природу было правильным решением, которое действительно помогло мне прийти в чувства.

Мы собрались, и возвращались назад в приподнятом настроении. Перешептывались друг с другом, вели себя, прямо как школьники. И это было замечательно! Что могло испортить столько замечательное утро?

Когда спускался с пригорка, я заметил, что у меня развязался шнурок. Чуть задержался, чтобы поправить его, как вдруг кусты у основания моста затрещали и оттуда выпрыгнул человек. В руках у него нож! Будучи расслабленным и слегка выпившим, я не успел отреагировать должным образом, выставил перед собой руку, отшатнулся, почувствовал, как ладонь обожгло ударом лезвия, потекла кровь. Не было времени обращать на это внимания, я попытался отбежать от нападавшего, но наступил на всё ещё незатянутый шнурок, упал, неуклюже растянувшись на земле, и увидел, как неизвестный бросается на меня, намереваясь ударить в самое сердце. И нет больше покровительства Морены, много раз оберегавшей меня от неминуемой смерти. В этот момент как никогда отчетливо я понял, что мне конец…

От автора