За всё хорошее, против всего плохого

Меня называли диктатором. Это удобное слово — короткое, как выстрел, и оно освобождает людей от необходимости думать.

Я пришёл к людям не с пушками. То есть, поначалу да, с пушками и гвардейцами. Иначе не получалось.

А потом я пришёл с тетрадкой. Двенадцать листов в клетку с таблицей умножения на обложке. В ней был не список врагов — список профессий врагов. Поэтому я не взял тетрадку в линейку, на её обложке был текст нашего гимна. Хороший текст у гимна, не для них.

Юристы.

Врачи.

Учителя.

Ушло три листа моей тетрадки, по заголовку и по целой странице для их объяснений.

Когда объявили первые аресты, улица выдохнула с облегчением. Люди рады, когда забирают не их. А особенно когда забирают «уважаемых». Традиционно числящихся самыми гуманными. Которым все покорно платят за гуманность. Чем больше платят, тем больше ненавидят. Но упорно покупают эту иллюзию.

Юристы шли молча. Они поняли первыми: аргументы закончились. Закон силён, только пока кто-то верит, что он выше человека. Я просто убрал эту иллюзию. Самые расторопные шептали, что всегда были против внутренне. Я верил. Внутренне мы все — герои сопротивления.

Врачи кричали. Не от страха — от оскорбления.

— Мы спасаем жизни!

— Чьи? — спрашивал я.

Они не любили этот вопрос.

Никто не любит, когда его профессия перестаёт быть абстрактным добром и становится статистикой.

Учителя держались дольше всех. Говорили красиво, с примерами. Объясняли, что без них рухнет будущее.

Я согласился.

— Именно поэтому вы здесь.

Тюрьмы не переполнились. Нужны не массы, а правильный подбор и распределение.

Юристы быстро нашли себе применение. Камера — тоже пространство права. Они делили нары, время, чужую вину. Писали жалобы. Теперь — друг на друга.

Врачи лечили. Без отчётов, без комиссий. Впервые за годы смотрели пациентам в глаза дольше трёх секунд. Иногда мне казалось, тюрьма сделала из них лучших врачей, чем свобода.

Учителя стали проблемой.

Они начали уроки сами. Без программы. Но скоро стали проводить уроки между собой, ведь за обучение ненужному можно получить в лоб от грубого сокамерника. Если только в лоб...

Они спорили, вырезали из истории лозунги, оставляя факты и боль. Они учили не соглашаться. И думать.

Я понял ошибку слишком поздно.

Меня часто спрашивают, жалею ли я.

Нет.

Я понял главное: люди боятся не насилия. Люди боятся ответственности без оправдания.

Юрист без закона.

Врач без системы.

Учитель без методички.

Вот где начинается настоящий ужас.

Там уже нельзя сказать: «Так принято», «Таков приказ», «Я всего лишь выполнял».

Остаётся только: «Это сделал я».

В главном-то я не ошибся. Я сделал то, на что другие не решились.

Юристы — не потому что защищали режим. А потому что делали его вечным. Они переживали флаги, гимны, вождей. Они всегда знали, как назвать подлость иначе: «временная мера», «правоприменительная практика».

Ни один из их текстов не содержал слов «это зло».

Все писали: «это допустимо».

Это слово и убивает страны.

Врачи давно привыкли решать, кто достоин их усилий. Очереди, квоты, возраст, «социальная значимость». Они называли это триажом, я — отбором. Разница лишь в честности терминов.

Когда я спросил главного хирурга, почему не оперировали определённую категорию при старом режиме, он не сказал «потому что приказали».

Он сказал:

— Это было рационально.

Вот тогда я понял: он опаснее любого палача.

Палач знает, что делает зло.

Рациональный врач уверен, что делает добро.

Учителям я дал шанс. Сказал:

— Учите думать. Не учите верить.

Они кивнули.

А на следующий день продолжили учить правильные ответы. Когда им прислали методички с новыми правильными ответами, они стали учить им и ставить двойки за ответы по-старому.

Они говорили о свободе так, будто она всегда где-то потом. О справедливости — как о теме для дискуссии, но не для действия. Они вырастили поколения, которые знают, что зло — плохо, но никогда не знают, когда встать и сказать «нет».

Эксперимент был прост: очистка понятий.

Юрист без закона либо становится человеком, либо ломается.

Врач без системы либо лечит, либо признаёт, что давно торгует чужим здоровьм.

Учитель без программы либо учит истине, либо понимает, что сам её не знает, и идёт учиться.

Многие не выдержали.

Это не моя вина. Я не заставлял их быть теми, кем они оказались. Я просто убрал оправдания.

Страна стала чище. Не счастливее. Не добрее. Чище.

Законы — короче. Медицина — грубее, но честнее. Школы — тише. В них стало меньше слов и больше вопросов.

Людям это не понравилось.

Они хотели обратно — ту самую гуманность, где можно быть соучастником и не чувствовать вины.

Когда меня судили, обвинение было простым:

— Вы разрушили институты.

Я ответил:

— Нет. Я показал, что у них внутри.

Судья был юристом.

Эксперты — врачами.

Комиссия — из учителей.

Приговор был предсказуем.

Сегодня мне сообщили имя палача. Зачем? В этой профессии имена не задерживаются.

Забавно: я пересажал тех, кто прятался за гуманность, а умру от руки того, кто никогда за неё не прятался.

Палач — единственный честный человек в этой системе.

Он не говорит о законе. Не рассуждает о пользе. Не воспитывает будущее.

Он знает: приказали — выполнит. И не станет утверждать, что делает добро.

Я уважаю такую ясность.

Юрист сказал бы: «Исполнение приговора».

Врач — «необратимый процесс».

Учитель — «историческая необходимость».

Палач скажет:

— Пора.

И будет прав.

Он — последний элемент цепи, который не притворяется первым. Контрольная группа человечества. Если исчезают они — значит, ложь победила окончательно.

Я встану сам. Не из гордости — чтобы он не помогал.

Он сделает шаг вперёд. Ровно, без злобы. Как врач к операционному столу — только честнее.

В этот момент я пойму, что эксперимент завершён.

Все остальные профессии пытались доказать, что они нужны, чтобы мир был лучше.

Палач никогда не говорил, что мир станет лучше.

Он лишь делал его последовательным.

И вот моё последнее прозрение, которое уже ничего не изменит.

Самый опасный человек — не тот, кто знает, что творит зло.

Самый опасный — тот, кто уверен, что не творит его вовсе.

Дверь камеры открывается.

Здравствуйте, господин палач...

А ведь мы на параллельных потоках учились. Кафедра СС? Ну да, систем связи, ее потом переименовали. А я на РТ...

Хорошо, не отвлекаю. Работайте, коллега.